Эмиль Мишель Чоран. Горькие силлогизмы


Чтобы посмотреть этот PDF файл с форматированием и разметкой, скачайте его и откройте на своем компьютере.
KbhjZgWF

K=hjvdb_kbeeh]bafuWfbevFbr_evKbhjZgi_jknj:==heh\bghcGbdblbgZ


F:e]hjblfWdk
-
fh
2008.


k


Nbehkhnkdbc[_klk_ee_j 

ISBN

978
-
5
-
699
-
31116
-
3

ba\_klghckl_i_gbhlfjZqguofuke_ckiZkZ_l[eZ]hihemqgh_

kh
klhygb_^_e\h[s_kl\_b\_jZ\ijh]j_kk
GZijhlb\djZoiZjeZf_glZjbafZbkeZ[hklveb[_jZevgh
-
^_fhdjZlbq_kdh]hj_`bfZmdj_ieyxlm]jZ`^Zghkh[_gghm
bgl_eeb]_gpbbdhfie_dkgZpbhgZevghcg_iheghp_gghklb

wlbomkeh\byoZjo_lbijhfZglbq_kdh]hfure_gby

^h\hevghq_ldhgZdeZ^u\Z_lkygZfbjh\haaj_gb_g_\_jb_\
khpbZevgucijhfure_gguciheblbq_kdbcbgZmqgucijh]j_kkh[mkeh\eb\Z_ljZahqZjh\Zgb_\kh\j_
f_gghf
h[s_kl\_b\_^_ldjZahqZjh\Zgbx\q_eh\_d_Hlkx^ZgZkljh_gb_[_agZ^_`ghklbhlqZygbydhkfbq_k
dbc
i_kkbfbaffbjh\Zykdhj[v

I_kkbfbklbq_kdZynbehkhnbyWFKbhjZgZ\hkgh\guok\hboiZjZ
f_ljZoijh^he`Z_lljZ^bpbxGbpr_Ih`Zemc
hg_^bgkl\_ggucihke_Gbpr_nbehkhndhlhjuc\bjlmhagh\eZ^__lbkdmkkl\hfZnhjbafZDZdbGbpr_hg
nbehkhnkl\m_li
hwlbq_kdbGhh^gh\j_f_gghbihe_fbq_
kdbmg_]hdZdbmGbpr_\k_njZauihe_fbqgub\ky_]h
fukev^bZe_dlb
q_kdbijhlb\hj_qb\Z

L\hjq_kl\hKbhjZgZgZkd\havZglbfhgheh]bqghbZglb^h]fZlbqghDg_fmdZddgbh^ghfm^jm]hfmnbehkhnm
ijbf_gbfh\ukdZau\Z
gb_IheyZe_jbKZfu_agZqbl_evgu_fukeb


wlhl_dhlhju_ijhlb\hj_qZlgZ
rbf
qm\kl\Zf

�MD 
-
 ;;D NjZ


I_j_\h^knjZgpmakdh]h

:==heh\bghcGbdblbgZHHH:e]hjblf
-
Dgb]ZHHHBa^Zl_evkl\hWdkfh

ISBN

978
-
5
-
699
-
AR[
-
A


IJ?�BKEHB?


NjZgpmakdb_djblbdbihjhcgZ^_eyebQhjZgZkZfu
fb]jhfdbfbwibl_lZfb\iehlv^h\_ebqZcr_]hnjZg
pmakdh]h
ijhaZbdZgZrbo^g_cKlhev\ukhdZyhp_g
dZ_]hl\hjq_kl\Zg_fh`_lg_m^b\eylvhkh[_ggh_kebmq_klvqlhQhjZg[ue
jmfughfbghkljZgp_fhk\hb\rbfnjZgpmakdbcyaudm`_\ajhkeufH^gZdhnZdlhklZ_lkynZdlhfijb_oZ\\hNjZgpbx
QhjZgklZekZfhaZ[\_ggufkem`bl_e_fnjZgpmakdh]hyaudZbij_\jZlbeky\h^gh
]hbaemqrbonjZgpmakdboklbebklh\LZeZgl
QhjZgZ_]hhkljucmfhj
b]bgZevghklv_]hfure_gbyk^_eZeb_]hih
imeyjgufibkZl_e_fNjZgpbbihemqb\rbfhkh[h_
ijb
agZgb_\bgl_ee_dlmZevguodjm]ZoGZg_]hkkueZxlky_]hfgh]hpblbjmxlihlhfmqlh_]hl\hjq_kl\h


agZqbl_ev
gh_
y\e_gb_dZdkh\j_f_gghcnjZgpmakdhckeh\_kghklb
]Zdbkh\j_f_gghcnjZgpmakdhcnbehkhnbb

Bgl_j_kghqlh\k_j_^bg_
-
o]]dh]^ZQhjZg_s_g_^hklb]a_gblZk\h_ckeZ\ubhim[ebdh\Zeebrvih
eh\bgmba
gZibkZgguobf\hNjZgpbbdgb]ba\_klgZyZf_jbdZgkdZyibkZl_evgbpZbdmevlmjheh]Kvxa_gAhglZ]aZy\b
eZqlh\lhc\_l\b
km[t_dlb\ghcnbehkhnbb


Zg
lbkbkl_fghcebjbq_kdhcZnhjbklbqghc


dhlhjZykeZ\
gZbf_gZfbDv_jd_]hjZGbpr_
bl]_grl_cgZ\gZrb^gbdjmig_crbfy\ey_lkybf_gghQhjZg:wlh[he__q_f\_kdh_h[klhyl_evkl\h^_eZxs__
g_h[oh^bfufih
y\e_gb__]hdgb]gZjmkkdhfyaud_

WfbevFbr_evQhjZg KbhjZg jh^bekyZij_ey
]

\^_j_\g_JwrbgZjb[ebaKb[bm\k_fv_ijZ\h
keZ\gh]h
k\ys_ggbdZH[jZah\Zgb_hgihemqbekgZqZ
eZ\kj_^g_crdhe_ZaZl_fgZnbehkhnkdhfnZdmevl_l_
;moZj_klkdh]h
mgb\_jkbl_lZh\j_fymq_[uijhy\eyegZb[hevrbcbgl_j_kdgZke_^bxDv_jd_]hjZAbff_ey;_j]khgZGbpr_DZd
ijZ\behQhjZgmbfihgbjh\Zebnbehkhnuy\ey\rb_kyh^gh\j_f_gghbohjhrbfbibkZ
l_eyfbAbff_evih_]hkeh\ZfibkZe
ijhklhaZf_qZl_
ev
ghijbq_fhlebqZekyg_h[udgh\_gghykgufijhajZq
gufyaudhfqlhkg_fpZfbkemqZ_lkydjZcg_j_^dh
Ihwlhc`_ijbqbg_hg\ukhdhp_gbe;_j]khgZdhlhjuclh`_[uegZklhysbfibkZl_e_f?^bgkl\_gguc_]hmi
j_d\Z^j_k
;_j]khgZ[uek\yaZgkl_fqlhZ\l
hjFZl_
jbbbiZfylbfZeh\gbfZgbym^_eyeljZ]bqghklbkm
s_kl\h\Zgby


* * *


QlhdZkZ_lkykZfh]hQhjZgZlh\_]hkhagZgbbhsm
s_gb_ljZ]bqghklb`bagb[uehp_gljZevgufkkZfuojZggboe_lGZ
nhjfbjh\Zgb__]hi_kkbfbklbq_kdh]hfb
jh\hkijbylbyih\ebyehfg
h`_kl\hnZdlhjh\Ij_`^_\k_]h


jZgg__agZdhfkl\hkh
kf_jlvxMjh^bl_e_cQh
jZgZ[uekZ^jZkiheh`_ggucjy^hfkdeZ^[bs_f\kih
fbgZyh[wlhfnbehkhnhlf_qZeqlh^_lkdb_
]h^uijh
\_^_ggu_\lZdhfkhk_^kl\_^he`gh[ulvg_aZf_lghhdZ
aZebgZg_]hkbev
gh_\ebygb_Dh]^Zy[uefheh^ufy
^mfZehkf_jlbg_i_j_klZ\ZyWlh[uehdZdh_
-
lhgZ\Z
`^_gb_y^mfZehg_c^Z`_aZ_^hc;md\Zevgh\kyfhy`bagvijhl_dZeZ
ih^agZdhfkf_jlbKh\j_f_g_fwlZfukevhkeZ[eZghlZdbg_ihdbgmeZf_gyHgZi_j_klZ
eZ[ulv

fukevxghhklZeZkvfhbf
gZ\Z`^_gb_fBf_gghba
-
aZwlhcfukebhkf_jlbkh^ghcklhjhguhk\h[h`^Z\
r_cf_gyZk^jm]hc


iZjZebah\Z\r_cyg_
klZeijb
h[j_lZlvgbdZdhcijhn_kkbbDh]^Z\k_\j_fy^mfZ_rvhkf_jlbg_evaybf_lvijhn_kkbxIhwlhfm
-
lhybkl
Ze`blv
lZddZd`be


gZh[hqbg_ih^h[ghiZjZablm

Fh`_l[ulvihwlhfmQhjZgkqblZeqlh\nbehkh
nbb_klvlhevdhh^gZaZkem`b\ZxsZy\gbfZgbyijh[e_
fZ


wlh
ijh[e_fZkf_jlb


bqlhjZkkm`^Zlvhq_f
-
lh^jm]hf


agZqbll_jylv\j_fyh[gZjm`b\Zyk\h_g_\
_
jhylgh_e_]dhfukeb_
Ihwlhfmb\ebl_jZlmj__]h_^b
ghfure_ggbdZfbbmqbl_eyfbhdZau\Zebkvbf_gghl_ibkZl_ebijhreh]hmdhlhjuo\a]ey^u
gZwlb\_sbh
e
__
bebf_g__kh\iZ^Zeb
k_]hkh[kl\_ggufbEmdj_pbc;
hkxw;h^e_j


dlhemqr_q_fhgbihgyeiehlv
,
ihgyeik_qlh_klv\g_c]gbehklgh]hm`Zkgh]hkdZg^Zevgh]hwn_f_jgh]h"

�jm]bffhf_glhf^h[Z\b\rbffjZqguodjZkhd\fbjh\hkijbylb_nbehkhnZklZeh_]hkh[kl\_ggh_nbab
q_kdh_
g_a^hjh\v_bk\yaZggu_kgbfkljZ^Zgbyhdhlh
juohg]h\hjblhq_gvqZklh
Nbabq_kdZy[hevgZklhevdhZkkhpbbjm_lkym
QhjZgZk`bagvxqlhhg]hlh\ijbagZlvqlhg_`be\lhl^_gvdh]^Zg_kljZ^ZeBa^_kvhglh`_x\_lk_[_\mqbl_eyb
khh[sgbdbfukebl_e_cbebl_jZ
lhjh\hdhlhjuoba\_klghqlhhgbkljZ^ZebIZkdZev�hklh_\kdb
cGbpr_;h^e_j


\k_
dh]hyhsmsZx[eba
dbfbfg_ex^vfb[uebex^vfb[hevgufb

qbke_fmqb\rbo_]hg_^m]h\QhjZg\u^_ey_l[_k
khggbpmb^_ey\k_q_eh\_q_kl\hgZ^\_qZklb


gZl_odlhih^\_j`_g
wlhcgZiZklbbl_odlhkiblkihdhcgufkghf


ij_\jZs
Z_l___kebg_\nbehkhnkdmxdZl_]h
jbxlhm`lhqgh\fhsguc
инструмент познания. «Не гак уж плохо намучиться в молодости от бессонницы, по
тому что это открывает вам глаза. Это
чрезвычайно бо
лезненный опыт, настоящая катастрофа. Зато она позво
ляет ва
м понять некоторые вещи, недоступные другим:

бессонница выводит вас за пределы всего живого, за пре
делы человечества». Кроме того, Чоран с ранних лет му
чился
страшными болями в ногах, то ли ревматического, то ли нервного происхождения. Да еще постоянные,

ред
ко отпускавшие его
простуды. Да ощущение тоски, все
объемлющей тоски, сопровождавшей его и в Берлине, и в Дрездене, и потом в Париже.


* * *


Однако страдания страданиями, а истинной причи
ной пессимистических настроений порой бывает и отча
янная любо
вь к
жизни. Чоран признавался своему днев
нику: «Моя тайна


безумное жизнелюбие». Вспоминает
ся Лермонтов, «русский
Байрон», которого, кстати, Чоран ставил гораздо выше Байрона английского: «Страшно по
думать, что настанет день, когда я
не смогу сказать:
я! При этой мысли весь мир есть не что иное, как ком грязи».

Как велико порой бывает искушение охаять то, что отказывается тебе подчиниться, что манит тебя своим многоцветием и
своими ароматами, но дается лишь во временное пользование, на срок только одной

человече
ской жизни! Вот главная причина
ненависти романтиков к мирозданию, главная причина их пессимизма. Творче
ство Чорана прекрасно вписалось в
романтическую тра
дицию пессимизма в европейской философии и литера
туре. Эта традиция была связана с невер
ием
романтиков в социальный, промышленный, политический и научный прогресс, обусловливала разочарование в современном
им обществе и вела к разочарованию в человеке. Отсюда настроение безнадежности, отчаяния, «космический пес
симизм»,
«мировая скорбь».

Архетип романтического мышления довольно четко накладывается на мировоззрение Чорана. Оно и немудре
но
.
Вот что он
сказал в одном из своих интервью: «В мо
лодости я очень сильно ощущал свою близость к роман
тизму, особенно немецкому.
Даже и сейчас я не могу

ска
зать
, что я окончательно отошел от него. Базовое чувство
у

меня


Weltschmerz,

романтическая
скорбь, от которой
я

т
ак и не излечился. В значительной части и моя любовь к русской литературе объясняется во многом
именно ею.

Э
то
литература, которая оказала на меня самое сильное
в
оздействие. Особенно то, что в историях литературы на
-
пивается русским байронизмом. Потому что распростра
няемый их влиянием Байрон оказался более интересным и России, чем
в Англии. И вот ближе всего мне э
ти бай
ронические русские герои, из
-
за чего я, собственно, и не чувствую себя западным
европейцем: здесь ведь многое
з
a
висит от географии, от корней. Что
-
то есть в этом. А из всех персонажей Достоевского, как
мне представляется, и больше всего восхищаюсь С
таврогиным и лучше все
го
его понимаю.

Это же ведь типичный романтический персонаж, ко
торого снедает тоска».


В философском смысле пессимизм связан с уверен
ностью, что в мире зло преобладает над добром. Такой позиции
придерживался, в частности, Шопенгауэ
р, и Чо
ран с готовностью развивал такую точку зрения. Эта его убежденность
постоя
нно подпитывалась обыкновенным б
ытовым пессимизмом, из
-
за которого будущее видит
с
я человеку более мрачным,
нежели настоящее. Индивид
с
клонен укрепляться в этом мнении, поскол
ьку впереди
его

ждут старость и смерть.

Для многих пр
отивоядием от пессимизма может сл
ужить религия. Но ее Чоран утратил достаточно рано.


Для многих противоядием от пессимизма может ( лужить религия. Но ее Чоран утратил достаточно ра
но.

В известной степени от мрачных мыслей спасает благопо
лучное состояние дел в обществе и вера в прогресс. Но в Румынии


периферийной отсталой, аграрной европей
ской стране


дела испокон веков шли плохо. А крах пар
ламентаризма в 20
-
е гг. и
обнаруживша
яся слабость либе
рально
-
демократического режима укрепили у ее граждан, особенно у интеллигенции, комплекс
национальной не
полноценности. Чувство стыда за родную страну и ощу
щение собственной беспомощности сделали тогда
мно
гих юных пылких румын чувствите
льными к национали
стической риторике, заставили их мечтать о построении
справедливого нового общества, о железной дисциплине, о национальном возрождении, наподобие немецкого.


Закружилась слегка голова в те годы и у Чорана, ставшего

на

к
акое
-
то время
адептом националистическо
го движения,
известного под названием «Железная гвар
дия». С ним он связывал надежду на преодоление коллек
тивной румынской апатии и
безответственности, надеж
ду на национальную революцию, способную превратить страну «из фикции в
нечто реальное».
Тогда Чоран, ока
завшись по гумбольдтовской стипендии в 1933

1935 гг. в Германии, не преминул одобрительно отозваться о
полити
ке Гитлера, выводившего как раз в тот момент Германию из разрухи. Пытаясь теоретически обосновать необходимость
для Румынии диктатуры, он писал: «Вполне очевидно, что с субъективной точки зрения каждый из нас предпочел бы жить во
Франции, а не в Германии... Но когда речь идет о нашей судьбе и о нашей миссии, нужно уметь отказывать
ся от своей свободы,
которая, будуч
и благостной сегодня, может оказаться губительной для нас завтра».

Все эти факты, разумеется, не делают чести студенту
-
философу. Однако в ту пору все преступления нацизма еще только
ждали своего часа, и о чудовищных издерж
ках национализма можно было тольк
о догадываться. По
эт
ому пусть бросает камни
в юного, темпераментного и
патриотически на
строенного румына 30
-
х гг. тот, кто ни ралу не ошибался в своем политическом
выборе и в сво
их кумирах.

Интересно, что по возвращении из Германии Чоран
попал
в армию, и
если раньше ему очень нравилась фор
мула «молодежь
в униформе», то сам он почувствовал
себя
в униформе очень неуютно и предпочел от послед
ней
как можно скорее избавиться.




Развитие событий

как в самой Румынии, так и в мире очень скоро позволило начинающему философу понять,
что
чудес на
свете не бывает и что никакая националь
ная идея, никакая национальная революция не в состоя
нии радикально изменить
национальный характер, что
его
мечта

о м
огучей «Румынии с населением, равным по численности населению Китая, и с
судьбой, подобной

с
удьбе Франции», так навсегда и останется мечтой.

Окончательное разочарование в румынах, да и вооб
ще » людях еще больше усилило пессимизм философа, о котором он и
поведал читателям на страницах своих со
чинений с весьма красноречивыми названиями: «На вер
шинах отчаяния» (1934),
«Книга иллюзий» (1936), «Слезы и

святые» (1937), «Суме
рки мыслей» (1938). Все эти произ
ведения

были написаны на
румынском языке. Позднее, уж
е в Париже, Чоран написал на румынском еще одну книгу


«Молитвенник побежденных»
(1944).

А попал он во Францию в 1937 г., получив стипен
дию для завершения философского образования. Выбрал даже

тему
диссертации. Собирался писать что
-
то о Ниц
ше. Однако, ко
гда оказался на берегах Сены, планы его

претерпели существенные изменения. Чоран не пожелал продолжать университетские штудии, а вместо этого ку
пил
велосипед, сел на него и за год исколесил всю Фран
цию. Подобное нарушение академической дисциплины, впроче
м, не имело
никаких отрицательных последствий. Даже напротив


молодой человек излечился от бессон
ницы. С довольствия будущего
философа не сняли, и он худо
-
бедно продолжил свое существование в стране, ко
торая в отличие от неразумных стран
-
доноров,
вроде
Ру
мынии или России, с буржуазной рачительностью приби
рает к рукам таланты со всего мира.

Франции впоследствии не пришлось жалеть о прояв
ленном ею гостеприимстве и некотором попустительст
ве. Хотя для того
чтобы безвестный балканский эмигрант стал гордос
тью французской литературы и философии, тому понадобилось некоторое
время, необходимое для обретения совершенного знания французского языка.

Осенью 1940
г.

Чорану пришлось ненадолго вернуть
ся в Румынию. Но уже в апреле 1941
г.

он вновь оказал
ся во Франци
и.
Приехал туда в качестве культурного со
ветника румынского посольства. Но продержался на этом посту меньше трех месяцев и
был уволен с формулиров
кой «за бесполезностью».
То

ли вспыльчивый характер подвел, то ли начала действовать установка
на то, чтобы
жить «на обочине».

Чоран с тех пор ведет достаточно маргинальное су
ществование, получая еще некоторое время стипендию иностранного
студента, а затем перебиваясь случайными заработками, оставаясь, причем в какой
-
то мере добро
вольно, своеобразным
социальны
м изгоем. И это обстоя
тельство, усиливавшее неврастеническую реакцию на ок
ружающий мир, тоже, надо полагать,
не добавляло весе
лых тонов в его философию.



* * *


После «Молитвенника побежденных» Чоран решил писать по
-
французски. Для выходца с Балкан, ка
к он сам признавался,
перейти на французский стало чудовищным
испыт
анием.

Однако это была одновременно и «эманси
пация», освобождение от
тяготившего его прошлого. Бла
го
даря французскому он начал жизнь с чистого листа.
П
оменял ипостась. Из Сиорана стал
Чора
ном. Причем не только предоставил окружающему миру произносить
I
ною фамилию на французский лад, но и, убрав с
обло
жек свое имя перед ней, опять же в соответствии с оп
ределенной французской традицией превратил ее в сво
ею рода
псевдоним, в один из тех
псевдонимов, что при благоприятном стечении обстоятельств прибавляют его обладателю
литературной знатности: Вольтер, Стендаль, Длен, Арагон, Бернанос... Чоран.

В 1949
г.

Чоран выпустил первую свою книгу, напи
сан
ную по
-
французски,


эссе «О разложении основ»
. Книга эта не
свободна от риторики, свойственной преды
дущим произведениям Чорана, написанным по
-
румын
с
ки. Она создана в форме
свободных фрагментарных рас
суждений на тему бессмысленности мироздания и бытия.
Ав
тор старается доказать, что история
бытия сов
пада
ет с историей зла, содержащегося в человеке, этом «па
радоксальном животном», которого его тяга к знаниям и
жажда власти ведут по пути саморазрушения. В этой перспективе сознание выглядит как фактор разрушения
д
уши, поскольку
оно оказывается опорой «р
абской доб
родетели», каковой является надежда.

Чоран противопоставляет надежде абсолютную трез
в
ость. Никаких упований. И никакой веры. «Представь
т
е себе Паскаля,
только что узнавшего, что он проиграл

свое пари, и вы получите Чорана»,


так определил его о
браз мысли видный
французский публицист Жан
-
Фран
суа Ревель. Жизнь, согласно Чорану, полна жестокости и фанатизма. Поэтому любая форма
правления имеет тен
денцию превращаться в тиранию. Любое человеческое общество, ставшее более или менее
цивилизованным, с
о временем уничтожается теми, кто остался верен прими
тивной грубости. Никакого морального прогресса
не су
ществует.

Наука помочь не способна. Философия лишь усугуб
ляет фанатизм.
А
если у философов и есть какие
-
то за
слуги, то сводятся
они к тому, что
«они время от време
ни краснели от того, что они люди». Чем
-
то подобным, по его признанию, занимается и сам
Чоран. «Моя миссия со
стоит в том, чтобы пробуждать людей от их вековечно
го сна, пробуждать, однако, с сознанием, что я
совершаю преступление и что

гораздо лучше было бы оставить их такими, какие они есть, поскольку, когда они пробужда
-
ются, мне нечего им предложить». Реальным, таким об
разом, оказывается лишь страдание.

Пессимистическая философия Чорана в основных своих параметрах продолжает традици
ю Ницше. Пожа
луй, он
единственный после Ницше философ, который виртуозно владеет искусством афоризма. Как и Ницше, он «философствует
поэтически». Но одновременно и по
лемически: у него, как и у Ницше, все фразы полемичны и вся его мысль диалектически
прот
иворечива. Творче
ство Чорана насквозь антимонологично и антидогматично. К нему, как к ни одному другому философу,
приме
нимо высказывание Поля Валери: «Самые значительные мысли


это те, которые противоречат нашим чувствам».
Родство Чорана и Валери, еще о
дного его учителя, обна
руживается в крайней чувствительности к разрыву меж
ду инстинктом и
умом, между бытием и осознанием
бы
т
ия,
из
-
за которого «человеком становишься в высшей (имени именно в тот момент,
когда жалеешь, что родил
ся

человеком».


* * *


В
опубликованной в
1952
г.

книге афоризмов «Горь
кие
силлогизмы» Чоран продолжал развивать в несколь
ко иной форме те
же мысли, что и в первом своем фран
цузском произведении.
А
вот в «Искушении существо
-
па

пием»

(1956),
наиболее
ницшеанской своей книге, он п
опытался преодолеть свой собственный нигилизм. Что
-

существовать, нужно во что
-
то
верить, а для этого необходимо отказаться от трезвомыслия.
У
того, кто от
крыл для себя некоторые неприятные мысли,
единствен
ная возможность выжить


отречься от них и, отр
ека
яс
ь,
восстать против своего знания.


В
итоге «Искушение существованием» оказывает
ся
и протестом против мудрости, патетической апологией
лжи
,
возвращением к некоторым спасительным фикциям.
У

человека нет иного выхода, кроме как сознательно вос
стан
овить
разрушенные было иллюзии. Эта миссия возл
а
гается среди прочего и на искусство, отчего нигилизм
порой
переходит у
Чорана в эстетизм. Философ как бы
пытается
теоретически обосновать ту функцию, которую
выполняло
у него и для него
собственное творчество
.

"Каждая из написанных мною вещей является побе
дой

над
унынием.
У
моих книг много недостатков, но они

не
сфаб
рикованы, они написаны под воздействием све
жих им
пульсов: вместо того чтобы дать кому
-
нибудь по
щечин
у,
я просто
пишу что
-
нибудь очень резкое. Так
что

мои творения

являются не литературой, а фрагментами

терапев
тических действий


моей местью. Мои книги

это фразы
, написанные для меня или против кого
-
нибудь,

чтобы не действовать. Они представляют собой несосто
явшиеся действия. Явление достаточно расп
ространен
ное, но в моем
случае систематическое».

Интересно, что нечто подобное Чоран говорит и о своем скептицизме: «У каждого свой наркотик; мой нар
котик


это
скептицизм. Я весь пропитан им. Однако этот яд позволяет мне жить, и, если бы не он, мне нуж
но было бы что
-
то более
сильное и более опасное».

И творчество, и скептическое мировосприятие у Чорана связаны в первую очередь с физиологией, психоло
гией.
То

же самое
можно сказать и о философии. Он при
знает только философию, занятую облегчением страда
ний, а вовсе не поисками истины.
Кстати, он отказывался числиться в философах, предпочитая называть себя мыс
лителем. Разумеется, таковым он и был в
первую очередь: мыслителем
-
моралистом.




* * *


Если бы можно было представить развитие мысли Чорана в вид
е простой линии, идущей из одной точки в другую, то,
наверное, на ней можно было бы выделить два этапа: от нигилизма к скептицизму и от скептицизма к буддизму. Буддизм он,
разумеется, воспринимал не как религиозную систему, а только как инструмент, с помо
щью которого можно в известной
степени сохранять ду
шевное равновесие. Он высказывал предположение, что, доведись ему родиться буддистом, а не
христианином, он, может быть, и сохранил бы веру, поскольку религия, пре
одолевшая идею Бога, его вполне бы устро
ила.

Однако, хотя буддизм, как, впрочем, и вообще вся индийская философия, и оказывал на него анестезирую
щее действие,
хотя порой Чорану и казалось, что он буд
дист, по зрелом размышлении он приходил к выводу, что

нее обстоит совсем не так
просто, ибо «не
возможно дос
тигнуть невозмутимости человеку неистовому». Так что представить развитие мысли Чорана в
виде линии не представляется возможным. Все в его жизни и творче
стве шло скорее по кругу. И новые болезненные импуль
сы
его снова заставляли садиться за
письменный стол, подсказывали ему все те же темы. Творчество Чорана по
хоже на «Болеро»
Равеля. Одна и та же тема, повторяе
мая до бесконечности на различных инструментах. Одни и те же темы в разных книгах.
Темы, присутствовавшие уже в «Разложении основ».

В 1960
г.

появилась на свет еще одна книга Чорана


"История и утопия», в 1964
г.


«Падение во время», в 1969
г.



«Незадачливый демиург», в 1973
г.



«О злопо
лучии появления на свет», в 1979
г.



«Мучительный вы
бор», в 1987
г.


«Признания и анафемы». На
звания го
ворят сами за себя. Особенно характерно последнее из них. Клерикальный термин
косвенно подтверждает сде
ланное однажды Чораном признание: «Я тащу за собой лохмотья теологии... Нигилизм поповича».
Есть некото
рый догматизм в критике Чораном всего
и вся, критике ( позиции какого
-
то изначального, усвоенного еще в
дет
стве
, а затем отвергнутого знания о мироздании, о чело
в
еке, о Боге, с позиции утраченного идеала. Чоран всю жизнь только
тем и занимался, что сокрушал былых ку
миров. Кстати, и в философи
и тоже.



На протяжении творческой биографии Чорана его
от
ношение к философии и философам менялось. Надо
с
казать, что он был
не слишком благодарным учеником, и
за
частую от былого поч
тения к прежним кумирам у него н
е оставалось и следа. Изрядно
поучившись
одно время

у Кьеркегора, по прошествии лет он стал относиться к нему весьма критически. «Возникает такое
ощущение,


пишет Чоран,


что он просто не может остановиться, что его несет словесный поток, порой становящийся для
читателя невыносимым».

Таким же н
емилосердным оказывается он и по отно
шению к своему бывшему наставнику, особенно в облас
ти
французского языка, Полю Валери: «Валери упрекает Ницше в том, что он был слишком литератором! Это Ва
лери

-
то,
который, несмотря на все свои презрительные гримасы
, был всего лишь литератором!» Чоран упрекает Валери в манерности, в
бесплодном умствовании, в бле
стяще
-
бессодержательных разглагольствованиях.

А вот еще одна запись в его дневнике: «Перечел не
сколько страниц из Шопенгауэра. Что еще может нор
мально
восп
риниматься, так это моралист и человек на
строения. А вот собственно философская сторона явно устарела: все эти
отсылки к воле по любому поводу напо
минают какую
-
то блажь или навязчивую идею маньяка».

Столь же критичен он и по отношению к другому своему уч
ителю: «Ницше меня утомляет. Порой эта уста
лость переходит
просто в отвращение. Невозможно при
нять мыслителя, чей идеал является прямой противопо
ложностью того, кем он был сам.
Есть что
-
то непристой
ное в слабом человеке, прославляющем силу».

При этом Н
ицше еще остается в его глазах гигантом по сравнению с его последователями в XX в.: «Все эти профессора во
главе с Хайдеггером живут, паразитируя на Ницше, и воображают, что быть философом


зна
чит рассуждать о философии.
Они напоминают мне тех поэтов, ко
торые воображают, что смысл стихотворения сводится к воспеванию поэзии».

Неприязнь к Хайдеггеру возникла у Чорана еще в 30
-
е гг. До поры до времени он относился с величайшим

почтением к
философской терминологии: «Как можно
было
не поддаться мистификации, к
ак можно было не поверить в глубину иллюзии,
порождаемой этой терми
нологией?» Прозрение наступило в тот момент, когда он попытался проникнуть в смысл «Бытия и
времени», глав
ного труда философа. Его поразило манипуляторское ис
кусство Хайдеггера, его линг
вистический гений, его
сло
весная изобретательность, благодаря которой самые ба
нальные мысли, переведенные на философский жаргон, обретали
значимость, глубину, серьезность.

Впоследствии он убедился в справедливости своих догадок: «Только что прочел «Отреш
енность» Хайдегге
ра. Когда он
переходит на нормальный язык, сразу стано
вится ясно, как мало ему есть что сказать. Я всегда счи
т
ал,
что жаргон


это
невероятный обман».

Еще более безжалостен Чоран к французским учени
кам
немецкого философа. В Хайдеггере о
н хотя бы видит
ген
ия
словесной эквилибристики, тогда как у Сартра под
черкивает эпигонство и обвиняет его в том, что тот пе
ренес на французскую
почву немецкую тяжеловесность и немецкое терминологическое словоблудие.

Достается от него и французским почита
телям Хай
дегг
ера рангом пониже, например Мишелю Фуко, при
чем
лишь за то, что
тот поставил Хайдеггера в один ряд

с такими

замечательными писателями, как Гёльдерлин и
Ниц
ше.

П
охоже, Чорана вообще раздражали любые модные
теч
ения.
Так, его возмущает «квазинау
чная порнография» Фрейда, «на
целый век овладевшая некрепкими умами
молодых
людей, разного рода бездельников, псевдовра
чей

и
чокнутых


всех, кто
хочет заполучить ключ от
и

но,

от
чего нет ключа».

Н
еблагосклонно отнесся он и к структурализму: «По
пыт
ался
было почитать «Империю знаков» Барта. Ну и

стиль. О самых
простых вещах говорится таким туман
ным слогом, с такой головокружительной претенциозно
стью и манерностью, что
кажется, еще немного


и тебя стошнит. Сам по себе автор и умен, и тонок, и отнюдь не
пуст, но вызывает при этом
несказанное отвращение»...

Однако все эти высказывания о прежних и современ
ных ему собратьях по мысли интересны даже не столько сами по
ц
себе,
сколько в той мере, в какой они высвечи
вают личность их автора, его характер, достат
очно, надо сказать, ершистый. Кстати,
Чоран признавал это. «Я яв
ляюсь,


писал он,


результатом сложения противоре
чащих друг другу наследственностей и
узнаю в себе как характер отца, так и характер матери, особенно матери, тщеславной, капризной, меланхо
личной».

Писал также, что любая дискуссия приводит его в уг
нетенное состояние, что истина для него рождается от
нюдь не в споре,
ибо он любит говорить обо всем в утвер
дительной манере, не любит ни сам выстраивать доводы в стройную систему, ни
выслушивать

доводы других. «Я соз
дан для того, чтобы произносить резкие монологи».

Как
-
то раз, вычитывая гранки одного из своих произ
ведений, он отметил для себя, что мысли там выражены неотчетливо.
«Ясность мысли, увы, не мой случай. Я все
гда был немного
путаником, как, впрочем, и все мои со
отечественники».

В общем, философ отличался еще и некоторой склон
ностью к самобичеванию. Поэтому, равно как и по ряду других
причин, портрет его получается какой
-
то небла
гостный. Не икона, в общем. И даже не портрет,

а какие
-
то штрихи к портрету.
Можно, однако, надеяться, что эти штрихи помогут воспринять представленные здесь про
изведения в более реальной,
конкретно
-
исторической и, если можно так выразиться, человеческой перспективе.


* * *


Вероятно, здесь стоит сказать о том, как Чоран жил в 11ариже, в промежутке между концом 40
-
х гг. и 20 июня 1995 г., когда
перестало биться его сердце. Жил он в об
щем так же, как и раньше,


«на обочине». Вел жизнь пе
ребивающегося от гонорара
к гонорару с
вободного ху
дожника, человека малообеспеченного. Лишь на недол
гое время он получил должность руководителя
серии в издательстве «Плон», но вскоре ее потерял.

Очень много времени проводил в библиотеках и у бу
кинистов. Сетуя, признавался, что делает это не

от избытка
трудолюбия, а как раз от большой лени


чтобы отодви
гать момент, когда нужно садиться за письменный стол.

Принимал приглашения на обеды и коктейли, нано
сил визиты и, удрученный пустопорожними беседами и ощущением
напрасно потерянного времени,

неоднократ
но давал обет одиночества, планировал создать вокруг себя такой вакуум, чтобы
Париж как бы перестал быть
П
арижем.

Чоран обитал очень долго в дешевых гостиницах, в основном в мансардах, и лишь в 60
-
е гг. снял скромную квартирку на улице
Одеон. П
ричем никогда не имел ни
к
а
кого имущества.

Выезжал иногда в провинцию отдыхать. Посещал те
атры, но главное


концерты классической музыки. Му
з
ыка
была его
страстью, его главной отдушиной. Моцарт,
П
алестрина, Кавальери, Гендель и, разумеется, Бах. Баха
он
ставил превыше всего.
Если существует на свете ка
кой
-
то абсолют, утверждал он, то это Бах, своим присут
ств
ием в мире доказавший, что сотворение
вселенной негало полной неудачей. «Без Баха я был бы законченным

НИГИЛИСТОМ».

Есть в духовн
ом облике Чорана и некоторые черты, которые, надо полагать, добавят ему симпатии русских читателей. Я
имею в виду прежде всего его любовь к Рос
сии и достаточно хорошую осведомленность о различных аспектах нашей
культуры, что здесь косвенно уже упоми
налос
ь, когда речь шла о романтизме.

Обширность его познаний в области русской литера
туры просто поражает. Его дневники пестрят упомина
ниями о
Лермонтове, Гоголе, Тургеневе, Достоевском, Тол
стом, Гончарове, Тютчеве, Чехове, Бунине, Мережковском, Блоке, Есени
не,
Ахматовой, Пастернаке, Цветаевой.

Достоевский же является для него настоящим боже
ством. Любовь к нему либо нелюбовь


критерий интел
лектуальной
состоятельности человека. Например, одно
го того факта, что Тейяр де Шарден не был в состоянии оценить по
достоинству
автора «Бесов», Чорану доста
точно, чтобы дать тому суровую оценку: «Что за идиот этот иезуит!»

Он хорошо знал русскую философию: Чаадаева, Со
ловьева, Шестова, Бердяева, Розанова. Особенно Розано
ва, внутреннюю
близость к которому он отчетливо

ощу
щал. «Розанов


мой брат. Это, несомненно, мыслитель, нет, человек, с которым у меня
больше всего общих черт». Или вот о Соловьеве: «Меня поражает Соловьев. Меня будоражит все, что я читаю о нем».

Что касается русской религиозной философии, то она ока
залась для него самого неприемлемой, но всегда дейст
вовала на
него «завораживающе», помогала многое понять, когда он размышлял о роли религии в судьбах России, о благотворной роли,
как он неоднократно подчеркивал.

Неизгладимое впечатление производила на Ч
орана русская духовная музыка. «Какая глубина, какое вели
чие!» И слушание
русских народных песен, особенно в

исполнении Шаляпина, тоже всякий раз заставляло его с новой силой ощутить свою
давнюю симпатию к Рос
сии. Она была дорога Чорану еще и некоторым с
ходством с Румынией. Он склонен обнаруживать
схожесть между двумя странами и на уровне климатических условий, и на уровне национального характера, и на уровне духа.
Отме
чая однажды, что снег для него является весьма важным в жизни событием, поскольку в мо
мент снегопада у него перед

глазами встают картины детства, он, в частности, писал: «В Париже даже на самый незначительный снего
пад смотрят как на
катастрофу. А у меня на родине слой снега иногда достигал двух метров, и никто не жаловал
ся. Есть две разно
видности наций:
избалованные
и
сми
рившиеся.
Вот я, например, принадлежу к нации, у кото
рой поражение эндемично».

И вот другая цитата из того же дневника: «Идет снег. Весь город покрыт белой пеленой, весь утонул в белой массе. О, как
же я хорошо понимаю
российское безво
лие, как хорошо понимаю Обломова, каторгу и русскую церковь. То, что Кюстин
говорит о русских, которые не просто
сталкиваются
с несчастьем, но обрели к нему
привычку,
так хорошо подходит к моей
родной стране». 11оэтому румынам, оставшимся
на родине, «итальянизи
рованным славянам», он всегда давал совет держаться
России, а не Запада. «Вместо того чтобы ехать на Запад, моим соотечественникам следовало бы направить свои стопы в
Россию, где они с гораздо большей вероятностью нашли бы себе собес
едников, озабоченных теми же про
блемами, что и они
сами. Как они не видят, что именно гам находится их духовный центр, что именно там нуж
но искать то, что они надеются
найти, и что именно там вопросы духовного порядка наиболее актуальны и ост
ры? А они п
риезжают сюда, где находят то, от
чего бегут,

и где никто не может им ничего ответить, не может ока
зать никакой действенной помощи, не может дать
наде
жды. Какое недоразумение!»


Однако, несмотря на подобные высказывания, несмот
ря на эмиграцию и отказ от

родного языка, несмотря на постоянные
язвительные замечания в адрес своих сооте
чественников, Чоран на протяжении всей жизни сохранял любовь к родине,
которую постоянно критиковал, чтобы смягчить боль от переживаний за нее. С этим же, скорее всего, была с
вязана и
постепенная трансформация бывше
го националиста в космополита. Он стал утверждать, что философ обогащается за счет
всего, что от него ускольза
ет, относя к числу таких потерь и Румынию.

Нужно любой ценой, полагал он, оторваться от своих корней, да
бы верность своему племени не выродилась в
идолопоклонство. «Национализм,


по зрелому размыш
лению заключал он,


это грех против духа, к сожале
нию, грех
всеобщий. Стоики были не так уж глупы, и нет ничего лучше, чем идея человека как гражданина космо
са
. Как ни смешна идея
прогресса, но христианство было огромным шагом вперед по сравнению с иудаизмом, ша
гом от племени к человечеству».

Чувствуется, что воспоминания о былых заблужде
ниях, о грехах молодости преследовали философа. Не случайно он
признается
, что чужой язык является для него эмансипацией, освобождением от прошлого. А ему очень хотелось от него
освободиться. «Мои устремления, мои былые безумства


я различаю время от времени их продолжение в настоящем. Я еще
не совсем излечился от моего прошло
го».

Ничто, как говорится, не проходит бесследно. По
эт
ому, знакомясь с переливающейся всеми цветами па
радоксального
остроумия философией «метафизическо
го апатрида», как называл себя автор «Искушения суще
ствованием», не будем
забывать


то, что кажется п
орой апофеозом беспочвенности, связано многими зримыми и незримыми нитями с прошлым, со
всем жизненным опы
том Чорана.

Валерий Никитин


Часть

1 ГОРЬКИЕ

СИЛЛОГИЗМЫ



АТРОФИЯ СЛОВА


Воспитанные на робких поползновениях, боготворя
щие фрагмент и знак, мы принадлежим клинической эпо
хе,
когда в расчет принимаются лишь
случаи.
Нам инте
ресно лишь то, что писатель умолчал, лишь то, что он мог бы
сказать, нас привлекают лишь

его безмолвные глуби
ны. Если после него остается
творчество,
если он был внятен,
наше забвение ему обеспечено.

Вот она, магия несостоявшегося художника, магия неудачника, растранжирившего свои разочарования и не
сумевшего заставить их плодоносить.




Сто
лько страниц, столько книг, являвшихся источни
ками наших волнений, которые мы теперь перечитыва
ем,
чтобы изучать в них свойства наречий или особен
ности прилагательных!


В глупости есть некая серьезность, которая, если ее получше сориентировать, могла бы

приумножить коли
чество
шедевров.



Без наших сомнений относительно нас самих наш скептицизм был бы бессмысленным, был бы ни к чему не
обязывающей условностью, чем
-
то вроде философско
го учения.


* * *

Что
касается «истин», то мы больше уже не хотим терпеть их груз, не хотим больше быть ни их жертва
ми,
ни их
пособниками. Я мечтаю о таком мире, где люди
были
бы согласны умереть ради одной
-
единственной за
пятой.


Как же я люблю мыслителей второго ряда, которы
е из деликатности жили в тени чужого гения и, опасаясь обна
-
ружить его в себе, добровольно от него отказывались!


Если бы Мольер стал всматриваться в свои глуби
ны,
то Паскаль со своей глубиной показался бы просто
журналистом.



* * *


Убежденность убивает стиль: тяга к красноречию


удел тех, кто не может забыться в вере. За неимением прочной
опоры они цепляются за слова


подобия ре
альности, в то время как другие, сильные своими убеж
дениями,
презирая
видимость слов, наслаждаются ком
фортом импровизации.


Остерегайтесь тех, кто поворачивается спиной к люб
ви, к честолюбию, к обществу. Они отомстят за то, что от всего
этого
отказались.

История идей


это история обид одиноких людей.

...В наши дн
и Плутарх написал бы «Параллельные жизнеописания Неудачников».


Английский романтизм был удачной смесью шафран
-
но
-
опийной настойки, изгнания и чахотки; немецкий ро
-
мантизм


алкоголя, провинции и самоубийства.


Есть такие писатели, которым очень бы впору
пришел
ся какой
-
нибудь немецкий городишко в эпоху романтизма.
Так легко себе представить, скажем, Жерара
фон
Нерваля
1

жившим где
-
нибудь в Тюбингене или в Гейдельберге!



Выносливость немцев не знает границ, причем даже
в

безумии: Ницше терпел свое безумие одиннадцать лет, Гёльдерлин


сорок.


Лютер, предвосхищение современного человека, во
брал в себя все виды неуравновешенности; Паскаль со
с
уществовал в
нем с Гитлером.


«Приятно лишь истинное».


Отсюда проистекают
вс
е
изъя
ны Франции, ее отказ от Расплывчатости и от
П
олумрака.

Не столько Декарту, сколько Буало
2

следовало бы дов
ить

над этим народом и подвергать цензуре его гений.


Ад


достоверен, как протокол. Чистилище


столь же фальшиво, как вообще лю
6
ая

ссылка на Небеса
.

Рай


набор фантазии и пошлостей...


Трилогия Данте представляет собой самую удачную реабилитацию дьявола, когда
-
либо предпринятую хри
стианином.


Шекспир


встреча розы и топора.


Загубить свою жизнь


значит, приобщиться к по
эзии, не прибегая к помощи

таланта.

* * *
Только поверхностные мыслители обращаются с идеями деликатно.






1

Нерваль
Жерар де (1808


1855)


французский писатель роман
тической школы.


Примеч. ред.

2

Нерваль
Жерар де (1808


1855)


французский писатель роман
тической школы.


Примеч. ред.



Упоминание административных невзгод среди моти
вов в пользу самоубийства кажется мне самым глубоким из всего
сказанного Гамлетом.



Поскольку способы выражения износились, иску
с
ство стало ориентироваться на нонсенс, на внутренний
некоммуникабельный мир. Трепетание
внятного,
будь то в живописи, в музыке или в поэзии, вполне обосно
ванно кажется нам
устаревшим или вульгарным.
Пуб
лика
скоро исчезнет, а за ней исчезнет и само иску
с
ство.


Цивилизации, начавшейся со строительства

храмов,
с
уждено завершать свое существование в герметизме ши
зо
френии.


Когда мы находимся за тысячу верст от поэзии, мы
и
ней
участвуем, участвуем, когда нами внезапно овла
девает желание
завыть, являющееся последней стадией
и
призма.




Б
ыть Раскольниковым


не оправдываясь потребно
сть
ю в убийстве.


* * *


Афоризмы сочиняют только люди, испытавшие страх

с
реди
слов, страх погибнуть вместе со
всеми словами.


Как жаль, что мы не можем вернуться в те века,
когда
живым существам не чинили помехи никакие
вокабу
лы, вернуться к
лаконизму восклицаний, к бла
женс
тву неразумия, к радостному безъязыкому изум
лению.




Б
ыть «глубоким» легко: для этого

достаточно оку
нутьс
я в море собственных изъянов.


Любое произнесенное слово причиняет мне боль. А ведь как было бы приятно послушать рассуждения цветов о смерти!



Романтики были последними специалистами в облас
ти самоубийства. После них здесь все делает
ся кое
-
как... И чтобы
повысить качество самоубийств, нам явно необ
ходима какая
-
нибудь новая болезнь века.


Модели стиля: ругательство, телеграмма и эпита
фия
.



Снять с литературы ее румяна, дабы увидеть ее ис
тинное лицо, было бы столь же рискованно, как

лишить философию ее
тарабарщины. А вдруг все творения духа сведутся к иначе представленным пустякам. А субстан
ция


нечто существенное


вдруг обнаружится лишь за пределами членораздельной речи


в гримасе или в каталепсии.


Книга, которая, разрушив все,

сама не разрушится, не должна вызывать у нас гнева.



Раздробленные монады, мы приблизились к заверше
нию эры осторожных печалей и предсказуемых анома
лий; есть много
признаков того, что грядет всевластие безумия.


* * *



«Истоки» писа
теля


это не что иное, как его тем
ные пятна; тот, кто не обнаруживает их в себе или вооб
ще считает, что ему
нечего стыдиться, обречен занимать
ся плагиатом или критикой.


Любой западный человек, испытывающий муки со
вести, выглядит как герой Достоевског
о, имеющий счет в банке.


Смертоубийство требует от хорошего драматурга гонкого чутья; ну кто после елизаветинцев умеет уби
вать своих персонажей?


Нервная клетка уже
настолько ко всему привыкла, что надо навсегда расстаться с надеждой на появление в будущем такою
безрассудства, которое, проникнув в моз
ги, разнесло бы их вдребезги.


После Бенжамена Констана еще никому не удалось правильно воспроизве
сти
тональность
разочарования
1
.


Тому, кто усвоил рудименты мизантропии, дабы дви
гаться дальше, нужно пойти на выучку к Свифту: только после этой
школы он поймет, как придавать своему пре
зрению к людям интенсивность невралгии.


С Бодлером

физиология вошла в поэзию, с Ницше


в философию. Благодаря им названия недугов, поражаю
щих
человеческие органы, зазвучали как песнь, обрели статус мыслительных категорий. Им, изгнанникам здоро
вья, выпало на
долю возвеличивать болезнь.


Тайна


слово, к
оторым мы пользуемся, чтобы обма
нывать других людей, чтобы заставить их поверить, что в нас больше
глубины, чем в них.


Если Ницше, Прусту, Бодлеру или Рембо удалось пе
режить все колебани
я моды, то обязаны они этим своей

бескорыстной
жестокости, своей
дьявольской хирур
г
ии,
обилию своей желчи. Если что и обеспечивает дол
гую

жизнь творчеству того или
иного писателя, если что
и

не
позволяет ему устаревать, так это его свирепость.
Тол
ословное утверждение? А вы задумайтесь о
престиже,
которым
пользуется Еван
гелие, книга агрессивная, книга
я
допитая, каких надо еще поискать.


П
ублика набрасывается на авторов, имеющих репута
цию «
гуманистов»; она ведь знает, что тут ей нечего опа
саться
:
остановившиеся, как и она сама, на
полпути, они

п
редложат
ей какой
-
нибудь компромисс с Невозможным,

какое
-
нибудь
связное видение Хаоса.


Н
ередко
словесная разнузданность порнографов про
истекает

из избытка стыдливости, из застенчивости, не
п
о
з
ляющей
им
выставлять напоказ свою «душу», а

главн
ое,
называть ее своим именем: более неприлично
го слов
а
нет ни в одном языке.


И конце концов, вполне возможно, что за видимостью
скрывае
тся какая
-
то реальность, но глупо надеяться на
то

что
язык в

состоянии ее описать. А тогда зачем об
р
еменять

себя каким
-
нибудь мнением вместо какого
-
нибудь д
ругого,
отступать перед
банальным или бессмыс
ленным
,
перед необходимостью говорить и писать что в

голову взбре
дет? Минимум благоразумия
заставил бы нас

защищать одновременно все точки зрения в эклекти
зме улыбки и разрушения.


Страх перед бесплодием заставляет писателя произ
водить сверх отпущенных ему ресурсов и добавлять к пережитым
измышлениям многие другие, заимствован
ные или сфабрикованные. Под «Полным собранием со
чинений» покоится
обманщик.



Пессимисту приходится каждый день придумывать все новые и новые оправдания своему существованию: он является
жертвой «смысла» жизни.


Макбет


это стоик преступления, Марк Аврелий с кинжалом.


Духу свойственно крупно наживаться на поражени
ях плоти. Он
обогащается в ущерб ей, грабит ее, злорад
ствует при виде
ее несчастий, в общем, ведет себя с ней совершенно по
-
бандитски. Так что цивилизация обязана своими успехами подвигам
разбойника.



«Талант»


это самое надежное средство все и
ска
зить, представить все в ложном свете и составить не
верное

представление о
самом себе. Истинным являет
ся

с
у
щ
ествование только тех людей, которых природа не

об
р
е
менила никаким дарованием.
Поэтому трудно себе
предст
авить
мир более фальшивый, чем литератур
ный м
ир

и более далекого от
реальности

человека, чем
пи
сат
ель.


С
пасение невозможно, а если и возможно, то лишь
в

имитации

молчания. Все дело, однако, в том, что го
ворливость

наша


дородовая. Раса фразеров, раса ве
леречивых

специалистов


мы просто
химически

связа
ны
со с
ловом.

П
огоня за знаком в ущерб означаемому предмету;

язык,

принимаемый к
ак самоцель, как конкурент «действите
льности»;
словесная мания даже у философов

призна
ки цивилизации, где синтаксис восторжествовал

над

абс
олютом, а грамматик


над мудрецом.


Гете
,

безупречный художник, является нашим ан
типодо
м: примером для других. Чуждый незавершенному современном
у
идеалу совершенства, он не желал по
нимать опасностей, подстерегающих других людей;

свои же со
бственные
опасности он
ассимилировал до та
кой

степени
,
что совсем от них не страдал. Его светлая

судьба об
е
с
кураживает нас; после тщетных

в ней
копаний в
целью
обнаружить там возвышенные или низмен
ные

секреты
мы вынуждены согласиться с Рильке
1
,
ска
завшим: «У меня
просто нет такого органа чувств, что
бы воспринимать Гёте».


Гн
пм
Райнер
(Рене) Мария (1875

1926)


австрийский поэт. Ли
рика Рильке типична

для поэзии неоромантизма. Восприятие
жизни этим

поэтом и го твор
чество были трагичными.


Примеч. ред.

* *

XIX век достоин всяческой хулы уже хотя бы за то, что он дал такую власть отродью толкователей, этих ма
шин для чтения,
что он потворствовал этому изъяну духа, воплощением коего является Профессор


символ упадка цивилизации, дурного
вкуса и примата старания над капризом.

Видеть все извне, систематизировать несказанное, ни на что не смотреть прямо, инвентаризировать взгляды других!..
Любой комментарий какого бы то ни было про
изведения либо плох, либо

бесполезен, так как все опо
средованное
бессодержательно.

В былые времена профессора корпели главным об
разом над теологией. У них хотя бы было то оправдание, что они
ограничивались Богом, тогда как в нашу эпоху буквально ничто не ускользает от их убийств
енной ком
петенции.

Что отличает нас от наших предшественников, так это наша бесцеремонность в обращении с Тайной. Мы ее даже
переименовали, в результате чего на свет поя
вился Абсурд...


Подлоги стиля: придавать обыденным печалям не
обычный оборот, приукр
ашивать мелкие несчастья, на
брасывать покровы
на пустоту, существовать
через сло
во,
через фразеологию вздоха или сарказма!


Просто невероятно, что перспектива заполучить себе
биографа
никого не заставила отказаться от обладания

жиз
ью.


Б
удучи достаточно
наивным, чтобы отправиться на

поиски

Истины, я когда
-
то приобщился


впустую


ко

многим
дисциплинам. Я начал было уже утверждаться в

скепт
ицизме, когда мне пришла в голову идея испросить

в каче
стве
п
оследнего средства совета у Поэзии: кто зна
ет
,

может, им
енно она мне и нужна, может, за ее произ
воло
м прячется
какое
-
нибудь окончательное откровение?

Тщетные

потуги! Оказалось, что она продвинулась в от
рицании

еще дальше, чем я,
что заставило меня отказа
ться да
же
от моих
сомнений...


Что
за уныние аромат Слова для того, кто
вдохнул

запах
Смерти!



По
с
кольку порядок вещей предполагает поражения,
вполне

естественно, что выгоду от них получает Бог. Бла
годаря с
нобам,
которые жалеют его или третируют, он все

ещ
е
остается
в
моде. Однако как долго продлится этот

интерес
к нему?


«У него был талант, однако никто им уже не зани
мается. Он забыт.


И поделом: он не сумел принять меры
предосторожности, чтобы оказаться
неправиль
но
понятым».


Ничто не иссушает дух так, как его
отвращение к вы
нашиванию расплывчатых идей.


Чем занимается мудрец? Его занятия сводятся к тому, что он видит, ест и т. п., то есть невольно смиряет
ся с этой «раной о
девяти отверстиях», каковой, согласно Бхагават
-
Гите
1
, является человеческое тело.


Муд
рость? Достойно переносить
унижение, навязываемое нам на
шими дырами.


Поэт: хитрец, который умеет забавы ради изнывать от тоски, который корпит над своими замешательствами

и
дос
тавляет
себе их любыми средствами. А затем наив
ные

потомки умиляются, вспоми
ная его...


П
очти все произведения созданы с помощью внезап
ною

дара

имитации,
заимствованных волнений и укра
денны
х

экстазов.

..Пространная по самой своей сущности, литерагу
-


живет, питаясь избыточной кровью
вокабул, питаясь паковой
опухолью слова.


* * *


Евро
па не располагает достаточным количеством руин, чтобы в ней процветал эпос. Однако есть все ос
нова
ния
предполагать, что из зависти к Трое она захо
чет пой
ти
по ее следа
м и сумеет предложить такие
значитель
ные темы, которые
окажется не под силу освоить

ни

роману, ни поэзии.


Я бы охотно записался в последователи Омара Хайя
ма и
разделил бы с ним его безграничную печаль; но он
все же

верил
в
вино.


Лучшим, что во мне есть, тем крошечным лучиком

света,

который
отдаляет меня от всего, я обязан моим ред
ким

бес
едам с
несколькими отчаявшимися мерзавцами, с

несколь
кими
безутешными мерзавцами, которые,
оказав
ши
сь

жертвами строгости
собственного цинизма, были уже не в состоянии привязаться ни к одному пороку.


Жизнь, эта фундаментальная ошибка, является еще в большей степени доказательством плохого вкуса, которо
му не в силах
помочь ни смерть, ни даже поэзия.


В эт
ой «огромной общей спальне», как названа все
ленная в одном даоистском тексте, кошмар является един
ственным
способом трезвомыслия.


Не приобщайтесь к Словесности, если, обладая пол
ной потемок душой, вы одержимы ясностью. Вы остави
те после себя
лишь внят
ные вздохи, осколки вашего не
желания быть самим собой.


В интеллектуальных переживаниях есть некая сдер
жанность, которой было бы бессмысленно требовать от сердечных
треволнений.

Скептицизм

это элегантная форма тоски.


Быть
современным


значит кустарничать в Неис
правимом.


Трагикомедия ученика: дабы перещеголять морали
стов
,
которые учили меня дробить мысль на мелкие фраг
менты,
я
измельчил свою собственную мысль до пыли.


МОШЕННИК БЕЗДНЫ


П
охожий на мошенника
Бездны, я на цыпочках бро
жу в
округ глубины, выманиваю у нее одно
-
другое голо
во
кружение и
смываюсь.


Вс
який
мыслитель в начале своей карьеры независи
м
о

от собственной воли делает выбор в пользу диалек
тик
и
или
же в
п
ользу плакучих ив.


За
долго до того как родились физика и психология, уже разлагала материю, а горе


душу.


Исп
ытываешь что
-
то похожее на неловкость, когда

пытае
шься
представи
ть себе повседневную жизнь великих у
мов. Что,
например, мог делать Сократ часа в два

пополудни.


Мы так наивно верим в идеи лишь потому, что забы
ваем, что они были изобретены млекопитающими.


Поэзия, достойная этого имени, начинается с осозна
ния фатальности.
Свободны
только плохие поэты.


В здании мысли я не нашел ни одной категории, на которой могла бы отдохнуть моя голова. А вот Хаос


что за подушка!



Чтобы наказать других за то, что они более счастли
вы, чем мы, мы им передаем


за неимени
ем лучшего


наши тревоги. Ибо
наши боли, увы, не заразны.


Ничто не утоляет мою жажду сомнений: вот бы заи
меть посох Моисея, от прикосновения которого они из
ливались бы даже из
скалы.


Если не считать набухания моего «я», продукта все
общего застоя, нет

никакого средства от приступов мелан
холии,
от
асфиксии в ничтожности, от ужасного ощу
щения, что ты являешься душой не больше чем плевка.


Ес
ли я извлек из печали так мало идей, то это только
пото
му, что, слишком ее любя, я не мог
позволить моему

у
му

упражняться на ней и тем самым обеднить ее.


Философская мода приходит так же, как мода гастро
номическая: опровергать идею


это все равно что опро
вергать
какой
-
нибудь соус.


Каждому аспекту мысли соответствует свой
момент,
своя

суетность: сейчас вот


идея Небытия... Как дале
к
о

и прошлое
кажутся ушедшими Материя, Энергия, Дух!
К

частью
,
язык богат: каждое поколение может черпать

из н
его и извлекать
какую
-
нибудь вокабулу, столь же

важн
ую, как и остальные


напрасно почившие.


Мы

все


несерьезные люди: мы
остаемся жить

по
сле
мн
ог
их проблем.


В
о времена, когда Дьявол
процветал, страхи, испу
ги
,
опасения, паника были неприятностями, пользовавшимися
сверхъестественным покровительством: все зна
ли, от кого они исходят и кто способствует их распро
странению; теперь же,
будучи предоставленными сами себе, они оборачиваются «в
нутренними драмами» или же вырождаются в психозы, в
секуляризированную па
тологию.


Заставляя нас улыбкой приветствовать поочередно идеи тех, чьего внимания мы домогаемся, Нищета низ
водит наш
скептицизм до уровня инструмента добычи средств к с
уществованию.


Растение чуть
-
чуть поражено; животному удается са
моразрушаться; что же касается человека, то у него ано
малия всего,
что дышит, обострена до предела.

Жизнь! Комбинация химии и оторопи... Удастся ли нам обрести уравновешенность минералов, уд
астся ли перескочить, пятясь
назад, все, что нас от них отделяет, и уподобиться
нормальному
камню?


Сколько я себя помню, я только и делал, что разру
шал в себе гордость от принадлежности к человеческо
му роду.

И я бреду на периферию этого рода, подобный
бо
язливому чудовищу, недостаточно решительному, чтобы заявить о своей
принадлежности к какой
-
нибудь другой стае обезьян.


Скука нивелирует загадки: это
позитивистская

греза.,


Бывает такая
врожденная
тоска, которая заменяет на
м

и

науку, и интуицию.


Столь

далеко простирается смерть, так много она за
нимает места, что я уже даже и не знаю,
где
мне умереть.


Долг трезвомыслия: достичь корректного отчаяния,
доби
ться

олимпийской свирепости.


Счастье встречается столь
редко потому, что его об
ретают

после старости, в дряхлости,


а эта удача выпа
дает

на
долю весьма малого количества смертных.


Н
аши колебания носят печать нашей честности; наша
убежд
енность в чем
-
то характеризует нас как обманщи
ков.
Не
ч
естного мыслителя легко узнать по совокупно
сти в
ыдвинутых им
ясных идей.


Я погрузился в Абсолют как преисполненный само
мнения фат, а вышел из него как троглодит.


Цинизм крайнего одиночества


это мученичес
т
во, которое может смягчить наглость.


Смерть
выдвигает проблему, заменяющую все ос
тальные проблемы. Что можно придумать более разру
шительного
для философии, для наивной веры в иерар
хию недоумений?


Философия служит противоядием грусти. И при этом многие еще верят в
глубину
философии.


В этом време
нном мире наши аксиомы не более зна
чимы, чем описываемые в газетах
происшествия.


Тоска была обыденным явлением уже во времена пе
щерного человека. Нетрудно представить себе улыбку не
-
андертальца, когда бы ему пришло в голову, что в один

прекрасный день ф
илософы будут требовать патент на
ее
изобретение.


Ошибочность философии состоит в том, что она слишком терпима. Допускать к идеям нужно было бы
то
лько
людей безвольных, оставляющих их в первоздан
ном виде. Когда ими завладевают
люди суетливые, то ти
ха
я

обыденная путаница преобразовывается в трагедию.



Занятия вопросами жизни и смерти имеют то пре
имущество, что о том и о другом можно говорить что у
г
одно.


Скептику тож
е хотелось бы, подобно всем осталь
ным

людям, переживать из
-
за химер, составляющих
жизн
ь. Но у
него это не получается: он мученик
здравого

смысла.


Аргумент против науки: этот мир не
заслуживает
того
,

чтобы его
знали.

53

52


Как

можно быть философом? Как можно сметь поку
шаться

на время, на красоту, на Бога, на все остальное?

Ум

пыжится, беспардонно перепрыгивает с одного на другое. Метафизика, поэзия


бесцеремонность вши...


Если я еще могу боротьс
я с приступами депрессии, то во имя какой живучести надо мне сопротивляться на
важдению,
которое мне же и принадлежит, которое идет
впереди
меня? Когда я здоров, то я выбираю ту дорогу, которая мне нравится,
тогда как «пораженный» этим не
дугом, я уже ниче
го не решаю: за меня решает моя бо
лезнь. У одержимых нет выбора: их
наваждение сделало выбор за них, до них. Себя можно выбирать, располагая недифференцированными возможностями, тогда
как оп
ределенность недуга опережает реакцию выбирающего тот или иной и
з путей. Спрашивать себя о собственной свободе
или несвободе


вздор в глазах человека, увле
каемого калориями своих психозов. Для него превозно
сить свободу


значит
обнаруживать вопиющее здоро
вье. Свобода? Софизм не знакомых с немочами людей.


Предрасположенный к тоске человек, не ограничива
ясь реальными страданиями, обременяет себя еще и во
ображаемыми;
для него ирреальность реальна и должна существовать; а то откуда же ему черпать необходимые его натуре переживания?


Почему бы мне не поставит
ь себя в один ряд с са
мыми знаменитыми святыми? Разве я затратил меньше

безумия на то, чтобы
сохранить мои противоречия, чем они


на то, чтобы преодолеть свои?


Когда Идея искала себе пристанище, наверное, она была тронута червоточиной, коль скоро ее сог
ласился принять лишь
человеческий мозг.


Техника психоанализа, используемая нами во вред
с
ебе, снижает качество наших опасностей, нависших над н
и
ми угроз,
готовых разверзнуться под нами бездн; от
нимая у нас наши непристойности, о
на лишает нас всего, что пробуждало в нас
интерес к самим себе.

...То, что проблемы не находят разрешения, тревожит ниш, незначительное меньшинство; а вот то, что чувства
не
находят
выхода, что они ни к чему не ведут, теряются
в с
амих себе, является подсоз
нательной драмой всех; от
эт
ой
эмоциональной
безысходности,
не отдавая себе от
чета, страдают все.


Углублять какую
-
либо идею


значит вредить ей, от
н
имая
у нее ее очарование, а следовательно, и жизнь...



С
несколько большим запалом в нигилизме мне уда
лось

бы, отрицая
все,
стряхнуть с себя мои сомнения и

побе
дить их. Однако я обладаю лишь предрасположенно
стью

к отрицанию, не обладая его
благодатью.


Испытав притяжение крайностей, остановиться где
-
то на полпути между дилетантизмом и динамитом!


Вовсе не Эволюция, а Невыносимое должно было бы стать любимым коньком биологии.


Моя космогония добавляет к
изначальному хаосу бесконечно растянутое многоточие.


Одновременно со всякой идеей, зарождающейся в нас, что
-
то в нас загнивает.


Любая проблема оскверняет какую
-
нибудь тайну; в свою очередь, проблема оказывается оскверненной ее решением.


Патетика оказыва
ется признаком дурного вкуса; то же самое можно сказать о сладострастии бунтарства, в котором не
отказывали себе ни Лютер, ни Руссо, ни Бет
ховен, ни Ницше.
Звонкие ноты


плебейство одиноких гениев...


Потребность в угрызениях совести предшествует Злу


д
а что я говорю!


порождает его...


Интересно, смог бы я протянуть хотя бы один день без милосердия моего безумия, обещающего мне, что (/грашный суд
состоится завтра?


Мы страдаем: внешний мир начинает существо
вать... мы страдаем чрезмерно: он исчезает. Б
оль вы
пивает его к жизни,
чтобы продемонстрировать его не
реальность.


Мысль, освобождающаяся от всякой предвзятости, распадается и имитирует несвязность и распыление ве
щей,
которые она
хочет охватить. Поток ничем не скованных
идей разливается
по реальности и «облегает» ее,
но
не объясняет. В результате
приходится дорого платить за

«систему», которая вовсе не была предметом твоих вожделений.



От Реального у меня начинается приступ астмы.


Нам бывает неприятно додумывать до конца удру
чающую нас

мысль, даже если она безукоризненна; мы сопротивляемся
ей, когда она задевает наше нутро, когда она превращается в недомогание, в истину, в крушение плоти. Я никогда не мог
прочитать какую
-
нибудь пропо
ведь Будды или страницу Шопенгауэра без того, чтобы н
е
впасть в минор...


Тонкость мысли бывает свойственна теологам. Буду
чи не в состоянии доказать того, что они утверждают, они вынуждены
вдаваться в такие подробности, которые сбивают с толку: что, собственно, им и нужно. Какая тре
буется изобретательность
,
чтобы классифицировать ан
гелов по десяткам категорий! О Боге уж и говорить не
чего: его «бесконечность», изнуряя мозги,
привела мно
гие из них в полную негодность...


В юности человек пытается приобщиться к фило
софии не столько в поисках видения мира,
сколько в поисках
стимулирующего средства; набрасываясь на идеи, угадываешь безумие их автора и мечтаешь под
ражать ему, а то и превзойти
его. Отрочеству импони
рует высотное жонглирование; в мыслителе оно любит бродячего акробата; в Ницше мы любили
Зарату
стру с его позами, его мистической клоунадой, с его
ярмар
кой вершин...


Его преклонение пере
д силой объяснялось не столько эво
люционистским снобизмом, сколько, проецируемым им во
внешнюю среду внутренним напряжением, хмель
ным возбуждением,
интерпретирующим будущее и при
нимающим его. Ни к
чему иному, кроме как к искажен
ному образу жизни и истории, привести это не могло. Но
п
ройти через это, через
философскую оргию, через культ жизненной силы было необходимо. Те, кто отказался сде
лать это,
не познают никогда
падения с облаков, являю
щегося противоположностью этого культа, не увидят его гримас; они не припадут к источнику
разочарования.

Мы вместе с Ницше верили в непреходящий харак
тер трансов; благодаря зрелости нашего цинизма мы по
шли даль
ше, чем он.
Сейчас идея сверхчеловека нам ка
ж
ется не более чем досужим вымыслом, а ведь когда
-
то
она
представлялась нам столь же
достоверной, как ре
з
ультат опыта. Итак, обольститель наших юных дней ухо
дит постепенно в тень. Но
который
из него


если он бы
л
несколькими


все еще остается? А остается эксперт по деградации,
психолог,
психолог агрессивный, а не
про
сто

наблюдатель, как моралисты. Он всматривается в лю
дей как враг, и он создает с
ебе врагов. Но врагов этих он изв
лекает
из себя, так же как и поро
ки, которые он об
личает. Например, когда он обрушивается с критикой на
с
лабых, он всего лишь
занимается интроспекцией, а когда
он
атакует упадочничество, то это он описывает свое соб
ств
енное состояние. Все его
инвективы оказываются об
виненными против нег
о самого. А о своих слабостях он
гов
орит открыто и возводит их в идеал;
когда же он зани
мается самобичеванием, христиане или социалисты могут

от
дыхать. Диагноз, поставленный им нигилизму,
неопро
в
ержим: дело в том, что он сам является нигилистом и
не с
крыв
ает этого. Памфлетист, влюбленный в своих
про
тивников, он не смог бы вынести
самого себя,
если бы он не боролся с самим собой, если бы он не размещал свои беды за
пределами собственной личности, в других лю
дях:
он мстил им за то, кем он был.
Занимаясь
психоло
гией как герой, он
предлагает страстным поклонникам Безвыходного самые разные варианты тупиков.

Мы оцениваем плодотворность его творчества по тем возможностям, которые он нам дает постоянно его отвергать, не
исчерпывая его. Обладая чрезвычай
но под
вижным умом, он умеет варьировать свои при
ступы дурного настроения. Буквально
обо всем у него есть высказывание и за и против: таков прием тех, кто, будучи не в состоянии писать трагедии, распыляясь на
многочисленные судьбы, предаются интеллектуальным спе
куляциям. Однако так или иначе, но, продемонстри
ровав свои
кликушества, Ницше помог нам сбросить по
кров стыдливости с наших собственных кликушеств; его беды оказались для нас
спасительными. Он открыл
эру «комплексов».


«Великодушный» философ на собственн
ом горьком опыте узнает, что от любой системы остаются только вре
доносные
истины.



В том возрасте, когда люди по неопытности тянутся к философии, мне захотелось, уподобляясь другим людям, написать
диссертацию. Какую придумать тему? Мне хо
телось, чтобы эт
о было что
-
нибудь банальное и одновре
менно оригинальное.
Когда мне показалось, что я, након
ец,
нашел то, что нужно, я поспешил сообщить моему учителю:



Что вы скажете о «Всеобщей теории слез»? Я чув
с
твую, что справился бы с такой работой.



Возможно,


ответ
ил он,


но вам будет очень
т
рудно составить библиографию.



Ну, это дело поправимое,


заявил я нахально
-
тор
жествующим тоном.


Вся История поддержит меня своим
авторитетом.

Однако, поскольку тут он бросил на меня нетерпе
ливый и пренебрежительный взгляд,
я мгновенно решил убить в себе
ученика.


В былые времена философ, который не писал, а лишь размышлял, не вызывал презрения; с тех же пор как все простираются
ниц перед эффективностью, абсолютом в
гл
азах

вульгарности стало
творчество;

те, кто такового
не

производят, считаются
«неудачниками». А вот в преж
ние

времена эти «неудачники» выглядели бы мудрецами;
не

оставив после себя никаких
творений, они сумеют ис
ку
пить вину нашей эпохи.


Наступил час, когда скептик, все поставив под
вопр
ос,
уже не знает больше,
в чем
ему сомневать
ся
; и именно в этот момент
он по
-
настоящему дела
ет

свое суждение проблематичным. Что ему остается

дел
ать дальше? Развлекаться или погружаться в
оце
пенение


фривольность или возврат к животному

сост
оянию.


Мне не раз случалось оказываться на пороге угасания сознания, краха разума, в преддверии последней его
сце
ны,
но затем
кровь моя застывала от новой волны света.


В направлении растительной мудрости: я отрин
ул бы от себя все мои страхи ради
улыбки
какого
-
нибудь дерева...


ВРЕМЯ И АНГЕЛ


Как же она мне близка, та безумная старуха, кото
рая бежала за временем, которая пыталась поймать
кло
чок
времени.


Между плохим качеством нашей крови и нашим дис
комфортом в
длительности существует связь: сколько бе
лых кровяных
телец, столько же и пустых мгновений... И не проистекают ли наши
сознательные
состояния из обесцвечивания наших
желаний?


Когда посреди бела дня оказываешься охваченным приятным испугом от внезапного г
оловокружения, то даже не знаешь,
чему его приписать: крови ли, лазури
ли или же анемии, располагающейся на полпути между тем и другим?


Бледность показывает нам, до какой степени тело мо
жет понимать душу.


С
венами, отягченными ночными бдениями, ты не бо
лее уместен среди людей, чем эпитафия в центре цирка.


В наиболее тягостные моменты Нелюбознательности даже о приступе эпилепсии начинаешь думать как о зем
-
че
обетованной.


Страсть действует тем разрушительнее, чем неопре
деленнее выглядит ее предмет; моей страстью была Ску
ка:
меня
погубила ее неотчетливость.


Время мне заказано. Неспособный вписаться в его
ритм, я цепляюсь за него или же созерцаю его, но ни
ког
да

не нахожусь в
нем: оно


не моя стихия. И я
т
щетно возлагаю кое
-
какие

надежды на время других

лю
дей.


Если вера, политика или скотство в состоянии хоть как
-
то притупить отчаяние, т
о меланхолию не берет ни
что:
наверное, она исчезнет лишь с последней каплей на
шей крови.


Скука


это тоска в зачаточном состоянии, хандра же


это мечтательная ненависть.


Наши печали являются продолжением тайны, наме
ченной в улыбках мумий.


Только тревога, эта черная утопия, поставляет нам
уточнения,
касающиеся будущего.


Давать выход приступам тошноты? Молиться?


Скука возносит нас к небу Распятия, от которого во рту отдает
сахарином.


Я долго верил в метафизические свойства Усталости: она
и в самом деле позволяет нам добираться до самых

корней Времени; но с чем мы оттуда возвращаемся? С по
шлыми выдумками про вечность.

«Я как сломанная марионетка, у которой глаза упа
-
/1И
вовнутрь».

Эти слова одного душевнобольного перевешивают |н

с написанные до сих пор труды по самоанализу.


'
Когда все вокруг нас теряет вкус, каким тонизирую
щим
средством может стать интерес к тому, как мы по
те
ряем
разум!



Вот если бы можно было по своей воле меня
ть небы
т
ие
апатии на динамичность угрызений совести!


По сравнению со скукой, которая меня ожидает, та,
кот
орая живет во мне, кажется мне столь приятно невы
носимой,
что я не без трепета думаю о том моменте, ко
гда

истощится наполняющий
ее ужас.


В

мире, лишенном меланхолии, соловьи начали бы

рычать
.


Когда кто
-
то при вас по всякому поводу употребляет слово «жизнь», знайте, что этот человек больной.


Интерес, проявляемый нами ко всему, что связано со Временем,
проистекает из снобизма Непоправимого.


Чтобы приобщиться к грусти, к искусству промыш
лять Неопределенным, некоторым нужна всего одна се
кунда,
другим же


целая жизнь.


Как же много раз я удалялся в тот чуланчик, кото
рый называется Небеса, как же много
раз я поддавался своей
потребности
задохнуться
в Боге!


Я являюсь самим собой, только находясь выше или ниже себя, только в приступах бешенства или уныния; на
обычном моем уровне я просто не знаю, что я суще
ствую.


Не такое это легкое дело


заработать не
вроз; тот, кому это удается, получает в свое распоряжение целое

сос
тояние,
процветание которому обеспечивают как ус
п
ехи, так и поражения.


Мы можем действовать лишь применительно к тому
или
иному ограниченному
сроку: дню, неделе, месяцу, году
или жизни. Если же, на свое несчастье, мы начина
ем соотносить наши действия со Временем, то и время, и действия
просто исчезают; а это уже авантюра в
ничем,
генезис абсолютного отрицания.


Рано или позд
но каждое желание должно встретить кое утомление: свою истину...


Отчетливое представление о времени: покушение на
в
ремя...


Благодаря меланхолии, этому альпинизму ленивцев
,
мы

с
нашей постели
взбираемся на все вершины и па
рим
в
мечтах над всеми пропастями.


Скучать


это значит заниматься пережевыванием

в
ремени
.


У кресла очень ответственная задача: оно творит нам «душу».


Я принимаю решение
стоя;
а
потом ложусь


и от
меняю его.


С горестями можно было бы легко примириться, если бы от них не сдавали разум или печень.


Я искал пример для подражания в самом себе. А за
тем, дабы осуществлять подражание,
доверился диалек
тике
беспечности. Ведь насколько же это приятнее


не преуспеть в самосозидании!


Посвящать идее смерти все те часы, которые профес
сия перетянула бы на себя... Метафизические излишест
ва
могут себе позволить только монахи, развратники да
клошары. Любая работа даже из самого Будды сделала бы
простого
брюзгу.


Заставьте людей днями лежать без дела


и диванам удалось бы то, в чем не преуспели ни войны, ни лозунги.

Ибо
операции Скуки по своей эффективности превосхо
дят и военные операции, и в
сякие идеологии.


Наши отвращения? обходные маневры
отвращен
ия к самим себе.


Когда я подмечаю в себе какое
-
нибудь поползно
вение к бунту, я выпиваю снотворное или советуюсь с психиатром.
Все средства хороши для того, кто упор
ствует в Безразличии, не буду
чи к нему предрасполо
женным.


Предпосылка лентяев, этих прирожденных метафи
з
иков, Пустота является убеждением, обретаемым всеми
с
лавными людьми и профессиональными философами в конце жизни как бы в виде награды за выпавшие на их
д
олю

разочарования.


По мере того как мы освобождаемся от стыда за те
или

иные свои поступки, мы сбрасываем с себя мас
ки.

В один
прекрасный день наша игра прекращает
ся:

не остается ни причин стыдиться, ни масок. Рав
но

как и публика.


Оказалось, что мы переоценили

свои

тайны, переоценили жизнеспособность наших не
приятностей.


Я постоянно веду уединенные беседы со своим ске
летом, и вот уж этого
-
то моя плоть никогда мне не про
стит.


Что губит
радость, так это отсутствие у нее неукос
нительности; взгляните, как со своей стороны последова
тельно
действует злоба...

68

Если ты хотя бы один раз был грустен
без повода,
ты грустил всю свою жизнь, не отдавая себе в этом от
чета.


Я шляюсь в пространстве с
воих дней, как какая
-
ни
будь проститутка в мире без тротуаров.


Заодно с жизнью люди бывают только тогда, когда изрекают


от чистоты сердца


банальности.


Между Скукой и Экстазом развертывается весь наш опыт восприятия времени.


Ваша жизнь состоялась?
Вы

никогда не испытаете

чувства
гордости.


Мы за своим лицом прячемся, а сумасшедший сво
им лицом себя выдает. Он выставляет себя напоказ, до
носит на
себя. Потеряв свою маску, он выдает свою тос
-
'
\

навязывает ее первому встречному, щеголяет своими |.н адками.
Подобная нескромность раздражает. Поэтому . онсршенно нормально, что на него надевают смиритель
ную

рубашку и
изолируют его.


Все воды окрашены в цвет потопления.


То

ли от любви к угрызениям совести, то ли из
-
за
I
моей черствости, но я не сделал ничего, чтобы спасти ту малую
толику абсолюта, которая есть в этом мире.


Становление: агония без
развязки.


В отличие от удовольствий, страдания не ведут к пре
сыщени
ю.
Пресыщенных
прокаженных не бывает.


Печаль: аппетит, который не в силах утолить ника
кое страдание.


Ничто не льстит нам так, как наваждение смерти:
на
важдение,
но не сама смерть.


Часы, когда мне кажется бесполезным вставать по утрам, обостряют мой интерес к неизлечимым больным.
Прикованные к своей постели и к Абсолюту, как же мно
го они должны знать обо всем! Но меня сближает с ними лишь
виртуозность оцепенения, лишь жвачка ленивог
о дремотного утра.


Пока скука ограничивается сердечными делами, не все еще потеряно; но стоит ей распространиться на сфе
ру
суждения


и с нами будет покончено.


Мы почти не размышляем, когда стоим, и еще мень
ше _ когда идем. Именно из нашего упорного же
лания
сохранять вертикальное положение родилось Действие; вот почему, дабы выразить свой протест против его пре
-
ступлений, нам следовало бы подражать позе трупов.


Отчаяние


это нахальство несчастья, это своего рода провокация, философия для бестактных эп
ох.


Человек уже не боится завтрашнего дня, научив
шись
черпать полными пригоршнями в Пустоте. Ску
ка
творит
чудеса, превращая отсутствие в субстанцию;
да

и сама она ведь тоже является
питательной пус
тотой.


Чем больше я старею,
тем меньше мне нравится изо
бражать из себя некоего маленького Гамлета. Теперь я
уже
даже
не знаю, какими должны быть мои пережива
нии

перед лицом смерти...


ЗАПАД


Запад напрасно подыскивает себе форму агонии, дос
той
ную

его прошлого.


Дон Кихот


молодость своей цивилизации: он при
д
умывал
себе события; мы же не знаем, как ускользнуть
от тех
событий, которые на нас наступают.


Восток склонился над цветами и выбрал отрешен
ность. Мы же
противопоставляем ему машины и усилие, да еще
эту всевозрастающую меланхолию


последнюю судорогу Запада.


Как же это грустно


видеть великие нации выпра
шивающими себе еще немного будущего в качестве до
бавки!


Наша эпоха будет отмечена романтизмом людей

без родины. Уже сейчас формируется образ мира, где ни у кого не
будет
права гражданства.

В любом сегодняшнем гражданине живет будущий чужак.


Тысяча лет войн сплотили Запад; один век «психоло
гии» довел его до полного изнеможения.


С помощью сект толпа
приобщается к Абсолюту, а народ обнаруживает свою жизненную силу. Именно они
подготовили в России Революцию и славянское по
ловодье.


68

А католицизмом, с тех пор как он неукоснительно придерживается своих догм, все больше и больше овла
девает
склероз; тем не

менее, миссию его пока что нель
зя

считать завершенной, ведь ему еще предстоит носить
т
раур по
латыни.


Поскольку мы больны историей, больны закатом ист
о
рии, то волей
-
неволей вспоминаются слова Валери, ко
то
рые
хочется усугубить, усилить их звучание: мы теп
ерь
зн
аем, что цивилизация смертна, что мы стремительно несемся к
горизонтам апоплексии, к зловещим чудесам, к золотому веку ужаса.


По интенсивности конфликтов XVI век нам бли
же, чем какой
-
либо другой; но я не вижу ни Лютера, ни Кальвина в
наши дни. В ср
авнении с этими гигантами и
их
современниками мы выглядим пигмеями, заполучив
шими с помощью
науки монументальную судьбу. Одна
ко если нам не хватает статности, то в одном у нас все же есть преимущество
перед ними: в своих злоключени
ях
они имели надежду,
имели малодушие числить себя
с
реди избранных.
Предопределение свыше, единственная
с
охранявшая свою привлекательность христианская идея, еще могло вводить
их в заблуждение. Для нас же избран
ных больше не существует.


Послушайте немцев и испанцев, когда они
гово
рят о себе.
Ваши уши завянут от повторения одной

и той же песни: трагический, трагический... Такова их манера объяснять вам истоки своих несчастий или своей
косности, их способ приходить к каким
-
то ре
зультатам.
..

Затем оборотитесь к Балканам: то и дело вы будете слышать: судьба, судьба... Так слишком близкие к своим
истокам народы маскируют свои недейственные печали. Это сдержанность троглодитов.


Общаясь с французами, учишься быть несчастным
деликатно.


Народы,

не предрасположенные к праздной бол
товне, к легкомысленности, к поверхностности, наро
ды,
переокивающие
свои словесные крайности,


это катастрофа и для других, и для них самих. Они делают упор на
пустяках, привносят серьезность во второсте
пенное и траг
изм в мелочи. А если они и обременяют себя пристрастием к
верности и гнусным отвращени
ем к измене, то на них можно махнуть рукой и ждать их погибели. Чтобы подправить
их достоинства, что
бы исцелить их от их глубины, их нужно переориен
тировать на культ,
исповедуемый южанами, и
привить им вирус фарсовости.


Если бы Наполеон завоевал Германию во главе вой
ска марсельцев, облик мира был бы совсем иным.


Можно ли оюжанить серьезные народы? От реше
ния этого вопроса зависит будущее Европы
. Если немцы опить
примутся работать, как они работали еще совсем недавно, Европа погибла; то же самое произойдет, если русские не
обретут вновь свою прежнюю склонность к лени. Следовало бы развить у тех и у других вкус к ни
чегонеделанию, к
апатии, к сиес
те, подразнить их прелес
тя
ми безволия и неосновательности.

...Или уж надо смириться с теми решениями, которые
П
руссия или Сибирь навяжут нашему дилетантизму.



П
росто нет таких эволюции и таких порывов, кото
рые

н
е были бы разрушительными, по крайней мере, в периоды
своей интенсивности.

Гераклитовское
становление
противостоит временам,
а

вот бергсоновское
становление
смыкается одновремен
но

и
с наивным любительством, и с избитыми ходами философской мысли.


Как же были счастливы те монахи, которые где
-
то в
конце

Средних веков сновали из города в город, возве
щай конец
света! Их пророчества не торопились сбывать
ся? Н
у и что! Зато они могли неистовствовать, давать вы
х
од своим
страхам, передавая свое смятение то
лпам и та
ким

образом освобождаясь от него; в наше время, когда
пан
ика,
проникнув в наши нравы, утратила свою эффек
тивнос
ть, такие методы самолечения уже невозможны.


Чтобы управлять людьми, надо разделять их поро
ки и усугублять их. Посмотрите на римских
пап: пока они
блудили, предавались кровосмесительству и убива
ли, им было легко властвовать; и церковь была всемогу
ща. А с тех
пор как они встали на путь истинный, дела у них пошли все хуже и хуже: воздержание, равно как и умеренность,
пошло им явно во вр
ед; обретя респекта
бельность, они перестали внушать страх. Поучительные сумерки учреждения.


Такой предрассудок, как честь, свойствен примитив
ным цивилизациям. Он исчезает по мере накопления
трезвомыслия, по мере того как бразды правления берут в свои ру
ки трусы, те, кто, все «поняв», не видит больше
смысла что
-
либо защищать.


Испания в течение трех веков ревниво хранила сек
рет Неэффективности; в наши дни этим секретом вла
деет весь
Запад, который, однако, ни у кого его не похи
щал, а раскрыл совершенно
самостоятельно
с помощью самоанализа.


Гитлер попытался спасти целую цивилизацию с по
мощью варварства. Его мероприятие обернулось крахом; однако
оно явилось последней инициативой Запада

Вполне возможно, что этот континент заслуживал лучшей доли. Но кто же

виноват, что он не сумел поро
дить
какое
-
нибудь более добротное чудовище?





Руссо оказался настоящим бедствием для Франции, гак же как и Гегель для Германии. А вот Англия, невос
-
приимчивая к истерии и равнодушная к системам, заклю
ч
ила союз с посредственностью; ее философия выявила
ценность
ощущения,
ее политика сделала выбор в пользу
Основой
активности.
Эмпиризм явился ее ответом на
до
с
ужие вымыслы континента, парламент


вызовом уто
пиям и патологическому героизму.

Политическое рав
новесие невозможно без перво
классных ничтожеств. Ведь скажите, кто обычно уст
раивает
катастрофы? Неугомонные деятели, импотенты,
ст
радающие бессонницей люди, неудавшиеся художни
ки
которые
носили корону, саблю или униформу, а пуще
всех

их


оптимисты, те,

кто
надеется
за счет других.


Злоупотреблять своим невезением некрасиво; а то не
которые люди, да и народы тоже, находят в этом такое
удовольствие, что просто бесчестят трагедию.


Трезвым умам, дабы придать официальный характер
св
оей скуке и навязать ее другим, следовало бы объеди
ниться
в «Лигу разочарования». Может, таким образом
им

удалось бы смягчить давление истории и сделать бу
ду
щее
факультативным...


Я

в своей жизни обожал, а затем ненавидел многие народы, но никогда мне не приходило в голову отречься от испанца,
каковым я рад был бы оказаться и сам...



I.
Неуверенные инстинкты, подпорченные верова
ния, страстишки и болтовня. Куда ни кинь взгляд


за
в
оеватели на пенсии,
рантье героизма перед лицом юных Аларихов, подкарауливающих Рим и Афины, куда ни кинь взгляд


сплошные парадоксы
флегматиков. В бы
лые времена остроты, родившиеся в салонах, пересекали страны, приводя в замешательство глупость или же
о
бла
гораживая ее. Тогда Европа, кокетливая и неуступчивая, находилась в расцвете своего зрелого возраста; сегодня же,
одряхлевшая, она уже никого не возбуждает. А меж
ду тем варварам хочется унаследовать ее кружева, и они с раздражением
наблюдают за ее дол
гой агонией.

П. Франция, Англия, Германия; может быть, еще Ита
лия. Остальное же... От какой такой случайности прекра
щает свое
существование цивилизация? Почему, скажем, голландская живопись или испанская мистика цвели все
го лишь одно
мгновение? Столько
народов, переживших свой собственный гений! Поэтому их понижение в ранге представляется
трагичным; однако что касается Франции, Германии и Англии, то тут это явление объясняется внут
ренней неизбежностью и
связано с завершением опреде
ленного процесса, с в
ыполнением определенной задачи; оно выглядит естественным,
объяснимым, заслуженным. Могло ли дело обстоять иначе? Эти страны вместе добились успеха и вместе же пришли в упадок


ведомые ду
хом соперничества, братства, ненависти; между тем на ос
тальной час
ти земной суши разный новоявленный
сброд накапливал энергию, размножался и выжидал.

Племена с напористыми инстинктами сбивались в поликую державу; однако затем наступает момент, когда, присмиревшие
и ослабевшие, они начинают вздыхать по
в
торостепенным
ролям. Когда ты не завоевываешь, ты со
гл
а
шае
шься быть
завоеванным. Драма Ганнибала состояла и
том,
что он родился слишком рано; несколькими веками
позже
он нашел бы врата
Рима распахнутыми. Империя
была
бесхозяйная, совсем как Европа в наши дни.

III.
Мы все вку
сили от неблагополучия Запада. Ис
кусство, любовь, религия, война


мы слишком много маем обо всем этом,
чтобы в это верить; да и потом,

ст
олько
веков изнашивали тут свои силы! Эпоха
закон
ченности,
эпоха тщательной отделки
безвозвратно ушла
в

прошлое; тем
ы поэзии? Исчерпаны.


Любить? Сей
час

даже последнее отребье отвергает «чувство».


На
божность?
Пошарьте по церквям: сейчас там колено
пре
клоняется одна лишь глупость. А кто, как встарь,

готов

еще
сражаться? Герой устарел; осталась одна

безы
мянная
бойня.
Проницательные марионетки, мы все

го
димся лишь на то,
чтобы
кривляться перед лицом непоп
ра
в
имого.

Запад? Нечто
возможное
без будущего.

IV
Оказываясь не в состоянии защищать наши хитро
умные

приспособления от сильных мускулов, мы станем
все

менее
пригодными н
а что бы то ни было; нас сломит
лю
бой, кому вздумается.

Вглядитесь в Запад: он переполнен
, бесчестьем и
леностью. Как ни удивительно,

но т
аковым оказалось логическое завершение миссии

кресто
но
сцев, рыцарей, пиратов.


Когда Рим отводил назад свои войска, он

не был зна
ком с Историей и с уроками сумерек. У нас не тот случай. Что же за
мрачный Мессия накинется на нас!


Тот, кто по рассеянности либо некомпетентности хоть ненамного задерживает человечество в его движе
нии вперед,
является его благодетелем.


Католицизм создал Испанию лишь затем, чтобы луч
ше ее задушить. Это страна, где путешествуешь, дабы вос
хищаться
Церковью и дабы приближаться к ощущению удовольствия, которое там можно испытать от убийства какого
-
нибудь
священника.


Запад явно прогрессируе
т, начиная робко выставлять напоказ свой маразм,


и я уже меньше завидую тем, кто, видя, как
Рим гибнет, полагали, что они наслаждаются со
вершенно уникальной, непередаваемой скорбью.


Истины гуманизма, вера в человека и прочее пока что не более убедитель
ны, чем фантазии, не более жизнеспо
собны, чем
тени. Запад
был
этими истинами; сейчас же он является всего лишь этими фантазиями, этими тенями. Столь же немощный, как
и они, он не в состоянии их удо
стоверять. Он их тащит за собой, экспонирует, но боль
ше
уже не
вменяет в обязанность,
они
перестали быть
угрожающими.
Вот почему те, кто цепляется за гуманизм,

пользуются такими блеклыми, лишенными
эмоциональ
ной опоры словами, пользуются словами
-
привидениями.


А может, этот континент еще не пустил в ход свою по
следнюю карту? Что, если ему взять да и попытаться деморализовать
остальной мир, попытаться распростра
нить там свои затхлые запахи? Это стало бы для него 1 ноеобразным способом
сохранить на некоторое время
I
вой престиж и свое влияние.


Если человечеству
в будущем суждено возродиться,
к)

оно осуществит это с помощью собственных отходов, с помощью
рекрутированных отовсюду монголов, с помо
щью отребья континентов; и тогда прорисуются контуры карикатурной
цивилизации, которую придется созерцать
гем,
кто созда
л истинную цивилизацию, недееспособным, пристыженным,
обессиленным, созерцать, чтобы в конце мшцов затем укрыться в слабоумии и предать там забве
нию

свои блистательные
катастрофы.


ЦИРК ОДИНОЧЕСТВА


Никто не может уберечь свое одиночес
тво, если он не умеет сделаться отвратительным.


Я живу только потому, что в моей власти умереть, ко
г
да мне вздумается; без
идеи
самоубийства я бы уже дав
но
свел счеты
с жизнью.


Скептицизм,

не способствующий разрушению наше
го здоровья, является всего лишь интеллектуальным уп
ражнением.


Питать, живя в нужде, злобу тирана, задыхаться от подавляемой в себе жестокости, ненавидеть самого себя за неимением
подданных, которых можно изничтожать, з
а неимением империи, которую можно приводить в ужас, быть неимущим
Тиберием...


Что больше всего возмущает в отчаянии, так это его обоснованность, его очевидность, его «документаль
ность»: репортаж,
да и только. И напротив, проанализи
руйте надежду, ее вел
икодушие
в заблуждении,
ее манию выдавать придуманное за
действительность, ее отказ при
знавать событие: сплошная аберрация, сплошной вымы
сел. Вот в этой
-
то аберрации и состоит
наша жизнь, пи
тающаяся этим вымыслом.


Цезарь? Дон Кихот? Кого из них двоих я

хотел бы в моем самомнении взять в качестве примера для подра
жания? Не имеет
значения. Так или иначе, но в один пре
красный день я отправился из дальней страны завоевы
вать мир, отправился покорять все
недоумения мира...


Когда я из какой
-
нибудь мансарды

смотрю на город, мне представляется столь же почтенным быть в нем свя
-
щеннослужителем, как и сутенером.


Если бы мне пришлось отказаться от моего дилетан
тизма, я стал бы специализироваться в завываниях.


Молодость кончается тогда,
когда перестаешь выби
рать себе врагов, а удовлетворяешься теми, кто оказыва
ется под рукой.


Все наши обиды проистекают из того, что, не дорос
шие до самих себя, мы не смогли с собой соединиться. И вот
другим
мы
этого никогда не прощае
м.


Плывя без руля и без ветрил в Неопределенности, я цепляюсь за любую горесть, как за якорь спасения.


Мы рождаемся с такой способностью восхищаться, что и десять других планет не смогли бы ее истощить; а йот зем
ле это
удается без малейших усилий.


Проснуться волшебником, преисполненным желания усеять свой день чудесами, а потом упасть на кровать и до вечера
предаваться горьким мыслям о любовных не
удачах да о денежных затруднениях...


Находя
сь в контакте с людьми, я совершенно утра
тил свежесть своих неврозов.


Ничто так не выдает вульгарность в человеке, как не
желание быть разочарованным.


Когда я оказываюсь без гроша в кармане, я стара
юсь мысленно представить себе
небо звонкого света,
явл
яющееся,
согласно японскому буддизму, одним из этапов, которые мудрец должен преодолеть, чтобы су
меть превозмочь мир,


и,
может быть деньги, доба
вил бы я.


Из всех клеветнических измышлений самым злост
ным является то, которое нацелено на нашу лень, то,

ко
торое подвергает
сомнению ее аутентичность.


Когда я был ребенком, мы любили смотреть за рабо
той могильщика. Иногда он бросал нам какой
-
нибудь че
реп, которым
мы играли в футбол. Это было для нас раз
в
лечением, не омрачаемым никакими печальными мыс
лям
и.

В течение многих лет я жил в среде священников, на
с
чету у которых были тысячи и тысячи соборований; од
нако я не
видел, чтобы кто
-
то из них был заинтересован Смертью. Позднее мне удалось понять, что единственный труп, из которого мы
можем извлечь какую
-
то пользу,


»то тот, который
приготавливается
в нас.


Желание умереть было моей единственной, моей ис
ключительной заботой; я принес ему в жертву все, даже
I
мерть.



Как только у животного что
-
то перестает ладиться, оно начинает походить на человека. Взгляните, напри
ме
р, на разъяренную
или больную абулией собаку: мож
но
подумать, что она ждет своего романиста или сво
е
го
поэта.


Любой глубокий опыт формулируется в терминах,
н
носящихся к физиологии.


Из того, что называется характером, лесть делает марионетку, так что от ее сладости даже самые живые глаза на какое
-
то
мгновение тупеют. Внедряясь глубже, чем боле
знь, и поражая в равной мере все железы, все внутренности, сам дух человека,
она оказывается един
ственным имеющимся в нашем распоряжении оружи
ем, дабы порабощать других, деморализовать их и
кор
румпировать.


В пессимисте сговариваются между собой неэффек
тивная доброта и неудовлетворенная злоба.


Я выпроводил Бога, чтобы сосредоточиться в мыслях на духовном, отделался таким образом от последней
на
доедливой
личности.


Чем плотнее нас обступают несчастья, тем ничтож
нее мы становимся, даже походка меняется
. Поощряя нас на фиглярство,
они душат в нас личность, чтобы пробу
дить в нас
персонажа.

...Кабы не моя наглая вера в то, что я являюсь са
мым несчастным человеком на земле, я бы уже давным
-
давно рухнул.


Думать, будто человеку, чтобы разрушить себя, нужен

какой
-
то там ассистент в виде судьбы,


значит сильно ос
корблять
его... Разве он уже не потратил большую часть себя на то, чтобы уничтожить свою собственную легенду.

В этом его отказе от того, чтобы длиться, в этом его отвращении к самому себе как раз и
состоит его оправ
дание, или, как
говорили прежде, его величие.


Зачем нам выходить из игры, зачем нам бросать пар
тию, когда нам нужно еще столько людей
разочаровать!

Когда меня
одолевают страсти, приступы веры или же приступы нетерпимости, я с удовольствием бы вы
шел на улицу
сражаться за дело Неопределенности и уме
реть там самоотверженно, защищая принцип, имя кото
рому


Может быть.


Ты мечтал поджечь мир, а не получилось передать свой огонь далее словам,
зажечь
хотя бы одно
-
единст
венное слово!


Поскольку мой догматизм оказался растраченным на ругательства, то что мне остается делать, как не быть скептиком?


Посреди моих серьезных штудий я вдруг сделал от
крытие, что когда
-
нибудь умру; моей скромности это не пошло на пользу.
Убежденный, что ничего нового мне уже узнать больше не удастся, я бросил учебу, дабы поведать всему миру

о своем столь
замечательном открытии.


Несостоявшийся адепт позитивных ценностей, Раз
рушитель в своем простодушии верит, что истины стоят того, чтобы их
разрушать. Но ведь это же всего лишь


инженер наоборот, всего лишь педант вандализма, нечто вроде за
блудшего
евангелиста.


Старея, человек учится обменивать свои страхи на свои ухмылки.


Не спрашивайте у меня, какая у меня программа: ведь нельзя же назвать таковой совет
дышать.


Лучший способ отдалиться от других людей


это призвать их наслаждаться
нашими поражениями; в ре
зультате наша
ненависть будет обеспечена им до конца наших дней.


«Вам надо было бы работать, зарабатывать на жизнь, накапливать силы». Мои силы? Я их растрачивал, я их все употребил
на то, чтобы стереть все следы божьего при
сутст
вия... И вот теперь я останусь навсегда
незанятым.


Любое действие льстит живущей в нас женщине.


В момент крайней слабости мы вдруг улавливаем сущность смерти; подобное не поддающееся описанию пограничное
восприят
ие сбивает с толку метафизику; по
граничное восприятие, не поддающееся описанию; мета
физическое
замешательство, которое не увековечишь в словах. Становится понятным, почему в этой области восклицания какой
-
нибудь
неграмотной старухи объяс
няют нам больше,

чем жаргон философа.


Природа создала индивидов лишь затем, чтобы об
легчить Боли ее ношу, чтобы помочь ей рассредоточить
ся за их счет...

В то время как для того, чтобы соединить вместе удо
вольствие и осознание
удовольствия, необходима чувст
вительность
человека с обнаженными нервами или же долгая традиция порока, боль и осознание боли смеши
ваются без труда даже у
идиота.

Ловко увильнуть от страдания, низвести
его до уров
ня сладострастия


вот оно, мошенничество интроспек
ции, вот он,
маневр деликатных натур, дипломатия сте
наний.


Наше положение по отношению к солнцу меняется столь часто, что я уж и не знаю, как мне дальше с ним обращаться.


Прелесть в жизни
обнаруживаешь только тогда, ко
гда уклоняешься от обязанности иметь судьбу.

23

Чем с большим безразличием я отношусь к людям, тем больше они меня волнуют; а уж когда я презираю их, то
приближаюсь к ним не иначе как заикаясь
.


Если бы кому
-
то вздумалось выжать

мозг сумасшед
шего, то жидкость, которая оттуда вылилась бы, показа
лась бы сиропом по
сравнению с желчью, выделяемой не
которыми печалями.


П
усть никто не предпринимает попытки жить, не по
лучив предварительно воспитания жертвы.


Застенчивость является н
е столько защитной реак
цией, сколько
техникой,
постоянно совершенствующей
ся благодаря
мании величия не оцененных по достоин
ству людей.


Если человеку не выпало счастье иметь алкоголиков
-
родителей, нужно травить
себя всю жизнь, чтобы перебо
роть тяжелую
наследственность их добродетелей.


Ну можно ли с честью рассуждать о чем
-
либо еще, кроме как о Боге или о себе?


Запах живой твари выводит нас на след зловонно
го божества.


Если бы у Истории была какая
-
то цель, сколь жал
ким был бы наш удел, удел тех, кто ничего не совершил!


А вот при всеобщем отсутствии смысла мы, никчемные перекати
-
поле, мы, оказавшиеся правыми канальи, можем гордо
задирать голову.


Какое беспокойство испытываешь, когда ты не уве
рен в своих сомнениях и все время себя спрашиваешь: а сомнения ли
это?


Тот, кто не смирял свои инстинкты, кто не подвергал себя продолжительному половому воздержанию со все
ми
вытекающими из него патологиям
и, тому никогда не постичь ни язык преступления, ни язык экстаза: он ни
когда не поймет ни
наваждений маркиза де Сада, ни на
важдений Хуана де ла Круса.


Малейшая зависимость, будь то даже зависимость от желания умереть, разоблачает нашу верность самозван
ству нашего
«я».


Когда вас начинает искушать Добро, пойдите на ры
нок, выберите в толпе какую
-
нибудь старуху, самую оби
женную
судьбой, и наступите ей на ногу. А затем, разо
злив ее таким способом и ничего ей не говоря, смотри
те на нее, дабы она смогла,
благодаря злоупотреблению прилагательными, хотя бы на мгновение почувствовать себя счастливой.


Стоит ли избавляться от Бога, чтобы вернуться к само
му себе? Кому нужна эта замена одной падали на другую?


Нищий


это такой бедняк, который в своей жажде при
ключений расстается с бедностью, чтобы поскитать
ся по джунглям
сострадания.


Нельзя избежать зрелища присущих человеку пороков, не уклоняясь от зрелища его добродетелей. Вот и получа
ются
сплошные терзания от собственного благоразумия.


Без надежды на еще

большую боль я не смог бы вы
держать ту, что испытываю в настоящий момент, даже если бы она была
бесконечной.

Надеяться


значит
опровергать
будущее.


Бог испокон веков выбирал за нас все, вплоть до гал
стуков.


Без исключительного внимания к
побочным
осно
ваниям нет действия, нет никакой надежды преуспеть. «Жизнь»


это
занятие для насекомых.


Упорства, которое я проявил в моей борьбе с магией самоубийства, мне с лихвой хватило бы, чтобы обрести вечное спасение,
чтобы буквально раст
вориться в Боге.


Когда у нас исчезают вообще все стимулы, нам явля
ется хандра, наше последнее стрекало. Не в силах уже об
ходиться без
нее, мы ищем ее и в развлечениях, и в мо
литвах. И мы так боимся лишиться ее, что присказка: «О, дайте же нам нашу
ежед
невную порцию хандры» стано
вится рефреном всех наших чаяний и упований.


Как бы привычны ни были духовные упражнения,
ду
мать
больше двух
-
трех минут в день не представляется возможным,
если, конечно, не взять себе за правило, из склонности ли или же во
имя профессионального долга, терзать часами слова, дабы
извлекать из них идеи.

Интеллигент


это самая страшная напасть, куль
минационное поражение того, что мы называем
homo

sapiens
.


Питать иллюзию, будто я никогда не оказ
ывался в дураках, я могу лишь на том основании, что, любя что
-
либо, я всегда
испытывал к этому же предмету еще и не
нависть

92

Как бы мы ни погрязали в пресыщениях, мы все рав
но останемся лишь карикатурами нашего предшествен
ника Ксеркса. Не
он ли специальны
м эдиктом пообещал награду любому, кто изобретет какое
-
нибудь новое сла
дострастие?


Это было
наиболее созвучное нашим вре
менам деяние во всей античности.


Чем больше
опасностей
грозит духу, тем сильнее он ощущает потребность казат
ься поверхностным, прятать
ся под
маской фривольности, множить заблуждения на свой счет.


Преодолевшему тридцатилетний рубеж следовало бы интересоваться событиями не больше, чем астроном ин
тересуется
разного рода пересудами.


Только идиоту вольно дышится.


С возрастом ослабевают не столько наши умственные способности, сколько та
способность отчаиваться,
оча
рование и
комичность которой мы в молодые годы не в состоянии оценить.


Как жаль, что на пути к Богу нужно непременно пройти через
веру!


Жизнь


что за претенциозность материи!


Довод против самоубийства: ну разве можно так вот неэлегантно покидать мир, который столь охотно служит нашей печали?


Сколько ни накачивайся алкоголем, все равно не дос
тигнешь самоуверенности того креза из
психиатрической лечебницы,
который говорил: «Чтобы пребывать в пол
ном покое, я купил весь воздух без остатка и превратил его в свою собственность».


Чувство неловкости в присутствии смешного челове
ка возникает у нас оттого, что мы не можем представить се
бе его на
смертном ложе.


Кончают с собой только оптимисты, утратившие воз
можность оставаться таковыми впредь. Ведь какой смысл умирать тем,
кто не видит смысла в жизни?


Кто такие желчные люди? Да просто те, кто берет ре
ванш за свои веселые мысли,
высказанные во время об
щения с другими
людьми.


Я ничего не знал о ней; тем не менее, наша бесе
да приняла мрачный оборот: рассуждая о море, я вы
сказался вполне в духе
Екклесиаста. И каково же было мое удивление, когда, выслушав мою т
ираду об истерии волн, она обронила: «Нехорошо это,
умиляться над са
мим собой».


Горе неверующему, который для борьбы со своими бессонницами не располагает ничем, кроме жалкого на
бора молитв!


Случайно ли то, что все, кто открывал мне глаза на смерть, бы
ли отбросами общества?


Для сумасшедшего хорош любой козел отпуще
ния. На свои поражения он смотрит как обвинитель; предметы ему кажутся
такими же виноватыми, как и

люди,


кого хочу, того и осыпаю
упреками. Бред


это экономика в развитии, поскольку при
умалении на
ших прав мы сосредоточиваемся на наших поражени
ях, судорожно цепляемся за них, будучи не в силах об
-
наружить их корни и их смысл; а вот здравый смысл обрекает нас на экономику замкнутого

типа, загоняет нас в автаркию.


«Не стоит,


говорили вы мне,


ругать то и дело установившийся порядок вещей». Но моя ли вина в том, что я оказался
всего лишь жалким рекрутом невроза, Ио
вом, ищущим свою проказу, липовым Буддой, всего лишь ленивым, сбивш
имся с
пути скифом?


Сатира и вздохи, как мне представляется, стоят друг друга. Что памфлет раскроешь, что какое
-
нибудь посо
бие для
умирающих,


все там верно... С непринужден
ностью жалостливости принимаю я все истины и рас
творяюсь в словах.

«Ты будешь объективен!»


проклятие нигилиста, который
верит во все.


Будто какая
-
то крыса проникла в наш мозг, когда мы находились в апогее наших разочарований, и принялась там мечтать.


От заповедей стоицизма не приходится ждать, что они приучат нас к мы
сли о пользе унижения и ударов судьбы. Все
учебники нечувствительности слишком ра
циональны. А вот если бы каждому хоть немного побыть в шкуре клошара?
Облачиться в лохмотья, стать на пе
рекрестке с протянутой рукой, терпеть презрения прохо
жих или благода
рить их за кинутый
ими обол


какой урок! Или, скажем, выйти на улицу и начать оскорблять незнакомых людей, получать в ответ пощечины...

Я долгое время посещал суды с единственной це
лью


понаблюдать там за рецидивистами, полюбоваться их чувством
превосхо
дства над законом, их готовностью к деградации. А при этом они выглядят еще сущими мла
денцами в сравнении с
проститутками, держащимися в зале суда просто чудо как непринужденно. Такая отстра
ненность не может не удивлять: ни
малейшего самолю
бия


оскорбл
ения не причиняют им боли и никакое оп
ределение их не ранит. Их цинизм


своеобразная
форма их честности. Например, величественно
-
отвратительная семнадцатилетняя девица отвечает судье, пытающемуся
вырвать у нее обещание сменить профессию: «Этого, гос
поди
н судья, я вам обещать не могу».

Оценить пределы своих сил можно только в униже
нии. Чтобы утешиться за неиспытанный позор, нам сле
довало бы
оскорблять самих себя, плевать в зеркало, до
жидаясь момента, когда нас почтит своей слюной публи
ка. Да хранит на
с Господь

25

от
блистательной
судьбы.

Я столько лелеял идею рока, столько подпитывал ее ценой огромных жертв, что она в конечном счете стала реальностью: из
абстракции, каковой она была, она сдела
лась плотью, которая трепещет, возвышается передо мной и подав
ляет меня мною же
подаренной ей жизнью.


РЕЛИГИЯ


Если бы я верил в Бога, моему самодовольству не было бы предела: я бы гулял по улицам совершенно голым...


Святые столько раз прибегали к остроумной непри
нужденности парадо
кса, что их просто невозможно не цитировать в
салонах.


При такой обуревающей человека жажде страда
ния, что потребовались бы


чтобы полностью ее уто
лить


тысячи и
тысячи жизней, нетрудно представить себе, в каком аду должна была зародиться идея пересе
ления душ.

За пределами материи все есть музыка: даже сам Бог всего лишь акустическая галлюцинация.


Поиск антецедента вздоха может привести нас к предшествующему мгновению


равно как и к шесто
му дню Творения.


Только орган позволяет нам понять, как може
т
эво
люционировать
вечность.


Ночи, когда уже невозможно продолжать движение в Боге, когда он оказывается пройденным вдоль и поперек,
исхоженным и буквально истоптанным, ночи, во время которых возникает мысль выбросить его на свалку, обо
гатить мир еще
од
ной ненужной вещью.


Как было бы легко учреждать религии без бдительно
го ока иронии! Собрать толпу зевак вокруг наших впав
ших в экстаз
говорунов


и дело сделано.


Вовсе не Бог, а Боль пользуется преимуществами вез
десущнос
ти.


Во время решающих испытаний сигарета нам помо
гает гораздо эффективнее, чем Евангелие.


107


Генрих Сузо
3

рассказывает, что он выгравировал сти
летом у себя на коже, там, где находится сердце, имя Хри
ста. И
кровопускание это оказалось
не напрасным: через некоторое время рана стала светиться.


Ну почему я не столь силен в моем неверии? Почему же я не в состоянии, написав на моей плоти другое имя, имя Врага, послужить

ему световой рекламой?


Я хотел закрепиться во Времени; оно оказалось н
е
обходимым. Когда же я повернулся к Вечности, то почва ушла у меня
из
-
под ног.


Наступает момент, когда любой человек говорит себе: «Или Бог, или я» и ввязывается в бой, из которого оба выходят
ослабленными.


Тайна человека совпадает со страданиями, на ко
то
рые он рассчитывает.


Не зная отныне в том, что касается религиозного опыта, иных забот, кроме научных, наши современники
взвешивают
Абсолют, изучают его разновидности и при
берегают свой душевный трепет для мифов, пьянящих историческое сознание.
Перест
ав молиться, люди преда
ются рассуждениям по поводу молитв. Никаких воскли
цаний; одни теории. Религия
бойкотирует веру. В былые времена люди погружались в Бога, питая к нему иногда любовь, иногда ненависть, но это всегда
было опасное

приключение в чем
-
то
неисчерпаемом. Теперь же Бог, к великому отчаянию мистиков и атеистов, оказался све
-
денным к проблеме.


Как всякий иконоборец, я сокрушил своих идолов, чтобы устроить жертвоприношение их обломкам.


Святость бросает меня в дрожь: это вмешательство в несчаст
ья других, это варварство милосердия, это со
страдание
без
щепетильности...


Откуда у нас эти навязчивые мысли о Змие?


Не бо
язнь ли это какого
-
нибудь последнего искушения, како
го
-
нибудь
грядущего падения, на этот раз непоправимо
го, после которого мы утратим даже
память
о Рае?


Когда, вставая утром, я слышал похоронный марш, я напевал его весь день, отчего к вечеру он, исчерпав себя, рассеивался
в
гимне...


Как же велика вина христианства, развратившего скептицизм! Ведь ни одному
греку не пришло бы в го
лову связывать друг с
другом стенания и сомнения. Он

в ужасе отпрянул бы от Паскаля, а еще больше порази
ла бы его инфляция души, которая,
начиная с Голгофы, обесценивает дух.


Быть более неприменимым, чем святой.



В нашей тоске по

смерти мы становимся такими вя
лыми, внутри наших вен происходят такие процессы, что мы забываем о
смерти и думаем только о химическом со
ставе крови.


Творение явилось первым актом саботажа.


Неверующий, дружный с Бездной и отчаявшийся вы
рваться из нее,

обнаруживает мистическое рвение в по
строении мира,
столь же лишенного глубины, как какой
-
нибудь балет Рамо
4
.


В Ветхом Завете умели запугать Небеса, угрожая им кулаком: молитва была ссорой между тварью и ее творцом. Евангелие
появилось затем, чтобы их пр
имирить: в этом
-
то и состоит непростительная вина христианства.


То, что живет без памяти, не вышло из Рая: растения по
-
прежнему находятся там. Они не были приговорены к Греху, к
этому отсутствию возможности
забывать;
то
гда как мы превратились в странству
ющие угрызения со
вести и т. д. и т. п.

(Сожалеть о потерянном Рае!


Вот уж трудно при
думать что
-
то более несовременное, трудно зайти даль
ше в своем
провинциализме и своей страсти ко всему анахроничному.)


«Господь, без тебя я безумен, но еще более
безумен я с тобой!»


Так в лучшем случае должен был бы вы
глядеть результат
возобновления контактов между не
удачником, живущим внизу, и неудачником, пребываю
щим наверху.


Великое преступление страдания состоит в органи
зации Хаоса, в позорном превращени
и последнего в ми
роздание.


Каким искушением были бы церкви, если бы не было прихожан, а были бы только судороги Бога, о которых нас оповещает
орган!



Когда я соприкасаюсь с Тайной, не имея возможно
сти посмеяться над ней, я спрашиваю себя, зачем нуж
на
эта вакцина против
абсолюта, каковой является трезвомыслие.


Сколько трескотни по поводу выбора пустыни в качестве местожительства. Будучи более хитрыми, чем первые отшельники,
мы научились искать ее в самих себе.




3

Сузо
Генрих (1295 или 1297


1366) мистик.


Примеч. ред.

4

Рамо
Жан
-
Филипп (1683

1764)


французский композитор и му
зыкальный те
оретик.


Примеч. ред.


107


Я бродил вокруг Бога в качестве шпика; не

в силах умолять его, я за ним шпионил.


Вот уже две тысячи лет Иисус мстит нам за то, что он не умер на диване.


Дилетантам до Бога нет никакого дела; зато много размышляют о нем безумцы и пьяницы, эти великие спе
циалисты.

Только лишь остаткам рассудител
ьности обязаны мы привилегией быть поверхностными.


Изгонять из себя токсины времени, дабы сохранять яды вечности


такова ребяческая затея мистика.

*
* *


Возможность обновляться при помощи ереси наделя
ет верующего явным преимуществом над неверующим.

*

* *


Предел падения еще не достигнут, если не возникает сожалений об ангелах... разве что появится потребность молиться до
разжижения мозгов.

*

* *


Цинизм совершает еще большую ошибку, чем рели
гия, уделяя слишком много внимания человеку.

*

* *


Между французами и

Богом в качестве посредника выступает лукавство.

*

* *


Я честно перебрал все аргументы в пользу Бога: его несуществование кажется мне вполне очевидным. Он об
ладает просто
гениальной способностью дискредитиро
вать себя всеми своими деяниями; его защитники
лишь

усугубляют неприязнь к нему,
его обожатели внушают недоверие к нему. Кто боится возлюбить его, пусть по
читает Фому Аквинского...

И мне вспоминается случай с одним ученым
-
богосло
вом из Центральной Европы, попросившим одну из сво
их учениц
перечислить

аргументы в пользу существова
ния Бога; та перечисляет: исторический аргумент, онтоло
гический и так далее.
Однако она тут же добавляет: «Все же я не верю». Профессор злится, снова перечисляет один за другим все доводы; та
пожимает плечами и продолжа
ет у
порствовать в своем неверии. Тогда теолог вскакива
ет, весь
красный
от веры, и кричит:
«Сударыня, я даю вам мое честное слово, что Он существует!» ...Аргумент, ко
торый один стоит всех богословских трудов.


Что можно сказать о Бессмертии? Уже само желание
разобраться с ним или даже просто подступиться к нему свидетельствует
либо просто о заблуждении, либо о тяге к очковтирательству. Тем не менее, теологические трак
таты проявляют к этому
необычайный интерес. Если ве
рить им, то нам следует лишь довериться н
екоторым вра
ждебным Времени дедукциям... И тогда
нам будет веч
ность


никакого праха и никакой агонии.

Подобные россказни, естественно, не заставили меня усомниться в моей собственной хрупкости. Зато как же меня
взволновали размышления одного моего старо
го друга, сумасшедшего бродячего музыканта. Как все чок
нутые, он занимался
проблемами и некоторые из них уже «разрешил». В тот день после обычного своего об
хода террас кафе он начал вдруг
расспрашивать меня о... бессмертии. «Оно немыслимо»,


сказал я ем
у. Я не без симпатии, но и не без отвращения смотрел на
его не от мира сего глаза, на его морщины, на его лохмотья. Он весь светился от уверенности: «Ты неправильно делаешь, что не
веришь в него; раз ты не веришь, то ты его и не получишь. А вот я уверен, ч
то смерть бессильна против меня. Кстати, что бы ты
ни говорил, у всего есть душа. Например, ты видел, как птицы порхают, порхают по ули
цам, а потом вдруг раз


и взлетают
вверх над домами, чтобы
смотреть
на Париж? Это потому, что у них есть душа, а значит
, они не могут умереть!»


Чтобы вновь овладеть умами, католицизму нужен буйный папа, весь состоящий из противоречий, истерич
ный, снедаемый
еретическим рвением, варвар, которому нипочем две тысячи лет теологии.

Неужели же в Риме и в остальном христианском
мире совсем иссякли запасы безумия? С конца XVI века гуманизированная
Церковь порождает разве что второ
степенные расколы, святые пошли какие
-
то худосочные, отлучения от церкви стали просто
смехотворными. И ес
ли уж этому новоявленному безумцу не удалось б
ы ее спасти, то он хотя бы бросил ее в какую
-
нибудь
другую
бездну.


Из всего, что богословы напридумыв
а
ли, приемле
мыми для чтения страницами и единственно верными словами являются те,
которые посвящены Лукавому. Как меняется у них тональность, как они заг
ораются, когда поворачиваются спиной к Свету и
начинают занимать
ся Тьмой! Можно прямо подумать, что они возвращают
ся в свою стихию, что они как бы вновь открывают
са
мих себя. Наконец
-
то им позволяется ненавидеть, у них есть на это разрешение: это ведь в
ам уже не возвышен
ное
мурлыканье и не пережевывание назидательных сен
тенций. Хотя ненависть может быть гнусной, расстать
ся с ней более
опасно, чем злоупотреблять ею. Церковь очень и очень мудро уберегла своих служителей от та
кого риска; чтобы
удовлетво
рить их инстинкты, она на
уськивает их на Лукавого; они набрасываются на него, кусают его; к счастью, эта кость
никогда не иссякнет... Если ее у них отнять, они предадутся порокам или же впадут в апатию.


Даже тогда, когда нам кажется, что мы выселили Бога

из своей души, он нет
-
нет да и обнаружит там свое при
сутствие; мы,
конечно, чувствуем, что ему там скучно, но у нас осталось слишком мало веры, чтобы пытаться раз
влечь его...


Ну чем религия может помочь верующему, который разочаровался и в Боге и в
Дьяволе?


Зачем мне складывать оружие?


Я ведь еще не пе
режил всех противоречий, и к тому же меня не оставля
ет надежда
попасть еще в какой
-
нибудь
тупик.



107

Вот уже столько лет я дехристианизируюсь
прямо на глазах.


Любая вера придает мне наглости; только
что приоб
ретенная, она будит во мне дурные инстинкты; те, кто ее не разделяет,
кажутся мне жалкими и несостоятельными, заслуживающими лишь презрения и сострадания. Пона
блюдайте за неофитами в
политике и особенно в рели
гии, за всеми теми, кто сумел заинт
ересовать Бога свои
ми комбинациями, понаблюдайте за всеми
этими новооб
ращенными, этими нуворишами Абсолюта. Сравните их настырность со скромностью и благопристойными ма
-
нерами тех, кто как раз сейчас утрачивает свою веру и свои убеждения...


На границе с
амого себя: «Что я выстрадал, как я стра
даю сейчас, этого никогда не узнает никто, даже я сам».


Когда из любви к одиночеству мы разбиваем наши оковы, мы оказываемся в полной Пустоте: больше ниче
го и больше
никого... Кого бы еще л
иквидировать? Где бы раздобыть какую
-
нибудь жертву на длительный срок?


В момент подобного
замешательства и происходит наша встреча с Богом: уж с ним
-
то можно
порывать
беско
нечно долго...


ЖИВУЧЕСТЬ ЛЮБВИ

Скуке
предаются только натуры эротичные, заранее разочарованные в любви.


Уходящая любовь представляет собой настолько бо
гатое философское испытание, что любой парикмахер благодаря ему
делается соперником Сократа.


Что такое искусство любви? Это умение сочетать темперамент вампира со сдержанностью анемоны.


В поисках мук, в тяге к страданиям с мучеником мо
жет сравниться разве что р
евнивец. Однако если перво
го канонизируют,
то второго высмеивают.


Онан, Сад, Мазох


ну и счастливчики же! Их име
на, как и их подвиги, никогда не устареют.


Живучесть любви: было бы несправедливо злосло
вить по поводу чувства, которое пережило и романти
зм, и биде.


Кончающий жизнь самоубийством из
-
за какой
-
ни
будь стервы обретает более глубокий опыт, чем какой
-
нибудь герой,
потрясающий воображение всего мира.


Кто стал бы растрачивать свои силы в постели, зная, что утратит там свой рассудок не на
секунду
-
другую, а на всю жизнь?


Иногда я мечтаю о любви далекой и туманной, буд
то шизофрения какого
-
нибудь аромата...


Чувствовать
свой собственный мозг столь же вред
но для мыслительной способности, как и для половой по
тенции.

29

112


Внутри любого желания постоянно ссорятся между собой монах и мясник.


Одни только притворные страсти, одни только симу
ляции исступлений как
-
то соотносятся с разумом и са
моуважением;
искренние
же чувства предполагают пол
ное
пренебрежение к собственной личности.


Окажись Адам счастливым в любви, он не обреме
нил бы нас Историей.


Я всегда подозревал, что в молодости у Диогена были неприятности на любовном поприще: без пособничества
венерической болезни или какой
-
нибудь
неуступчивой горничной на путь зубоскальства не становятся.


Есть такие достижения, которые обычно прощают только самим себе: ну не потянешься же ты пожимать руку человеку,
которого мысленно представил себе гром
ко и весьма характерно хрюкающим в экстазе.


Плоть и милосердие


вещи несовместимые: оргазм даже святого превратит в дикого волка.


После метафор



аптека. Так превращаются в прах
великие чувства.


Начинать с поэзии, а заканчивать гинекологией! Из всех состояний состояние любовника наименее завидно
е.


Идешь войной на великих и одновременно падаешь ниц перед душком, идущим от неопрятной девки... Раз
ве не бессильна
гордость перед литургией запахов, перед зоологическим фимиамом?


Представить себе
любовь более целомудренную, чем весна, которая


в отчаянии от блудливости цветов


плакала бы,
склонившись к питающим их корням...


Я могу понять и оправдать аномалии и в любви, и во всем прочем; но в моем мозгу никак не укладывается то, что и среди
дураков тоже бывают импотенты.


Сексуальность: настоящая балканизация тел, разло
жение их на фрагменты, хирургия и пра
х, превращение в животное
только что казавшегося святым человека, треск от смешного и незабываемого обрушения...


И в сладострастии, и в паническом страхе мы воз
вращаемся к своим истокам; для шимпанзе, неспра
ведливо удаленного,
наступ
ает наконец


пока длится крик


момент славы.


Тот, кто привносит в сексуальность иронию, пусть даже самую минимальную, компрометирует практику половых отношений
и выглядит саботажником рода людского.


Две горемычные жертвы, восхищенные собственны
ми
мучениями, обильно потеющие и издающие различ
ные звуки. Ну а
церемониал, подсказанный нам серьез
ностью чувств и основательностью телесных потребно
стей!

Смех в самый разгар сладострастных стонов


вот единственный способ поспорить с зовом крови, с тор
же
ством биологии.


Кому не приходилось выслушивать признания того или иного несчастного, рядом с которым сам Тристан мо
жет показаться
заурядным сводником?


Достоинство любви состоит в лишенной иллюзий привязанности, сохраняющейся и после момента слюно
течен
ия.


Если бы только импотенты знали, насколько приро
да оказалась по
-
матерински благосклонной к ним, они

благословили бы сон своих желез и хвастались бы им на всех перекрестках.


С тех пор как у Шопенгауэра возникла нелепая идея ввести сексуальность в
метафизику, а у Фрейда


по
ставить на место
сквернословия псевдонауку наших рас
стройств, от первого встречного можно ожидать, что он станет делиться с нами своими
мыслями о «значении» своих подвигов, о своей робости и своих успехах. С этот го начинаются
все исповеди, и этим же
заканчиваются все разговоры. Скоро наше общение с другими людьми сведется к констатации их реальных или вымышленных
оргазмов... Такова судьба нашей расы, опустошенной са
моанализом и анемией,


воспроизводиться в словах, кичиться
св
оими ночами, преувеличивая случившиеся в них триумфы и поражения.


Чем меньше у человека остается иллюзий, тем боль
ше он рискует, вдруг влюбившись, превратиться в про
стачка.


Перед мужчиной и женщиной открываются два пути: свирепость или безразличие. Все нам подсказывает, что они выберут
второй путь, что между ними не будет ни объяснения, ни разрыва, что они просто будут продол
жать отдаляться друг от дру
га,
что педерастия и онанизм, предлагаемые школами и храмами, овладеют массами, что многие упраздненные было пороки вновь
обретут силу и что на смену производительности конвульсивных дви
жений и проклятию супружеской жизни придут науч
ные
приемы.


Смесь ан
атомии и экстаза, апофеоз неразрешимого, идеальная пища для булимии разочарования, Любовь тя
нет нас на
самое дно славы...


А мы все
-
таки по
-
прежнему продолжаем любить... и это «все
-
таки» покрывает собой бесконечность.


О МУЗЫКЕ

30

114


Родившись с обыкновенной
душой, я попросил у му
зыки другую душу: это стало началом неожиданных не
счастий...


Без империализма понятий музыка заняла бы место философии: это был бы рай невыразимой очевидности, своего рода
эпидемия экстазов.


Бетховен подпортил музыку: введя в нее
скачки на
строений, он позволил проникнуть в нее
гневу.


Без Баха теология оказалась бы лишенной предмета, Творение превратилось бы в фикцию, а небытие сдела
лось бы
несомненной реальностью.


Если ест
ь на свете кто
-
то, всем обязанный Баху, так это, несомненно, Бог.

Чего стоят все мелодии по сравнению с мелодией, ко
торую заглушает в нас совокупная невозможность жить и умереть!


Зачем обращаться к Платону, если
иной мир можно увидеть и с помощью саксофона?


Беззащитный перед музыкой, я терплю ее деспотизм и, подчиняясь ее произволу, превращаюсь то в бога, то в ничтожество.


Было время, когда не в силах

представить себе, как бы это вечность могла разлучить меня с Моцартом, я переставал бояться
смерти. И так происходило со всеми музыкантами, со всей музыкой...


Шопен возвел фортепьяно в ранг чахотки.


Мир звуков: ономатопея
5

несказанно
го, развернутая во времени загадка, воспринимаемая и неуловимая бес
конечность...
Когда подпадаешь под его чары, в сознании остается только одно намерение


намерение дать себя забальзамировать в
музыкальной паузе.


Музыка


это пристанище душ, уязвленных
счастьем.


Нет такой истинной музыки, которая не позволяла бы ощутить
на ощупь
время.


Нынешняя бесконечность, являющаяся нонсенсом для философии,


это сама реальность, сама сущность музыки.


Если бы я поддался лести музыки, откликнулся бы на ее призыв,
поверил бы

во все те миры, которые она по
строила и
разрушила во мне, я бы уже давно потерял


от гордости


рассудок.



Немецкая музыка


геометрия осени, алкоголь поня
тий, метафизическое опьянение


родилась из тяги Се
вера к иному
небу.

А вот Италии
прошлого века


ярмарке звуков


не хватало ночного измерения, искусства выжимать сущ
ность из теней.

Нужно выбирать между Брамсом и Солнцем...


Музыка, эта система прощаний, похожа на физику, исходной точкой которой являются не атомы, а слезы.


Быть может
, я слишком много поставил на музы
ку, быть может, я не принял необходимые меры предос
торожности против
трюкачества возвышенного, против шарлатанства несказанного...


От некоторых моцартовских анданте исходит нечто похожее на эфирную скорбь, на тоскливую
грезу о похо
ронах в другой
жизни.


Когда даже музыка не в силах нас спасти, перед глаза
ми вдруг появляется блеск кинжала; тут уж у нас не остается никакой
опоры, кроме разве что непреодолимого желания совершить преступление.


Как же я хотел бы погибнуть
от музыки в наказа
ние за то, что порой
я сомневался во всесилии ее кол
довской власти



ОПЬЯНЕНИЕ ИСТОРИЕЙ

В те времена, когда человечество, только
-
только на
чавшее развиваться, примеривалось к несчастьям, никто бы и не
п
одумал, что оно сумеет
наладить их серийное производство.

Если бы Ной обладал способностью читать будущее, он, вне всякого сомнения, постарался бы потопить свое судно.


Конвульсии истории относятся к ведению психиат
рии, как, впрочем, и вообще все, что побуждает человека действо
вать;
двигаться


это значит обнаруживать от
сутствие разума, что чревато смирительной рубашкой.


События


раковые опухоли Времени.


Эволюция: Прометей в наши дни был бы депутатом от оппозиции.




5

Ономатопея (греч.
имятворчество)


термин традиционной сти
листики, включающий как понятие звукописи, так и понятие звукопод
ражания.


Примеч. ред.


31

121


Час преступления

для разных народов наступает в разное
время. Этим как раз и объясняется непрерыв
ность истории.


Амбиция каждого из нас состоит в том, чтобы зон
дировать Наихудшее, чтобы стать безукоризненным про
роком. Увы, на
свете случается столько катастроф, мысль о которых нам даже и в голову не приходил
а!


В отличие от других веков, применявших пытки не
брежно, наш, более требовательный век, привносит в них своеобразный
пуризм, делающий честь нашей жестокости!


Любое негодование


от ворчания до люциферства


является заминкой в эволюции интеллекта.


Свобода является высшей ценностью только для тех, кем движет
стремление
стать еретиками.


Говорить: мне нравится такой
-
то режим больше, чем какой
-
либо другой,


значит нечетко формулировать свои мысли.
Правильнее было бы сказать: я предпочи
таю такую
-
то полицию такой
-
то другой полиции. Ибо в сущности история сводится к
кла
ссификации полиции; ведь о чем рассуждает историк, как не о представлении, которое на протяжении веков складывается у
людей о жандарме?


Не говорите нам больше о порабощенных народах и их любви к свободе; тиранов убивают слишком поздно, что
значительно смя
гчает их вину.


В спокойные эпохи, когда мы ненавидим ради удо
вольствия ненавидеть, нам приходится подыскивать себе таких врагов,
которые нас признают,


прелестное заня
тие, становящееся ненужным в бурные эпохи.

Человек
источает
из себя катастрофы.


Я люблю народы
-
астрономы, люблю халдейцев, ас
сирийцев, индейцев доколумбовской Америки, которые из
-
за своей любви к
небу потерпели поражение в ис
тории.


Истинно избранный народ


цыгане не несут ответ
ственности ни за одно событие, ни за одно учреждение.

Они стали
победителями на земле именно благодаря сво
ему нежеланию что
-
либо
учреждать.


Еще каких
-
нибудь несколько поколений


и смех станет уделом немногих посвященных; он совсем вый
дет из обихода, как
это уже случилось с экстазом.


Нация угасает тогда, когда она перестает реагировать на фанфары: Декаданс


это смерть
трубы.


Будучи допингом для молодых цивилизаций, скепти
цизм является в случае с древними цивилизациями все
го лишь
отражением
их сдержанности.

32

125


Страсть лечить всякие психические расстройства особенно присуща народам зажиточным: из
-
за отсутст
вия у них тревог,
связанных с самым
непосредственным
будущим, они живут в болезнетворном климате. Чтобы нервы у нации бы
ли в
порядке, она нуждается в каком
-
ни
будь содержательном несчастье, в реальном
предмете,

оправдывающем ее переживания,
в некоем положитель
ном страхе, оправдывающем ее «комплексы». Общество консолидируется
-
в опасности и деградирует в
обстанов
ке успокоенн
ости. Психозы множатся там, где царят мир, гигиена и комфорт.

...Я приехал из страны, которая, поскольку она не знала счастья, породила всего лишь одного психоанали
тика.


Тираны, утолив свою свирепость, становятся добро
душными; порядок был бы возможен,
если бы рабы, сне
даемые
завистью, не стремились утолить, в свою очередь, свою собственную свирепость. Большинство событий возникает из желания
ягненка стать волком. Не имею
щие клыков жаждут их заполучить; они тоже мечтают кого
-
нибудь сожрать и воплощают
эту
мечту благодаря своей животной многочисленности.

История


это динамичность жертв.


Определив уму место в ряду добродетелей, а глупо
сти


в ряду пороков, Франция расширила сферу мора
ли. Отсюда ее
преимущество перед другими нациями, ее расплывчатое
превосходство.


Степень утонченности той или иной цивилизации можно измерять количеством импотентов, количеством людей с
расстройствами нервной системы и болезнями

печени. Хотя зачем ограничиваться только этими несча
стными, когда есть
много других, чьи пл
охие сосуды или нездоровые железы в такой же мере свидетельствуют о неумолимом торжестве Духа.


Биологически слабые люди, те, кому жизнь не в удо
вольствие, прилагают все силы, чтобы изменить парамет
ры последней.

Ну почему бы не изолировать от общества ре
форма
торов при первых же
симптомах
у них веры? Зачем мед
лить с
заключением их в какой
-
нибудь приют для хро
нических больных или же в тюрьму? Скажем, Галилея
нина туда можно было бы
поместить уже с двенадцати лет. Общество плохо организовано: оно не предп
рини
мает ничего против сумасшедших, которые
не умирают в юном возрасте.


Слишком уж поздно скептицизм осеняет нас своим благословением, слишком поздно накладывает свою пе
чать на уже
обезображенные убеждениями лица, на лиц
а наших жен, алчущих идеала.


Нам потребовалось довольно много времени, чтобы перебраться из пещер в салоны; интересно, понадобится ли нам
столько же времени, чтобы проделать такой путь в обратном направлении, или мы помчимся семимиль
н
ыми шагами?


Вопрос совершенно праздный для тех, у кого не возникает
предчувствия
предыстории...


Все катастрофы


революции, войны, массовые пре
следования


проистекают из маленьких
-
маленьких не
определенностей в
надписях на знаменах.


Только народы
-
неудачники приближаются к «чело
веческому» идеалу; остальные же, преуспевающие, несут на себе стигматы
своей славы, печать своего позолочен
ного скотства.


В тех случаях, когда мы испытываем панический ужас, мы являемся

жертвами какой
-
нибудь
агрессии
Гря
дущего.


Политик без признаков старческого слабоумия вну
шает мне страх.


Великие народы, являясь инициаторами своих несча
стий, могут варьировать их по своему усмотрению, а ма
лым приходится
довольствоваться теми
невзгодами, ко
торые им навязывают.


Уныние


или фанатизм наихудшего.


Когда отребье влюбляется в какой
-
нибудь миф, жди
те резни или, что еще хуже, появления новой религии.


Яркие деяния


удел народов, непривычных к усла
дам длительных трапез, не ведающих поэзии десерта и меланхолии
пищеварения.

Ну разве продлился бы род людской более одного поколения без этого его упорного стремления выглядеть смешным.


Даже в оккультных науках и то больше честности и строгости, чем в философских учениях, которые припи
сывают истории
какой
-
либо «смысл».

Наш век возвращает меня к началу времен, к послед
ним дням Хаоса. Я слышу, как стонет материя, ка
к про
странство из
конца в конец пронизывают призывные кри
ки Неодушевленности; кости мои прорастают в предысто
рию, а моя кровь течет в
жилах первых пресмыкающихся.


33

129

Даже от самого мимолетного взгляда на путь, про
й
денный цивилизацией, я делаюсь заносчивым, как Кас
сандра.


«Освобождение» человека?


Оно состоится тогда, когда, избавившись от своего привычного финализма, он осознает, что его
возникновение явилось чистой слу
чайностью и что претерпеваемые им испытан
ия лише
ны смысла. Просветленный таким
образом, каждый то
гда будет вертеться, продолжая претерпевать свои муки, а для черни «жизнь» окажется сведенной к ее
истинным пропорциям, то есть
к рабочей гипотезе.


Кто не видел борделя часов в пять утра, тот и пре
д
ставить себе не может, к какому изнеможению катится наша планета.


В защиту истории нет никаких аргументов. На нее нужно реагировать с непоколебимой абулией циника; или же
пристраиваться ко всем остальным и идти вместе со всем сбродом: с бунтарями,
убийцами и верующими.


Что, опыт с человеком оказался неудачным? Он за
кончился неудачей уже в эпоху Адама. Возникает, правда, один вопрос:
проявим ли мы достаточно изобретательно
сти, чтобы выглядеть новаторами, чтобы что
-
нибудь
до
бавить
к этой неудаче?

Ну а пока давайте упорствовать в нашей человече
ской несостоятельности, будем вести себя как шуты Гре
хопадения, будем
ужасно легкомысленны!


Я так расстроен тем, что не присутствовал при раз
рыве земли с солнцем, что утешить меня могла бы толь
ко перспект
ива
увидеть, как люди порвут с землей.

В былые времена переход от одного противоречия к другому совершался степенно; мы же сталкиваемся одно
временно с
таким их количеством, что уже даже не знаем, к какому из них привязываться, а какое решать.


130

34

Закоренелые рационалисты, неспособные ни сми
риться с Судьбой, ни обнаружить в ней смысл, мы счи
таем себя центром
наших действий и искренне считаем, будто разлагаемся по
собственной воле.
Стоит какому
-
то очень в
ажному событию
войти в нашу жизнь, как судь
ба из прежде неопределенной и абстрактной превраща
ется для нас в нечто вроде сенсации. Так
каждый из нас по
-
своему вступает в зону Иррационального.


Цивилизация на исходе из удачной аномалии, како
вой она была,
вписывается, увядая, в норму, начинает рав
няться на
какие
-
нибудь заурядные нации, терпит неуда
чу за неудачей и конвертирует свою участь в уникальную проблему.
Великолепным примером подобной одержимо
сти своей долей является Испания. Продемонстрировав в э
поху конкистадоров
возможности сверхчеловеков со зве
риным оскалом, она затем, предоставив своим добродете
лям и своему гению тихо
плесневеть, принялась размыш
лять о своем прошлом, составлять списки своих упуще
ний; влюбленная в свой упадок, она как
бы пе
ресмотрела

систему ценностей. При этом нельзя не заметить, что по
добный исторический мазохизм перестает быть
отличи
тельной чертой Испании, что он становится климатом и как бы даже рецептом упадка для целого континента.


В наши дни, обращаясь к теме бренн
ости цивилиза
ций, уже любой неграмотный может поспорить по час
ти
мороза по
коже
и с Гиббоном, и с Ницше, и со Шпенг
лером.


Конец истории, конец человека


стоит ли серьезно думать о таких вещах?


Это события отдаленного буду
щего, которое
Смятение


жадное до
надвигающихся
ка
тастроф


желает во что бы то ни стало приблизить.


У ИСТОКОВ ПУСТОТЫ


Я верю в спасение человечества, в будущее цианисто
го калия...


Оправится ли когда
-
нибудь человек от того смертель
ного удара, которы
й он нанес жизни?


Я все равно никогда не смог бы примириться с веща
ми, даже если бы каждое мгновение, отрываясь от време
ни, спешило ко
мне с поцелуем.


Нужно иметь поистине надтреснутое сознание, что
бы обрести лазейку в потусторонний мир.


Кто не видел
, всматриваясь в полной темноте в зер
кало, проекцию
ожидающих
его преступлений?


Если бы мы не обладали способностью преувеличи
вать наши несчастья, мы были бы не в состоянии их вы
носить. Раздувая
их

почем зря, мы начинаем смотреть на себя как на лучших из изгоев, как на избранников наобо
рот, отмеченных и поощряемых
немилостью.

Для нашего великого блага в каждом из нас живет фанфарон Непоправимого.


Нужно все пересмотреть, даже рыдания.


Когда Эсхил или Тацит кажутся вам слишком пре
сными, раскройте какую
-
нибудь «Жизнь насекомых»


мюпею

исступления и бесполезности, ад, у которого, к (.частью для нас, не будет ни драматурга, ни хроникера. Что осталось бы от
наших трагедий, если бы какая
-
ни
будь ученая букашка поведала бы нам о своих?


Вы и не действуете, и в то же время ощущаете в кро
ви
лихорадку, как от великих деяний; в отсутствие вра
га вы участвуете в
изнурительной битве... На самом деле это всего лишь невротическое
немотивированное напря
жение,
способное даже у
бакалейщика вызвать смятение, как у проигравшего сражение генерала.


Я не

могу видеть улыбки без того, чтобы не прочи
тать в ней: «Посмотри на меня! Это в последний раз».


Боже, пожалей
мою кровь, пожалей мою пламенею
щую анемию!


Как же много нам требуется сосредоточенности, изо
бретательности и такта, чтобы разрушить
смысл наш
его
существования.


Стоит мне вспомнить, что человеческие индивиды


это всего лишь брызги слюны плюющейся направо и на
лево жизни и что
сама жизнь в общем стоит немногим более того, как меня тянет в ближайшее бистро с мыслью никогда оттуда не вых
одить. Но

даже если бы я опусто
шил там тысячу бутылок, я все равно ни за что не по
люблю Утопию, не полюблю веру в то, что не все
еще по
теряно.


Каждый замыкается в своем страхе


в этой своей башне из слоновой кости.


Секрет моей способности приспосабливаться к жиз
ни?


Я меняю свои отчаяния как рубашки.


При всяком крушении появляется как бы последнее ощущение


в Боге.


Страшно охочий до агоний, я умирал столько раз, что мне кажется прямо неприличным злоупотреблять еще и трупом, от
которого мне уже не будет никакого проку.


Ну какое там высшее Существо или еще какое
-
ни
б
удь слово с

большой буквы. Название «Бог»
звучало
го
раздо лучше.
Его и нужно было сохранить. Разве не пра
вилами благозвучия нужно руководствоваться в первую очередь, играя в истины?

35

135

В состоянии беспричинного пароксизма усталость является одной и
з разновидностей психоза, а сам уста
лый человек


демиургом какого
-
то вспомогательного мироздания.


Каждый день является Рубиконом, в котором мне хо
чется утонуть.


Ни у одного основателя религии не встретишь со
страдания, сравнимого с состраданием одной
из паци
енток доктора Пьера
Жане. Среди прочего у нее случа
лись припадки жалости к «этому несчастному депар
таменту Сена
-
и
-
Уаза, который сжимает и
содержит в себе департамент Сена, не имея возможности от него избавиться».

В сострадании, как и во всем оста
льном, психиатри
ческой лечебнице принадлежит последнее слово


В наших снах обнаруживает себя живущий в нас сумасшедший; похозяйничав в наших снах, он засыпа
ет в глубинах нашей
личности, в лоне рода людского; правда, иногда мы слышим, как он похрапывает в

на
ших мыслях...


С каким облегчением человек, дрожащий за свою ме
ланхолию и опасающийся излечиться от нее, вдруг обна
руживает, что
его страхи необоснованны, что она неиз
лечима!



«Откуда у вас такой самоуверенный вид?»


«Види
те ли, мне удалось остат
ься в живых после стольких но
чей, на
протяжении которых я спрашивал себя, не покон
чу ли я с собой на рассвете?»


Мгновение, когда у нас внезапно возникает мысль, будто мы
все
поняли, делает нас похо
жими на убийц.

Осознание бесповоротного начинается в тот момент, когда мы утрачиваем возможность обновлять наши со
жаления.


Эти идеи, которые, преодолевая пространство, вдруг натыкаются на кости черепной коробки...

Натура религиозного
человека определяется не столь
ко его убеждениями, сколько его потребностью продлить свои
страдания и после смерти.


Я с ужасом наблюдаю, как уменьшается моя нена
висть к людям, как ослабевают последние связывавшие меня с ними узы.


Бессонница


это
единственная форма героизма, со
вместимая с кроватью.


Для молодого честолюбца нет большего несчастья, чем вращаться среди тех, кто разбирается в людях. У ме
ня был опыт
общения с тремя
-
четырьмя из них: они
при
кончили
меня в двадцатилетнем возрасте.



Истина? Она в Шекспире; попытайся философ овла
деть ею, он вдребезги разлетится вместе со всей своей системой.

Израсходовав все аргументы в пользу веселости или грусти, начинаешь наконец воспринимать их
в чистом виде
и жить то
в радости, то в печали, упод
обляясь та
ким образом сумасшедшим.


Ну разве я могу, я, столько раз обличавший у других манию величия, разве я могу, не рискуя показаться смеш
ным, все еще
считать себя образцом неэффективности, первым среди ненужных людей?



«Одна
-
единственная мысль, адр
есованная Богу, сто
ит больше, чем вся вселенная» (Екатерина Эммерих)
6
.


Она была права,
эта бедная святая...


Безумия избегают только слишком болтливые и слишком молчаливые люди: те, кто выговорил из себя все, что у него было от
тайны, и те, в ком слишко
м мно
го этих тайн осталось.


Когда нами овладевает страх


мания величия на
оборот,


мы становимся центром какого
-
то вселенско
го вихря, и звезды
начинают кружиться вокруг нас.


Как же все
-
таки безумно хочется, когда на Древе По
знания созревает какая
-
ни
будь идея, проникнуть в нее, подобно червю
подточить ее, чтобы заставить упасть

раньше срока
!


Дабы не оскорбить верования и труды других людей, дабы они не обвиняли мен
я ни в жестокосердии, ни в тунеядстве, я ушел
в Смятение до такой степени, что оно стал
о для меня своеобразной формой набожности.


Склонность к самоубийству отличает убийц, уважаю
щих законы; испытывая страх перед убийством, они меч
тают
уничтожить самих себя, уверенные, что уж тут
-
то им обеспечена полная безнаказанность.


«Ну

кто кроме Бога может мне помешать,


говорил мне один полусумасшедший,


если я во время бритья перережу себе
горло?»

Получается, что вера собственно является всего лишь одной из уловок инстинкта самосохранения. Биология,

биология повсюду...


Это ведь
из страха перед страданием
мы стараемся упразднить реальность. А если наши усилия увенчивают
ся успехом,
то это упразднение тоже оказывается источ
ником страдания


Кто видит смерть не в розовом цвете, страдает даль
тонизмом сердца.





6

Эммерих
Анна Екатерина (1774

1824)


немецкая девушка, кре
стьянка, подверженная

видениям и обладавшая, по словам ее почитате
лей, провидческим даром.


Примеч. ред

36

135

Из
-
за того, что совреме
нное общество не восслави
ло аборт и не узакон
ило людоедство, ему придется ре
шать свои
проблемы с помощью гораздо более радикаль
ных средств.


Последним пристанищем тех, кого стукнула судьба, является
идея
судьбы.



Как бы я хотел быть растением, даже если

бы мне пришлось нести дежурство над экскрементом!



Эта толпа предков, которые стенают в моей крови... Из уважения к их поражениям я ограничиваюсь вздо
хами.


Всё преследует наши мысли, начиная с нашего мозга.



Нам не дано знать, то ли человек еще долго будет пользоваться речью, то ли он понемногу снова станет
пользоваться
всем.



Париж, будучи наиболее удаленной от рая точкой, гсм не менее остается тем единственным местом, где от
чаиваться
приятно.



Есть такие

души, что и сам Бог был бы не в силах их спасти, даже если бы он опустился на колени и стал бы молиться за них.


Один больной мне говорил: «Ну

зачем мне эти страдания? Я же ведь не поэт, чтобы найти им какое
-
нибудь применение или
кичиться ими».


Когда оказываются устраненными все поводы для восстания, и уже не знаешь, против чего надо восставать, голова начинает
кружиться так сильно, что в обмен

на какой
-
нибудь предрассудок ты готов отдать жизнь.


Беднеем мы оттого
, что кровь куда
-
то уходит, чтобы не стоять между нами и неизвестно чем…


У каждого свое безумие: мое состояло в том, что я считал себя нормальным. А поскольку другие людиказались мне
сумасшедшими, то я в конце концов стал бояться их, а еще больше
-

себя.


После нескольких приступов ощущения вечности и лихорадки начинаешь спрашивать себя: ну почему же я не согласился стать
Богом?


Натуры созерцательные и натуры плотские


Паскать и Толс
той: присматриваться к смерти или испытывать к ней
непреодолимое отвращение, открывать ее для себя на уровне духа или на уровне физиологии.

Паскаль с его подпорченной
болезнью инстинктами преодолевает свои тревоги, тогда как Толстой, в ярости от того, что
ему придется умереть, похож на
мечущегося, сминающего вокруг себя джунгли слона. На широте экватора крови нет места созерцательности и медитациям.


Тот, кто в силу своего хронического легкомыслия не удосужился покончить собой, выглядит в собственных глаза
х ветераном
страданий, своего рода пенсионером самоубийства.


Чем ближе я знакомлюсь с сумерками, тем крепче у меня уверенность, что лучше всего человеческую орду поняли шансонье,
шарлатаны и сумасшедшие.


Смягчить наши терзания, преобразовывать их в сомне
ния
-

вот прием, который подсказывает нам трусость, эта
общеупотребительная модель скептицизма.


Болезнь, этот невольно выбираемый нами путь к самим себе, сообщает нам «глубину», буквально навязывает ее нам.


Больной? Это метафизик поневоле.


Тщетно поиска
ть


поискать страну, желающую тебя принять, да и удовольствоваться в конце концов смертью, чтобы в этом
новом изгнании поселиться уже в качестве гражданина.


Любой новый появляющейся на свет человек по
-
своему как бы омолаживает первородный грех.


Сосредот
оченное на драме желез, внимательно вслушивающееся в признания слизистых оболочек, Отвращение делает всех
нас физиологами.


Если бы у крови было такой пресный вкус, аскет стал бы определять себя через свой отказ был вампиром.


Сперматозоид является
бандитом в чистом виде.


Коллекционировать удары судьбы, перемежать оргии с чтением катехизиса, претерпевать эмоциональные потрясения и
измотанным кочевником строить свою жизнь, с оглядкой на Бога, этого Апартеида…


Кто не знал унижения, не ведает, что зна
чит дойти до последней стадии самого себя.


Что касается моих сомнений, то я обретал их с трудом; а вот мои разочарования


словно они поджидали меня изначально


пришли сами собой, в качестве исконных озарений.


Давайте сохранять хорошую мину на этом сочин
яющем собственную эпитафию земном шаре, давайте вести себя так, как и
положено послушным трупам.


Хотим мы того или нет, но мы все являемся психо
аналитиками, любителями кальсонно
-
сердечных тайн, специалистами по
погружению в мерзости. И горе тем, чьи глуб
ины подсознания недостаточно черны!


От усталости к усталости мы скользим к самой ниж
ней точке души и пространства, к полной противополож
ности экстаза, к
истокам Пустоты.


Чем больше мы общаемся с людьми, тем чернее ста
новятся наши мысли; а когда, дабы
просветить их, мы возвращаемся в свое
одиночество, то обнаруживаем там уже отброшенную ими тень.


Лишенная иллюзий мудрость зародилась, наверное, в какую
-
нибудь геологическую эру: может быть, именно от нее и
сдохли динозавры...


В отрочестве от перспективы

когда
-
нибудь умереть я ужасно расстраивался; чтобы преодолеть это расстрой
ство, я бежал в
борде
ль и там взывал о помощи к анге
лам. Однако с возрастом привыкаешь к своим страхам, перестаешь что
-
либо
предпринимать, чтобы от них отде
латься, по
-
буржуазному
обустраиваешься в своей Безд
не.


И если было время, когда я
завидовал тем жившим в Египте монахам
-
пустынникам, которые рыли себе мо
гилы, орошая их слезами, то, доведись мне
сейчас рыть мою могилу, я ронял бы в нее только окурки.



Часть 2

О ЗЛОПОЛУЧИИ ПОЯВЛЕНИЯ НА СВЕТ

(фрагменты из произведения)


Три часа ночи. Ощущаю, как прошла секунда, за ней другая. Отмечаю, как течет минута за минутой. Зачем все это? За тем,
что я родился.

Чтобы усомниться, а стоило ли

рождаться, нужна бессонница особого рода.


«С тех пор как я появился на свет...» Вот это самое «с тех пор как...» кажется мне исполненным столь жут
кого смысла, что
груз его давит на меня невыносимой тяжестью.


Существует вид познания, лишающий все, что п
ро
исходит в жизни, всякого значения, всякой весомости, не видящий
основательности ни в чем, кроме себя самого. Доходя в своей чистоте до ненависти к самой идее объекта, оно служит
выражением того научного экстремиз
ма, согласно которому совершенный поступ
ок прирав
нивается к несовершенному. Этот
экстремизм сопрово
ждается крайней степенью самодовольства, потому что при любом удобном случае позволяет заявить: ни
один практический шаг не стоит того, чтобы быть предпри
нятым; ни в чем нельзя обнаружить никаки
х следов суб
станции;
«реальность»


не более чем бессмыслица. По
добное познание достойно звания посмертного, ведь оно действует так, словно
познающий субъект одновременно и живет и не живет, и пребывает в бытии и вспомина
ет о своем в нем пребывании. «Эт
о уже
в прошлом»,


говорит он обо всем, что совершает, и в тот самый миг, когда что
-
либо совершает, навсегда отчуждает свои по
-
ступки от
настоящего.


Не к смерти мы спешим


мы спешим прочь от ка
тастрофы своего рождения и суетимся, силясь вытравить памят
ь о ней.
Страх смерти


не более чем проекция в будущее того страха, который связан с первым мигом на
шего существования.

Конечно, нам представляется отталкивающим отно
ситься к факту своего рождения как к несчастью. Разве не внушили нам,
что оно есть высш
ее благо, что все са
мое худшее помещается не в начале жизненного пути, а
I
его конце? А ведь зло


подлинное зло


не впереди, а позади нас. Это то, чего не понял Христос и что уловил Ьудда: «Если бы в мире, о ученики, не
существовало трех пещей, Соверше
нство не могло бы явиться миру...» И пе
ред тем как назвать старость и смерть, он
упоминает ро
ждение


источник всех недугов и бедствий.


Можно вынести любую истину, какой бы разруши
тельной она ни была, при условии, что она способна за
менить все и
содержит не меньше жизненной силы, чем вытесненная ею надежда.


Я ничего не делаю, согласен. Но я вижу, как прохо
дят часы,


а это лучше, чем пытаться их чем
-
нибудь за
полнить.


Не надо принуждать себя к творчеству. Достаточно сказать что
-
нибудь такое, что можно шепнуть на ухо пья
нице или
умирающему.


Лучшим свидетельством высшей степени деградации человечества служит тот факт, что на земле не осталось ни одного
народа или племен
и, которые оплакивали бы рождение и скорбели по его поводу.


Восстать против наследственности


значит восстать против миллиардов лет, против
первоклетки.


Если не в начале, то уж в конце всякой радости обя
зательно стоит божество.


Мне неуютно в настоящем
, меня влечет лишь то, что предшествует мне, что отдаляет меня от сиюминут
ного,


все те
бесчисленные мгновения, когда меня не было, когда я еще не родился.


38

148

Бесчестье


физическая потребность. Хотелось бы мне быть сыном палача.


По
какому праву вы молитесь за меня? Мне не нуж
ны посредники. Я справлюсь
сам.
Может быть, я принял бы еще помощь от
последнего отверженного, но больше ни от кого, будь он хоть святым. Мне нестерпима мысль, что кто
-
то чужой волнуется о
моем спасении. А если
я боюсь спасения, если я от него бегу? Ваши молитвы бес
тактны. Обратите их на что
-
нибудь другое; в
любом слу
чае мы с вами служим разным богам. И пусть мои бес
сильны


у меня довольно оснований полагать, что и наши
стоят не больше. Но даже если допустить
, что они именно такие, какими вы их вообразили, они все рав
но не способны
исцелить меня от ужаса, который стар
ше моей памяти.

39

151


Что за жалкая вещь


ощущение! И ведь вполне воз
можно, что даже экстаз не более чем ощущение.


Разрушение
, уничтожение сотворенного


вот един
ственная задача, которую может ставить перед собой че
ловек, если он


а все указывает именно на это


хочет отличаться от Создателя.


Я знаю, что мое рождение


дело смешного и неле
пого случая, тем не менее, стоит мн
е забыться, и я веду себя так, будто
оно


событие первостепенной важности, без которого нарушился бы ход жизни на земле и пошат
нулось бы мировое
равновесие.


Можно совершить все мыслимые преступления, кро
ме одного


стать отцом.


Как правило, люди
ждут
разочарования. Они знают, что не следует проявлять нетерпение


рано или поздно оно их
настигнет, а пока лишь дает им время окунуться в сиюминутные заботы. Иначе смотрит на вещи тот, кто лишен иллюзий. Для
него разочарование наступает одно
временно с совер
шаемым поступком; он не нуждается в ожидании, потому что
разочарование присутствует в его настоящем. Освобождаясь от временной последователь
ности, он пожирает возможное и
делает будущее ненуж
ным. «Встретиться с вами в
вашем
будущем я не могу,


говорит о
н другим.


Н
е существует ни
одного мига, ко
торый был бы общим и для вас и для меня». Это так и есть, потому что для него будущее


все, целиком,


уже есть здесь и сейчас.

Стоит в любом начале заметить конец, как дело про
двигается вперед быстрее времени.

Озарение, это молние
носное
разочарование, вселяет в человека уверенность, благодаря которой из того, кто просто не имел иллюзий, он превращается в
свободное существо.


Я избавляюсь от условностей и все
-
таки остаюсь опу
танным ими. Вернее сказать, я стою на полпути между эти
ми
условностями и тем, что их отменяет; тем, что не имеет ни названия, ни смысла; тем, что есть ничто и все. Я ни
когда не сделаю
решающего шага, чтобы вырваться за их пределы. Моя природа вынуждает м
еня колебаться, вечно пребывать в
двойственности, но, если бы я склонился в ту или другую сторону, я обрел бы спасение и погиб.


40

153

Моя способность испытывать разочарование сильнее моей способности рассуждать. Благодаря ей я понимаю Ьудду; из
-
за нее
не могу разделить его учение.


Вещи, не вызывающие в нас более сожаления, теря
ют
смысл, прекращают существовать. Нетрудно понять, почему
прошлое
так скоро перестает принадлежать нам и обретает вид истории или чего
-
то такого, что уже ни
кому не интересно.


Глубочайшее душевное стремление быть таким же обездоленным, таким же жалким, как Бог.


Настоящий контакт между существами возникает тольк
о благодаря молчаливому присутствию, похожему на отчуждение,
таинственному безгласному обмену, на
поминающему внутреннюю молитву.


Все, что я знаю в шестьдесят, я знал и в двадцать. Со
рок лет долгой никчемной работы только ради того, что
бы проверить
себя
...


Обычно я так глубоко убежден, что все вокруг лише
но устойчивости, основательности, оправдания, что вся
кий, кто
осмелится мне возражать, будь то даже человек, пользующийся самым искренним моим уважением, ка
жется мне шарлатаном
или тупицей.


Я с детс
тва замечал, что часы текут независимо от чего бы то ни было


любых поступков, любых собы
тий; что время
оторвано от всего, что временем не яв
ляется; что оно существует авто
номно, на особом поло
жении; что мы


в его
тиранической власти. Прекрасно помню,
как однажды днем, впервые взглянув в лицо без
дельницы
-
вселенной, я осознал себя
быстро сменяющей
ся чередой мгновений, недовольных возложенной на них функцией. Время отделилось от бытия
за мой
счет.


В отличие от Иова я никогда не проклинал дня, ко
гда родился. Зато только и делаю, что предаю анафеме все последующие
дни...


Е
сли бы в смерти присутствовали только отрицатель
ные стороны, умереть было бы невозможн
о.


Все есть; ничего нет. Оба утверждения наполняют нас равной безмятежностью. Мятущийся человек, к несча
стью своему,
остается где
-
то посередине, страшась и не
доумевая, вечно во власти неопределенности, не в силах обрести безопасность

в
бытии или в отсутствии бытия.


В этот предутренний час, в Нормандии, гуляя по бе
регу моря, я чувствовал, что мне никто не нужен. При
сутствие чаек меня
раздражало, и я отогнал их камня
ми. Они начали кричать сверхъестественно резким

кри
ком, и я понял, что хотел именно этого,
что лишь что
-
то столь же зловещее и мог
ло меня умиротворить. Что ради в
стречи с ним я и поднялся до зари.


Быть в живых...
Странность этого выражения вдруг поразила меня. Оно звучит так, словно не приложимо ни к

кому
конкретно.


Каждый раз, когда у меня что
-
то не ладится, и мне жаль собственную голову, меня охватывает неодолимое желание
заговорить вслух. И тогда я начинаю догадывать
ся, из какой бездны ничтожества появляются реформато
ры, пророки и
спасители.


Мне бы хотелось быть свободным, отчаянно свобод
ным. Как мертворожденный младенец.


Если в здравомыслии так много двусмысленности и тумана, то это потому, что оно


результат нашей неспо
собности
извлекать пользу из бессонницы.


Неотвязная мысль о рождении
, перенося нас во вре
мя, предшествующее нашему прошлому, лишает вкуса к будущему,
настоящему и даже самому прошлому.


Редко выпадают дни, когда, заброшенный в постисто
рическое время, я не
присутствую при том веселье, ко
торому
предаются боги, поставившие
точку в человече
ском сериале.

Когда видение Страшного суда перестает удовлетво
рять кого бы то ни было, требуется что
-
то взамен.


Воплощаясь, любая мысль, любая сущность теряет лицо и обретает черты
гротеска. Такова фрустрация свер
шения.
Никогда не вырываться за пределы возможного, вечно наслаждаться предчувствием еще не совершенной попытки.
Забыть
родиться.


Истинное невезение только одно


оно в том, что ты

появился на свет. К нему, к рождению, восходят и агрес
сивность, и
стремление к экспансии, и ярость, и вызван
ный этим потрясением порыв к наихудшему.



155

41

Когда встречаешься с кем
-
нибудь, кого не видел дол
гие годы,

надо просто сесть с ним лицом к лицу и про
нести в молчании
несколько часов. Пусть смущение само собой рассосется в тишине.


Есть дни, отмеченные необъяснимой печатью бес
-
11

лодия. А я, вместо того чтобы им радоваться, торже
-
i

твовать
победу,
праздновать засуху, видя в ней свиде
тельство своей зрелости и независимости, досадую и
wnocb


настолько прочно сидит во
мне, как и во всех

нас, старик


этот суетливый прохвост, от которого не
возможно отделаться.


Я захваче
н индуистской философией, основной по
сыл которой заключается в преодолении своего «я». Все, что я делаю, все, о
чем думаю,


не более чем мое «я», мое неуклюжее «я».


Пока мы действуем, у нас есть цель. Но стоит пре
кратить действовать, как наши действия
становятся для нас такими же
нереальными, какой была цель, к которой мы стремились. Следовательно, во всем этом нет никакого смысла, все это


игра.
Но есть люди, уже в самом процессе действия отдающие себе отчет в том, что они играют. Предпосылку они пере
живают как
вывод, вероятное как свершившееся. Самим фак
том своего существования они бросают вызов серьез
ности.

Видение нереальности, всеобщего отсутствия есть сложный результат того, что мы воспринимаем еже
дневно, и того, что
охватывает нас внезапно,
как оз
ноб. Все


игра.
Без этого откровения на тягостном восприятии повседневности не лежала бы
печать оче
видности, в которой так нуждаются метафизики, что
бы их опыт хоть чем
-
то отличался от всякого рода под
делок


обыкновенных ощущений дискомфорта.
Ибо всякий дискомфорт всего лишь провалившийся мета
физический опыт.


Когда иссякает всякий интерес к смерти, когда нами наешь понимать, что тебе больше нечего из него из
влечь

тогда
задумываешься о рождении и заглядываешь
в
д
р
угую бездну


на сей раз действ
ительно неисчерпаем
ую.


В этот самый миг все
плохо.
И это событие, им
еющее
для меня критическую важность, для всех остальных
су
ществ, то есть
всех тех, кто существует, не просто н
ева
жно, но и непостижимо. Исключени
е составляет
Б
ог,
ес
ли только это слово имеет
какой
-
нибудь смысл.


Только и слышишь со всех сторон: если все


ну
с
тяки, то хорошо делать свое дело вовсе не есть благо.
Но

благо уже в том,
чтобы думать так. Чтобы прийти
к
это
му выводу и суметь его вынести,
надо отказаться от
в
ыполнения любой рабо
ты, от какой
бы то ни было профес
сии, за исключением, быть может, царского ремесла
К
а
ким занимался Соломон.


Я реагирую на вещи точно так же, как все остальные люди, включая тех, кого я больше всего презираю.
Зато я

отыгрываюсь на
том, что горько сожалею о любом со
ве
ршенном поступке, как добром, так и дурном.


Где
мои ощущения? Они испаряются... внутри меня. А что такое я, как не сумма этих улетучивающихся ощу
щений?


Чрезвычайное и ничтожное. Вот две цели, приложимые к определенному акту, а следовательно, ко всему, что из него
вытекает. В первую очередь


к жизни.


Ясновидение


единственный порок, делающий че
ловека свободным. Но свободным
в пустыне.


С течением лет в
се меньше становится тех, с кем возможно взаимопонимание. Когда не останется ни
кого, к кому можно
обратиться, ты наконец
-
то ста
нешь тем, кем был до того, как низринулся в собст
венное имя.


Стоит отказаться от лиризма


и марание бума
ги превращается в тяжкое испытание. Зачем писать, если намереваешься
сказать
в точности
то, что име
ешь сказать?


Невозможно согласиться с мыслью, что нас будет су
дить кто
-
то, кто страдал меньше нас. А ведь каждый счи
тает себя
непризнанным Иовом...


Я мечтаю об идеальном исповеднике, которому мож
но открыть все, признаться во всем. Я мечтаю о пресы
щенном святом.


За бесчисленные столетия смертей все живое успело при
выкнуть к умиранию. Иначе чем объяснить, что даже насекомое
или грызун, не говоря уже о человеке, чуть по
кривлявшись, умудряется умереть достойно?


Рай был несносен, иначе первый человек сумел бы к нему приспособи
ться. Но и этот мир не лучше, потому что мы
сожалеем о том рае и надеемся на какой
-
нибудь другой рай. Что же делать? Куда идти? Ничего и никуда.
П
роще не бывает.


Бесспорно, здоровье


благо. Но тот, кто здоров, ли
шен удовольствия сознавать это. Когда человек начинает
д
умать о
здоровье, это значит, что оно пошатнулось или
в
от
-
вот пошатнется. Но раз никто не радуется тому, что он не инвалид, можно
без всякого преувеличения сказать: здоровые люди наказаны, и наказаны

справедливо.


Одни люди несчастны, другие одержимы. Кто боль
ше достоин жалости?


Не желаю, чтобы ко мне относились справедливо. Без всего на свете я могу обойтись, кроме тонизирующей не
-
справедливости.


«Все есть боль». Эта буддистская мудрость в перево
де на язык современности должна звучать так: «Все есть кошмар».

Тем самым нирвана, призванная положить конец без
граничному страданию, перестает быть достоянием из
бранных и
становится универсальной, как и сам кошмар.


163

42

Что такое разовое распятие по сравнен
ию с еженощ
ной пыткой бессонницей?


Поздно вечером я гулял по аллее, под деревьями, и под ноги мне упал каштан. Шум его падения заставил меня вздрогнуть и
испытать волнение, несопоставимое с ничтожностью произо
шедшего. Меня охватило ощу
щение чуда, в голов
у ударил хмель
предопределенности, как будто все вопросы исчезли и остались лишь ответы. Меня пьянила тысяча самых неожиданных
очевидностей, и я не знал, что с ними делать.

Так я чуть было не прикоснулся к высшей сущности. Но предпочел просто продолжить пр
огулку.


Мы делимся своими огорчениями с другими толь
ко ради того, чтобы и их заставить страдать, чтобы они почувствовали свою
вину за то, что нам плохо. Тот, кто хочет добиться привязанности другого человека, должен рассказывать ему только об
абстрактных

несчастьях


единственных, которые любящие нас люди готовы раз
делить с нами.


Не могу простить себе, что родился на свет. Появив
шись в этом мире самым оскорбительным образом, я как будто осквернил
некую мистическую тайну, нарушил обе
щание великой важно
сти, совершил тяжкую ошибку, ко
торой нет имени. Впрочем,
иногда я настроен не столь ка
тегорично. Тогда рождение представляется мне бедствием, которого мне в своей безутешности
никогда не познать.


Мысль никогда не бывает
невинной.
Лишь потому, что она
безжалостна и агрессивна, она и помогает нам преодолевать
препятствия. Если отнять у мысли ее злое, даже сатанинское начало, то придется отказаться от са
мого понятия свободы.


Самое верное средство не ошибиться


разрушать одну уверенность за другой.

-

Чт
о ни в коей мере не отменяет утверждения, что все значительное достигается
помимо
сомнения.


Очень давно я осознал, а может, сознавал всегда, что нынешнее бытие


совсем не то, что мне нужно, и я ни
когда к нему не
приспособлюсь. Благодаря этому


и ни
чему иному


я обрел малую толику духовной гордости, а мое существование стало
напоминать мне стершийся от частого употребления псалом.


Питаемые паникой, наши мысли нацелены в буду
щее, следуют за всяким страхом и неизбежно приводят к смерти. Направить
их

к рождению, прочно привязать к нему можно, только обратив их течение вспять, заста
вив двигаться задом наперед. В
результате они утратят свою остроту и то неослабевающее напряжение, кото
рым пронизан смертный ужас и которое приносит
им пользу, позволяя об
ретать объемность, богатство и силу. Вот почему мыслям, если они текут в обратном направ
лении, так
не хватает порыва, вот почему они, натыка
ясь на этот примитивный барьер, так вялы, вот почему в них больше нет энергии,
дающей возможность загля
нуть по ту

сторону бытия


туда, где никогда никто не рождается.


Меня волнуют не начала вообще, меня волнует мое собственное начало. Если при мысли о своем рождении я испытываю
шок, что
-
то вроде печального наваждения, то это потому, что в состоянии ухватить самый п
ервый миг. Всякое лично
переживаемое чувство тревоги в ко
нечном итоге связано с космогоническим страхом, а каж
дое из наших ощущений искупает
зло первородного ощу
щения, в результате которого бытие взяло и выскользну
ло неизвестно откуда.


Что толку любит
ь себя больше, чем вселенную, если мы все равно ненавидим себя больше, чем сами об этом догадываемся.
Мудрец потому и кажется таким необык
новенным, что его, похоже, так и не коснулось отвраще
ние, которое он, подобно
прочим существам, должен бы питать к с
ебе самому.


Между бытием и небытием нет никакой разницы, если только перед тем и другим испытывать страх рав
ной силы.


Невежество есть основа всего. Совершая в каждый миг одно и то же действие, оно творит все, создает этот мир или любой
другой, ибо оно т
олько и делает, что при
нимает за реальность то, что реальностью не является.

Невежество


это безмерное презрение, лежащее в ос
нове всех наших истин. Невежество древнее и могуще
ственнее всех
богов, вместе взятых.


Человека, склонного к внутреннему покою, легко уз
нать по такому признаку: поражение он ставит выше лю
бого успеха, он
стремится к поражению и неосознанно настраивается на него. Поражение сущностно, оно откры
вает нам самих себя, позволяет
взглянуть на себ
я глаза
ми Бога, тогда как успех лишь отдаляет нас от самого со
кровенного в себе и во всем остальном.



163

43


Было время, когда времени еще не было... Отказ ро
диться есть ностальгия по этому времени, которое было до всякого
времени, и ничего больше.


Думая о
том, сколь многих друзей уже нет, я чувст
вую, что мне их жаль. А ведь жалеть их нечего


они ре
шили все свои
проблемы, и в первую очередь


пробле
му смерти.


В факте рождения есть такое отсутствие необходи
мости, что, стоит задуматься об этом чуть насто
йчивее, чем обычно, да и
то лишь потому, что не знаешь, что тут можно предпринять, и остается лишь глупо улыбаться.


Есть два типа ума


дневной и ночной. У каждого из них свой метод рассуждения и своя этика. Днем мы себя контролируем,
зато в ночной тиши
говорим себе все как есть. Спасительные или разрушительные последствия мыслей мало волнуют того, кто
задается важными во
просами в часы, когда другие пребывают во власти сна. Так, он без конца, как жвачку, пережевывает одну
и ту же мысль


о том, как ему н
е повезло, что он родился на свет, и нимало не заботится о зле, которое может при
чинить
другим и самому себе. После полуночи наступает пора опьянения порочными истинами.


По мере того как за плечами накапливаются
годы, картина будущего предстает все более темной. Может, это должно
утешать, ведь ты из этого будущего будешь ис
ключен? На первый взгляд так оно и есть, но только на первый взгляд. На самом
деле будущее всегда было жес
токим. Человек способен врачевать с
вои несчастья, толь
ко усугубляя их, так что в каждую эпоху
существование кажется куда более терпимым до того, как будет найде
но решение всяких временных трудностей.


В минуты великого сомнения необходимо принудить себя жить так, словно история уже заверш
илась, и дейст
в
овать так,
как действует монстр, снедаемый безмятеж
ностью.


Бремя, тяготеющее над рождением, есть не что иное, как доведенная до абсурда тяга к неразрешимым во
просам


По отношению к смерти я без конца колеблюсь меж
ду «тайной» и «пустышко
й», между Пирамидами и Мор
гом.


Невозможно
почувствовать,
что было время, когда ты не существовал. Отсюда такая привязанность к суще
ству, которым ты
был до рождения


«Поразмыслите хотя бы час над тем, что никакого «я» не существует, и вы почувствуете се
бя другим челове
ком»,


сказал
как
-
то одному западному посетителю бон
за японской секты «Куша».

Я никогда не посещал буддийских монастырей, но сколько раз мне приходилось замирать п
еред ирреаль
ностью мира, а значит, и
себя самого? Нет, я не стал в результ
ате другим человеком, но у меня и в самом деле сложилось чувство, что мое «я» лишено
какой бы то ни было реальности, что, теряя его, я ничего не теряю, за ис
ключением одной вещи, и эта вещь


все.


Вместо того чтобы цепляться за факт рождения, как подсказ
ывает здравый смысл, я набираюсь смелости пя
титься все
дальше назад, отступать к некоему неведомо
му началу, скользить от истока к истоку. Может быть, в один прекрасный день мне
удастся дойти до настоящего истока. Тогда я отдохну или окончательно сдамся.


Икс нанес мне оскорбление. Я почти собрался дать ему пощечину. Но, поразмыслив, воздержался.

Кто я? Какое из моих «я» истинно


то, которое реа
гирует немедленно, или то, которое идет на попятную? В первой реакции
всегда проявляется энергия; во вто
рой


вялость. То, что принято называть «мудростью», в сущности есть не что иное, как
«плод размышлений», го есть отказ от первого побуждения к действию.


Если привязанность есть зло, то причину этого сле
дует искать в возмутительном факте рождения, ибо ро
дитьс
я на свет


это и значит привязать себя к нему. Следовательно, освобождение должно заключаться в том,

чтобы уничтожить всякий след
этого возмутительного происшествия


самого злосчастного и нестерпимого из всех возможных.


Тревога и смятение сменяются спок
ойствием, стоит лишь подумать, что когда
-
то ты был зародышем.


Нет такого укора, исходящего от людей или богов, который мог бы задеть меня в этот самый миг: я чувст
вую себя таким же
добропорядочным, как если бы нико
гда не существовал.


Если раньше,
узнавая о чьей
-
нибудь смерти, я вопро
шал себя: «И для чего ему надо было рождаться?»


то те
перь тот же
вопрос я готов задавать каждому живому.



Большое заблуждение полагать, что ме
жду неудача
ми и яростным неприятием рождения есть прямая связь. У этого
неприятия более глубокие и далеко не такие оче
видные корни. Оно никуда не девается, даже если суще
ствование не вызывает
ни тени недовольства. Мало того, именно тогда, когда на тебя
сваливается неслыханная уда
ча, оно становится только
отчаяние.


Фракийцы и богомилы... Я постоянно помню, что бы
вал в тех же местах, где обитали они, как помню и то, что первые
оплакивали каждого новорожденного, а вто
рые, стараясь обелить Бога, обвиняли

сатану в подлос
ти Творения.


Нескончаемыми ночами бесчисленные пещерные Гамлеты, должно быть, уже произносили свои моноло
ги. Почему бы не
предположить, что апогей метафизи
ческого страдания настал гораздо раньше, чем воцари
лась всемирная пошлость


сле
дствие пришествия Фи
лософии?


44

169

Одержимость размышлений о рождении проистека
ет из обострения памяти, из вездесущности прошлого, но также и из
жадного нетерпения достичь тупика
-

пер
вого
тупика. Никакого выхода, а следовательно, и радо
сти минувшее дать не м
ожет,


он лишь в настоящем и в будущем,
освобожденном от времени.


На протяжении долгих лет, а фактически на протя
жении всей жизни только и думать, что о своих послед
них минутах,
чтобы к моменту, когда они наступят,
убе
диться


все это было ни к чему, а мысли о смерти по
могают сделать что угодно,
только не умереть.


Вызывают сознание, творят его наши несчастливые переживания. Стоит им справиться с этой задачей, как они слабе
ют и
исчезают одно за другим. Зато сознание продолжает действовать, уже не помня, чем обязано им, мало того, никогда не от
давая
себе в этом отчета. Созна
ние постоянно провозглашает свою самостоятельность и независимость, даже тогда, когда ненавидит
самое с
ебя и жаждет кануть в небытие.


По правилу, сформулированному св. Бенуа, если мо
нах чувствует гордость или хотя бы простое довольство своей работой,
он должен бросить ее и заняться чем
-
ни
будь другим.

Эта опасность не
грозит тому, кто живет с ненасыт
ной жаждой неудовольствия и предается, как оргии, от
вращению и
угрызениям совести.


Если правда то, что Богу противно брать чью
-
либо сторону, я в его присутствии не испытал бы ни малейшей неловкости


настолько мне понрави
лось бы подражать ему, быть, как и Он, непредвзятым во всем.


Вставать, умываться, а потом ждать, в каком новом виде явится тоска или страх.

Всю Вселенную и всего Шекспира я отдал бы за мгно
вение безмятежности.


Ницше неслыханно повезло, что он окончил св
ои дни так, как он их окончил,


в эйфории.


Без конца размышлять о мире, в котором еще ничто не унизилось до того, чтобы возникнуть, в котором не было желания
сознавать, а было лишь предчувствие соз
нания; о мире, в котором царствовала виртуальность и нас
лаждение своим «я»,
предшествующим самому суще
ствованию «я»...

Вообще не рождаться на свет! Какое счастье, какую свободу, какой простор дарит одна лишь мысль об этом!


Если бы для святости хватало одного отвращения к миру, не вижу, как

я сумел бы избежать канонизации.


Никто на свете не жил в столь тесной близости с соб
ственным скелетом, как я. Результат


бесконечный диа
лог и
пара
-
тройка истин, которых я не в силах ни при
нять, ни отвергнуть.


Двигаться вперед с опорой на пороки гораздо лег
че, чем с опорой на добродетели. Пороки, по природе своей покладистые,
помогают друг другу и преиспол
нены снисходительности друг к другу, тогда как добро
детели ревнивы, воюют друг с
другом и
взаимно унич
тожаются, постоянно демонстрируя несовместимость и нетерпимость.

173

172

Верить в то, что ты делаешь, или в то, что делают дру
гие,


значит увлекаться пустяками. Следует простить
ся с
симулякрами и даже так называемыми «реальностя
ми», выйти

за рамки всего и вся, изгнать и уничтожить свои аппетиты и
жить по индусской пословице, руково
дствуясь столь же скромными желаниями, как «одино
кий слон».


Я все готов простить Иксу только за его старомод
ную улыбку.


Тот, кто ненавидит себя, не может сч
итаться смирен
ным.


У некоторых людей все, абсолютно все, проистекает из физиологии: их мысль


это тело, а тело


мысль.


Время богато скрытыми ресурсами, оно изобрета
тельней и милосердней, чем мы привыкли думать. Оно обладает
замечательной способностью

приходить к нам на помощь, каждую минуту готовое доставить какое
-
ни
будь новое унижение.


Мне всегда было интересно, как выглядел мир до Бога. Отсюда моя слабость к Хаосу.


С тех пор как я заметил, что через какое
-
то время начинаю походить на своего после
днего врага, я решил больше ни на кого не
обижаться.


Довольно долгое время я жил с убеждением, что я


самое нормальное существо из всех когда
-
либо су
ществовавших. Этой
верой объясняется мое стремление

и даже страсть к ничегонеделанию


к чему стараться выделиться в мире, населенном
безумцами, погружен
ном в глупость и бред? Ради кого тратить свои силы, ради чего?

Остается найти ответ на вопрос, сумел ли я полно
стью освободиться от этого убеждения


дл
я абсолюта спасительного,
для сиюминутного


губительного.



46

176

Чаще всего к насилию склонны хиляки, всякого рода «доходяги». Они живут в постоянном смятении, сжигая свое тело, в
точности как аскеты, которые, в свою оч
е
редь, стремятся к покою и миру и в этом стремлении рас
ходуют и выжигают себя не
меньше грубиянов.


Писать книги стоит с единственной целью


чтобы высказать в них то, в чем никогда и никому не посме
ешь признаться.


Когда искуситель Мара
7

хотел уничтожить Будду, тот в числе прочего спросил его: «По какому праву ты наме
реваешься
властвовать над людьми и вселенной?
Разве ты страдал ради знания!»

Это самый главный, а может, и единственный вопрос, который следует задать себе, когда пытаешься
разобрать
ся в другом
человеке, особенно если человек этот


мыс
литель. Необходимо четко различать тех, кто заплатил вы
сокую цену за самый
крохотный шаг к познанию, и тех, неизмеримо более многочисленных, кто получил удобное, равнодушное знание


знание,

не познавшее испытаний.


Говорят: «У такого
-
то нет таланта, но есть свой стиль». Но стиль и есть нечто такое, что невозможно придумать, с чем надо
родиться. Это унаследованная благодать, это дар немногих, кто способен дать остальным почувство
вать органич
еское биение
своих мыслей. Это больше чем талант; это


самая суть таланта.


Где бы я ни оказался, меня не покидает одно и то же ощущение отчужденности, вовлеченности в пустую, бессмысленную
игру. Я притворно интересуюсь вещами, до которых мне нет никакого

дела; ведомый рефлексом или милосердием, я
предпринимаю какие
-
то хлопоты, но никогда и нигде не чувствую себя своим, причастным к чему бы то ни было. То, что меня
действительно влечет, находится где
-
то не здесь, а где


я не знаю.


Чем дальше люди отходят

от Бога, тем больше зна
ний о религиях они приобретают.


«...Но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши».

Стоило им открыться, и драматические события по
следовали одно за другим. Смотреть, но
не понимать


это и есть рай.
Сле
довательно, ад


это место, где все всё понимают, и понимают слишком хорошо...


Я могу найти общий язык с человеком только тогда, когда он дойдет до последней степени низости, на какую способен, и
больше не имеет ни сил, ни желания возвра
щаться к
привычным иллюзиям.


Подвергая современников безжалостному суду, каж
дый из нас имеет шанс заслужить в глазах потомков ре
путацию
провидца. Вместе с тем это означает отказ от авантюрной стороны восхищения и сопряженного с ним чудесного риска, ибо
восхищени
е


это авантюра, самая непредсказуемая вещь на свете, ведь иногда случается, что она заканчивается добром.



Идеи приходят в голову во время пешей ходьбы, учил Ницше. Ходьба рассеивает мысли, утверждал Шанкара
8
.

Оба тезиса в равной мере основательны, след
ователь
но, оба справедливы. Каждый из нас может убедиться в этом, затратив
не более часа, а то и не более минуты.



Оригинальность в литературе невозможна, если не подвергнуть жестокой пытке язык, переламывая ему все кости. Иначе
обстоит дело, если
ограничиться выражени
ем мысли как таковой. В этой области требования не из
менились со времен
досократиков.


Какая жалость, что невозможно вернуться к тем временам, когда ещ
е не существовало концептов, ко
гда можно было
писать, выражая лишь смыслы, и от
ме
чать мельчайшие вариации всего, к чему прикасаешь
ся, сочинять так, как сочиняла бы
рептилия, будь она на это способна.


Все, что может быть в нас доброго, проистекает из вялости, из неспособности действовать и выполнять свои проекты и
замыслы. Поддержкой
нашим «добродетелям» служит невозможность или отказ от самореализации, то
гда как стремление
добиться максимальных результатов ведет к эксцессам и разнузданности.


«Благословенный бред», о котором упоминает Тере
за Авильская
9
, обозначая одну из фаз единени
я с Богом, есть то, чего
высушенный, непременно завистливый ум никогда не простит мистику.


Не знаю ни одного мгновения, когда я не пребывал бы в полном сознании своей оторванности от Рая.


Глубоким и подлинным может быть только сокрытое. Отсюда сила гнусн
ых желаний.




7

Таца


буддийский дцявол. Искушал Сиддхартху Гаутаму (Будду), насылал на него демонов, когда тот сорок девятц дней сидел под деревом
, стараясц постичц смысл аизни
и поня
тц, как избеаатц в ней страданий. В то ае время дочери Мары


Желание, Наслаадение и Страстц


ста
ралисц соблазнитц Гаутаму эротическими танцами.


Хцотлэ. цлк.

8

Жиосьчрая
Тереза (Тереза де Хесус, св. Тереза де Сепеда и Аума
-
ца)
(1515

1582)


испанская ре
лигиозно
-
мистическая писателцница.


Хцотлэ. цлк.

9

Жиосьчрая
Тереза (Тереза де Хесус, св. Тереза де Сепеда и Аума
-
ца)
(1515

1582)


испанская религиозно
-
мистическая писателцница.


Хцотлэ. цлк.


179

47


Ama

nesciri
,
говорится в «Подражании», что означа
ет: «Хорошо, что меня никто не знает». Лишь храня вер
ность этому
завету, можно оставаться довольным собой и миром.


Истинная ценность книги зависит не от
важности сюжета (иначе никто не мог бы сравниться с писателя
ми
-
богословами), а
от способности замечать случайное и незначительное, от умения описывать мелочи. Чтобы го
ворить о
насущном,
никакого
таланта не требуется.


Чувствовать, что ты опоздал или, нап
ротив, поторо
пился родиться на десять тысяч лет, что ты принадле
жишь к эпохе
начала или конца человечества...


Отрицание выводится не из рассуждения, а из чего
-
то темного и древнего, чего никто не знает. Аргумента
ция приходит
потом, чтобы оправдать и по
дкрепить от
рицание. Всякое
нет
зиждется на крови.


Прикрываясь эрозией памяти,
вспоминать
о первых попытках материи, рискованных возникновением жизни, что позже и
случилось...


Стоит мне перестать думать о смерти, меня охваты
вает ощущение, что я жульнича
ю сам с собой, обманы
ваю сам себя.


Бывают ночи, каких не изобрел бы самый изощренный палач. После них собираешь себя по крохам, отупевшего и
потерянного, утратившего воспоминания и предчувствия,
забывшего, кто ты есть. Дневной свет кажется бессмыслен
ным,
пагубным и куда более гнетущим, чем потемки.


Если бы тля обладала сознанием, ей пришлось бы бесстрашно преодолевать те же трудности и решать те же неразрешимые
задачи, что и
человеку.


Животным быть лучше, чем человеком; насекомым


лучше, чем животным; растением


лучше, чем насеко
мым, и так
далее.

В чем спасение? Во всем, что ослабляет господство сознания и подрывает его превосходство.




Я обладаю недостатками, свойственными прочим лю
дям, но, несмотря на это, все, что они делают, представ
ляется мне
непостижимым.


Если смотреть на вещи с точки зрения природы, че
ловек был создан, чтобы жить нацеленным на внешний мир. Чтобы
взглянуть в
себя, ему необходимо закрыть глаза, отказаться от всякой предприимчивости, выйти за пределы повседневности.
То, что принято называть «внутренней жизнью», есть позднейший феномен, став
ший возможным лишь благодаря замедлению
жизненных функций, ибо появление

и расцвет «души» были оплаче
ны ценой ухудшения действия физических органов.



Малейшие изменения в атмосфере ведут к наруше
нию моих планов, чтобы не сказать моих убеждений. Эта форма
зависимости, самая унизительная из всех возмож
ных, постоянно заставля
ет меня гнуться и ломаться и од
новременно
рассеивает остатки иллюзий о моей способ
ности быть свободным, да и просто иллюзий о свободе. Что толку в нашей спеси,
если мы все пребываем во вла
сти Влажности и Сухости? Хоть бы мы были не в таком жалком рабств
е и имели дело с другими
богами.


Самоубийство не имеет смысла, потому что само
убийца всегда убивает себя слишком поздно.


Если абсолютно точно знаешь, что все ирреально, со
вершенно непонятно, к чему тратить силы на доказатель
ство этого.


Чем дальше от рассвета и ближе к дню, тем более по
хабным выглядит свет, искупая свою мерзость лишь пе
ред тем, как снова
угаснуть,


такова этика сумерек.


В сочинениях буддистов часто говорится о «бездне рождения». Рождение


это действительно бездна, пр
о
пасть, только мы не
падаем в нее, а, напротив, к собст
венному великому несчастью, из нее возникаем.


Все больше промежутки между приступами призна
тельности к Иову и Шамфору
10
, к брани и язвительности.


Всякое м
нение, всякая точка зрения неизбежно од
нобоки, неполноценны, недостаточны. И в философии, и в чем угодно
другом оригинальность сводится к непол
ным определениям.


Если пристально вглядеться в наши так называемые благородные поступки, то окажется, что сред
и них нет ни

одного, который с
той или иной стороны не был бы дос
тоин порицания или даже просто вреден, так что мы на
чинаем раскаиваться в его
свершении. В конечном итоге у нас остается очень небольшой выбор: либо вообще ни
чего не делать, либо терзаться

угрызениями совести.





10

Шатффц
Себастиан
-
Рок
-
Никола (1741

1794)


французский общест
-
к
снный деятелц, философ, сочинителц и драматург. Активный участник Ве
-
/шкой французской
революции. Автор знаменитого лозунга: «Мир хиаинам, иойна дворцам!» После смерти Шамфора были изданы его рукописи в двух книг
ах: «Максимы и мысли» и
«Характеры и анекдот
ы».


Хцотлэ. цлк.


49

182

Самое малое умерщвление плоти обладает взрывной силой. Всякое побежденное желание наполняет нас могу
ществом. Чем
сильнее мы оторваны от этого мира и чем меньше принадлежим к нему, тем больше он нам поко
рен. От
речение


источник
бесконечной власти.


Мои разочарования, которые могли бы сойтись в об
щей точке, образуя если не систему, то хотя бы единое це
лое, вместо
этого оказались распылены, потому что каж
дое из них мнило себя уникальным.

Так из
-
за недостатка организации они и
пропали ни за что


Успеха добиваются только те философские или рели
гиозные системы, которые льстят нам


неважно, от име
ни прогресса
или ада. Человек испытывает абсолютную потребность находиться в центре всего, а п
роклят он или нет, это его занимает куда
меньше. Мало того, это и есть единственная причина, объясняющая, почему он


чело
век, почему он
стал
человеком. И если
в один прекрас
ный день он перестанет испытывать эту потребность, то ему придется уступить свое

место другому животному


более исполненному гордыни и безумия.


Он испытывал отвращение к объективным истинам, к тяжкой обязанности выстраивать аргументацию, к стро
гим
рассуждениям. Он терпеть не мог доказательств и никого не стремился ни в чем убедить.


Чем тяжелее давит на нас время, тем сильнее наше желание от него освободиться. Напишите безупречную страницу или
хотя бы всего одно предложение, и вы под
нимитесь над будущностью со всей ее испорченностью. Преодоление см
ерти лежит
на пути поиска нерушимых вещей через слово


символ одряхления.


В самый разгар поражения, когда стыд грозит прида
вить нас к земле, в нас внезапно просыпается неистовое чувство гордости.
Оно длится недолго


ровно столько, сколько нужно, чтобы
опустошить нас и лишить всякой энергии, чтобы вместе с силами
нас покинуло и нестер
пимое чувство стыда.


Если смерть так ужасна, как мы предполагаем, то по
чему же по прошествии определенного времени мы на
чинаем считать
счастливым всякого человека, неваж
но, друга или врага, который прекратил жить?


Не раз и не два мне случалось уходить из дома толь
ко потому, что, останься я у себя, не уверен, сумел бы я преодолеть
некую
внезапную
решимость или нет. На ули
це гораздо спокойней, потому что здесь меньше дум
аешь о себе, здесь все
выглядит ослабленным и выродившим
ся, все, начиная со смятения.


Таково свойство болезни


бдеть, когда все кругом спит, все отдыхают, даже сам больной.


Пока молод, недомогания приносят известное удо
вольствие. В них видишь столько
новизны, столько бо
гатства! С
возрастом они теряют способность удивлять


слишком хорошо ты их знаешь. Между тем если и сто
ит терпеть немощи, то
только ради непредсказуемости, пусть это будет какая
-
нибудь малость.


Как только мы обращаемся к самому сокро
венному в себе и начинаем предпринимать усилия, чтобы показать себя, мы
обнаруживаем в себе массу дарований и в упор не видим собственных недостатков. Нет на свете челове
ка, готового допустить,
что нечто, явившееся из глубины его души, не имеет ровным сче
том никакой ценности. А как же самопознание? Это не более
чем термин, скры
вающий в себе внутреннее противоречие.


Какое количество стихотворений, в которых говорит
ся только о Поэзии! Существует целая поэзия, занятая исключительно
собой. Любопытно, как бы

мы отнеслись к молитве, объектом которой была бы религия?


Ум, все на свете подвергающий сомнению, в конце концов задавшись тысячью вопросов, приходит к поч
ти тотальной вялости,
к такому состоянию, которое че
ловеку вялому от природы свойственно инстинкт
ивно. Ведь что такое вялость как не
врожденная растерян
ность?


Какая жалость, что Эпикур


мудрец, в котором я нуждаюсь более всего, написал больше трех сотен трак
татов! И какое
облегчение, что все

они утрачены!




Чем вы заняты с утра до вечера?



Терплю себя.


Вот что сказал мой брат по поводу несчастий и бо
лезней, которые обрушились на нашу мать: «Старость


это самокритика
природы».


«Надо быть сумасшедшим
или пьяным в стельку,


сказал Сийес
1
,


чтобы хорошо изъясняться на извест
ных языках».
Надо быть сумасшедшим или пьяным в стельку, добавлю я к этому, чтобы набраться смелости пользоваться словами


любыми словами.


Немногословный фанатик хандры способен
преус
петь в чем угодно, только не в сочинительстве.


Немногословный фанатик хандры способен преус
петь в чем угодно, только не в сочинительстве.


50

187

Мы не завидуем тому, кто наделен способностью мо
литься, но сгораем от зависти к тому, кто пользуется ма
териа
льными
благами, к богачам и баловням славы. Мы до странности легко миримся с тем, что кто
-
то другой спасется, но не прощаем ему
обладания преходящими привилегиями.


Мне не встречался ни один поистине интересный че
ловек, у которого не было бы большого коли
чества скры
тых
недостатков.


Подлинного искусства не бывает без существенной доли банальности. Тот, кто постоянно обращается к не
обычному,
быстро утомляет


нет ничего непереносимее монотонности
исключительного.


Неудобство использования заимствованного языка заключается в том, что с ним ты не имеешь права делать слишком много
ошибок. Между тем именно легкая не
правильность на грани с солецизмом и придает написан
ному видимость

жизни.


Каждый человек верит, разумеется, подсознательно, что он один стремится к истине, а остальные не только не способны
вести ее поиск, но и недостойны ее постиг
нуть. Эта безумная идея укоренена столь глубоко и при
носит так мно
го пользы, что,
исчезни она, невозможно и вообразить, что станется с каждым из нас.


Первый мыслитель был, вне всякого сомнения, и пер
вым маньяком
почему.
Это редко встречающийся и абсо
лютно
незаразный вид мании. Действительно, страдают ею немногие


те,

кто мучает себя вопросами и отказы
вается признать ту
или иную данность, ибо на свет они явились в состоянии растерянности.


Быть объективным


значит относиться к другому человеку как к объекту, иначе говоря


трупу. Это зна
чит смотреть на
других людей
так, как смотрит на покой
ников гробовщик.


Вот и эта секунда исчезла навсегда, потерялась в бе
зымянной толще бесповоротного. Она не вернется нико
гда. Я и страдаю
от этого, и не страдаю. Все в мире уни
кально. И все неважно.


Эмилия Бронте
11
. Все исходяще
е от нее меня потряса
ет. Место моего паломничества


Хауворт
12
.


Идти вдоль берега реки, перемещаться вслед за током воды, не прилагая никаких усилий, никуда не спеша,


в то время
как смерть ни на миг не прекращает переже
вывать тебя, как жвачку, ведя
внутри тебя свой беско
нечный монолог.


Только Бог имеет исключительное право нас поки
нуть. Люди могут нас только бросить.


Если бы не наша способность забывать, прошлое да
вило бы на настоящее таким тяжким грузом, что у нас не было бы сил
даже на то, что
бы встретить еще хоть один миг, не говоря уже о том, чтобы в нем существовать. Жизнь представляется сносной
только легкомысленным натурам, особенно тем, кто ни о чем не помнит.


Если верить рассказу Порфирия, Плотин обладал да
ром читать в людских душах.
Однажды он ни с того ни с сего сказал
своему ученику, пораженному этими сло
вами, что не стоит убивать себя, а лучше отправиться в путешествие. Порфирий уехал
на Сицилию и там пол
ностью излечился от своей меланхолии. Однако, с вели
ким сожалением добавляе
т он, из
-
за этого он не
присут
ствовал при кончине своего учителя, случившейся, пока его не было.

Философы давным
-
давно разучились читать в люд
ских душах. Они и не должны этого делать, возразят нам. Возможно.

Но тогда не следует удивляться, что мы уделяем

им так мало внимания.


Произведение искусства обретает жизнь только в том случае, если оно создавалось в тени с тщанием и рас
четливостью
убийцы, обдумывающего свое преступле
ние. И в том, и в другом случае главное


это желание
нанести удар.


Самопознани
е


самый горький вид познания, кото
рому люди предаются менее всего.

Действительно, к чему следить за собой с утра до ночи, стремясь застать самого себя на месте преступле
ния, безжалостно
выискивать корень каждого поступка и проигрывать дело за делом пер
ед лицом внутреннего судьи?


Каждый раз, когда у меня случается провал в памяти, я думаю, какой ужас должны испытывать те, кто
знает,
что они
ничего больше не помнят. Что
-
то, однако, под
сказывает мне, что по прошествии определенного време
ни их охватывает

тайная
радость, которую они не согла
сились бы променять ни на одно из своих воспоминаний, даже самое волнующее.


Полагать, что ты более оторван от всего на свете и более чужд ему, чем кто бы то ни было другой, и при этом оставаться
рабом безразличия!


Че
м больше противоречивых побуждений терзают нас, тем меньше мы понимаем, какому из них лучше по
следовать. Это и
есть
нехватка характера


и ничто иное.





11

Бцфушл
Эмилия

(1818

1848)


английская поэтесса, известная, однако, не столцко своим поэтическим творчеством, сколцко романом «Грозовой перевал»


ее
единственной прозаической книгой, в которой описывается трагическая история любви безродного найденыша к доче
ри своего
хозяина. Сестра Эмилии Бронте


Шарлотта Бронте (1816


1855)


является автором знаменитых романов: «Даейн Эйр», «Городок», «Учителц».


Хцотлэ. цлк.

12

Хауворт


поместце семейства Бронте в Англии, описания кото
рого часто встречаются в произведениях Шарлот
ты и Эмилии Бронте.


Хцотлэ. цлк.


190

51

Чистое время, то есть время процеженное, освобож
денное от событий, существ и вещей, дает о себе знать
только в
некоторые ночные мгновения, когда вы чувст
вуете его приближение и знаете, что у него нет другой заботы, кроме стремления
увлечь вас к образцовой ка
тастрофе.


Испытать внезапное ощущение, что обо всех вещах на
свете ты знаешь столько же, сколько Бог, и тут же по
нять, что это
ощущение ушло.


Мыслители первого разбора размышляют над веща
ми; прочие

над проблемами. Жить надо лицом к бытию, а не к
умствованию.


«Что ты тянешь? Сдавайся!» Любая болезнь обраща
ет к н
ам этот предупредительный крик, замаскированный под вопрос.
Мы притворяемся глухими, а про себя ду
маем, что весь этот фарс действительно затянулся сверх меры, а потому в следующий
раз надо будет набраться смелости и наконец капитулировать.


Чем больше я ж
иву, тем меньше склонен реагиро
вать на бредовые идеи. Среди мыслителей я люблю те
перь только
потухшие вулканы.


В юности мысль о смерти навевала на меня тоску, но я верил в себя. Пусть я не догадывался, что стану чуда
ком, зато знал:
что бы ни случилось,

Недоумение не даст мне остаться в виде наброска, оно будет бдеть над моими годами с точностью и
прилежанием Провидения.


Если бы мы могли взглянуть на себя глазами других людей, мы в тот же миг исчезли бы с лица земли.


Как
-
то я сказал другу
-
итальянцу, чт
о латиняне


люди
бесхитростные,
слишком они открыты и болтли
вы, что я
предпочитаю им народы, страдающие застен
чивостью, и что писатель, не ведавший неуверенности в жизни, ничего не стоит
как писатель. «Это правда,


от
ветил мне он.


Когда мы в своих кн
игах повествуем о пережитом, нам не хватает силы и
выразительности, по
тому что то, о чем мы пишем, мы уже сотню раз расска
зывали до этого». Потом мы заговорили о женской
ли
тературе и о том, что в странах, где свирепствовали са
лоны и исповеди, в ней нет

никакой тайны.


Не следует, сказал не помню кто, лишать себя «удо
вольствия набожности».

Кто еще смог столь тонко оправдать существование религии?


Как же хочется пересмотреть все свои увлечения, сменить идолов и пойти молиться
в другое место...


Пойти в поле, лечь на землю, вдохнуть ее аромат и сказать себе: да, вот где конец наших огорчений, вот она, надежда. Зачем
искать что
-
то
еще, если хочешь раство
риться в покое?


Когда мне случается чем
-
то заниматься, я, само со
бой разумеется, ни секунды не раздумываю над «смыс
лом» чего бы то ни
было, не говоря уже о том, чтобы думать над тем, чем я занят. Это доказывае
т: суть заключа
ется в действии, а не в уклонении
от действия


пагубе сознания.


Можно ли представить себе, какое лицо обретет жи
вопись, поэзия или музыка через сто лет? Думаю, никто на это не
способен. Как после падения Афин или Рима, наступит продолжит
ельная пауза, вызванная истощени
ем выразительных
средств, да и истощением самого соз
нания. Чтобы возобновить связь с прошлым, человечест
ву придется изобрести еще одну
наивность, без которой возврат к искусству будет невозможен.


В «Зохаре»
13

говорится: «Как только появился человек, сразу же появились и цветы».

Я бы сказал скорее, что они существовали и до это
го, а с появлением человека впали в оцепенение, из ко
торого до сих пор не
вышли.


Нельзя прочесть ни строчки из Клейста
14
, не помня,
что он покончил самоубийством. Можно подумать, что самоубийство
предшествовало всему его творчеству.


На Востоке самые странные и самые любопытные из западных мыслителей никогда не будут восприни
маться серьезно
из
-
за своих противоречий. Мы же именно поэто
му относимся к ним с таким интересом. Мы любим не мысль, а перипетии,
биографию
мысли, со всеми ее несуразностями и аберрациями. В сущно
сти, нам нравятся умы, которые, понятия не имея, как
найти общий язык с другими, а тем более с самими со
бой, пускаются

на жульничество, повинуясь капризу или судьбе. Какая их
отличительная черта? Легкий на
лет притворства в самых трагических ситуациях, же
лание увидеть хоть крохотный элемент
игры в самом непоправимом...


Тереза Авильская в своих «Основаниях» так под
робно

останавливается на меланхолии только потому, что считает ее неизлечимой.
Врачи против нее бессильны, говорит она, а настоятельнице монастыря следу
ет пользовать пораженных этой болезнью
одним
-
единственным способом: внушением страха перед высшей властью, у
грозами и запугиванием. Метод, предложен
ный
святой, до сих пор остается наилучшим. Когда ви
дишь перед собой человека «в депрессии», понимаешь, что достучаться до



13

Рслпчш
Бернд Генрих Вилцгелцм фон (1777

1811)


немецкий писателц, покончил аизнц самоубийством. Произведения Клейста отли
чаются драматической саатостцю и
аивостцю действия, однако их ге
рои


аертвы аестокой и неумолим
ой судцбы, слепого случая и обстоя
телцств.


Хцотлэ. цлк.

14

Рслпчш
Бернд Генрих Вилцгелцм фон (1777

1811)


немецкий писателц, покончил аизнц самоубийством. Произведения Клейста отли
чаются драматической саатостцю и
аивостцю действия, однако их ге
рои


ае
ртвы аестокой и неумолимой судцбы, слепого случая и обстоя
телцств.


Хцотлэ. цлк.


195

52

него можно, только если начнешь пинать его ногами, осыпать пощечинами и вообще хо
рошенько в
стряхнешь. Впрочем, то же
самое делает и сам «больной депрессией», когда принимает решение покончить со всем разом


он не разменивается на
мелочи.


По отношению к любому жизненному поступку ум играет роль скучного гостя,

явившегося, чтобы испор
тить праздник.


Легко вообразить себе, что стихиям просто надоело без конца талдычить одну и ту же тему, перетряхивать все те же
наскучившие комбинации, зная, что от них не дождешься ни одного сюрприза, и захотелось хоть чуть
-
чуть
развлечься. Так что
жизнь


это не более чем от
ступление от темы, просто анекдот.


Все, что происходит, кажется мне вредоносным, в лучшем случае


бесполезным. В крайнем случае я могу суетиться, но
действов
ать не могу. Хорошо, слишком хо
рошо понятно мне в
ысказывание Вордсворта
15

о Колрид
-
же: «Вечная активность
без действия».


Каждый раз, когда хоть что
-
то кажется мне возмож
ным, я не могу отделаться от впечатления, что меня окол
довали.


Единственная по
-
настоящему искренняя исповедь бывает только косвенной


когда мы говорим о других.


Мы принимаем ту или иную веру не потому, что она истинна (они все истинны), а потому, что нас толкает к ней какая
-
то
темная сила. Но если эта сила нас покинет, нас ждет прострация и крах, встреча один на один с ос
татками сами
х себя.


«Свойство всякой совершенной формы в том, что дух неходит из нее прямо и непосредственно, тогда как по
рочная форма
удерживает его в плену подобно плохо
му зеркалу, не способному отражать ничего, кроме са
мого себя».


Воздавая хвалу (в которой так

мало немецкого) про
зрачности, Клейст не имел в виду только философию, во всяком случае,
метил он не в нее. Тем не менее, ему уда
лось сформулировать лучшую критику философского жаргона, того псевдоязыка,
который, стремясь к отраже
нию мыслей, на самом де
ле только сам жиреет за их счет, извращает и затемняет их, выпячивая
собственную зна
чимость. В результате этой прискорбной узурпации сло
во выбилось в звезды в такой области, где его вообще
не должно быть заметно.


«Повелитель мой сатана, отдаюсь тебе нав
сегда!» Не перестаю сожалеть, что я не запомнил имени монахини, начертавшей
эти слова гвоздем, смоченным в собствен
ной крови, ибо оно достойно того, чтобы быть включен
ным за свою краткость в
антологию молитв.


Сознание


не просто заноза. Это
кинжал,
вот
кну
тый в живую плоть.


Свирепость присутствует во всех состояниях, кроме радости. Слово

Schadenfreude,

обозначающее злорадство, есть
нонсенс. Причинять зло доставляет удовольствие, но никак не радость. Радость


единственная истинная по
беда над миром


ч
иста по самой своей сути, следова
тельно, несводима к удовольствию, которое внушает по
дозрения и само по себе, и во всех
своих проявлениях.


Существование, беспрестанно преображаемое неуда
чами.


Мудрец


это тот, кто соглашается со всем, ибо не отождеств
ляет себя ни с чем. Это оппортунист,
не имею
щий
желаний.


Мне известно единственное полностью удовлетво
ряющее меня видение поэзии. Оно принадлежит Эмили Дикинсон
16
,
сказавшей, что при чтении настоящих сти
хов ее охватывает такой холод, что кажется, нет на

свете огня, который мог бы ее
отогреть.


Природа совершила великую ошибку, не сумев огра
ничиться одним
-
единственным царством. Рядом с рас
тениями все
остальное кажется неуместным, ненужным. С ] появлением первого насекомого солнце должно было перестать п
оявляться на
небе, а уж когда возник шим
панзе, ему следовало вообще перебраться в другую га
лактику.


По мере того как мы стареем, мы все чаще перебира
ем свое прошлое и все реже обращаем внимание на «про
блемы».
Полагаю, это происходит от того, что
рыться в воспоминаниях легче, чем в идеях.


Последние, кому мы готовы простить неверность по отношению к нам,


это те, кого мы сумели разочаро
вать.


Глядя, как другие что
-
то делают, мы не можем отде
латься от впечатления, что сами могли бы сделать это го
раздо лучше. К
несчастью, наши собственные дела тако
го чувства у нас не вызывают.


«Я был Пророком,


говорит Магомет,


когда Адам пребывал еще между водой и глиной».




15
юаителцства около шотландских озер, в Вестморленде). Певец приро
ды и селцской аизни.


Хцотлэ. цлк.

16

Короучфу
Эмили (1830

1886)


американская поэтесса. Автор ог
ромного
количества стихотворений самой разнообразной тематики, в т.ч. об особенностях
худоаественного творчества.


Хцотлэ. цлк.


53

203

Если не можешь с гордостью объявить себя основа
телем или хотя бы ниспровергателем как
ой
-
нибудь рели
гии, как
набраться смелости, чтобы явиться миру?


Отрешению нельзя научиться


оно вписано в ци
вилизацию. К нему не стремятся, его открывают в себе.

Именно об этом я
подумал, прочитав, что некий миссио
нер, прожив в Японии 18 лет, сумел
обратить всего 60 че
ловек, к тому же стариков. Да и
то в последний момент они от него ускользнули, предпочтя умереть по японско
му обычаю


без раскаяния, без мучений,
показав себя достойными предков, которые во времена борьбы про
тив монголов закаляли св
ой дух тем, что пытались про
-
никнуться небытием всех вещей и своим собственным не
бытием.


Размышлять о вечности можно только лежа. На про
тяжении значительного времени вечность служила глав
ным предметом
размышлений на Востоке, а разве не вос
точные люди
всем другим положениям предпочитают ле
жачее?

Стоит вытянуться, как время останавливает свое те
чение и теряет значение. История есть плод
стоячего
от
родья.

Заняв вертикальное положение, животное по имени человек волей
-
неволей приобрело привычку смотреть
прямо перед собой,
обозревая не только пространство, но и время. К каким жалким корням восходит Будущее!


Каким бы искренним ни был мизантроп, порой он напоминает мне одного старика
-
поэта, прикованного к постели и
совершенно забытого. Обозлившись на совре
менников, он объявил, что не примет ни одного из них. Его жена из милосердия
время от времени выходила и звонила в дверь.


В одной из часовен уродливой церкви Богоматерь с Сыном стоят возвышаясь над земным шаром. Агрессив
ная секта,
завоевавшая и разрушивш
ая империю, чтобы унаследовать все ее пороки, включая гигантоманию.


Труд можно считать законченным, когда улучшить его уже нельзя, хотя он остается неполным и несовер
шенным. Ты
чувствуешь, что он так тебя измотал, что

ты не в состоянии изменить в нем ни запятой, даже будь это необходимо.

Критерием степени завершенности труда служат не требования искусства или истины, а усталость и в еще большей мере


отвращение.

Сочинение самой пустяковой фразы требует некое
го подоби
я изобретательности, тогда как для проникно
вения в любой,
даже самый трудный текст достаточно внимательности.

Нацарапав почтовую открытку, мы ближе подходим к творческой деятельности, чем читая «Феноменологию разума».


Буддизм называет гнев «грязью духа»,

манихейст
во


«корнем смертного древа».

Все это я знаю. Но к чему мне это знание?


Она была мне совершенно безразлична. Но после стольких лет я вдруг подумал, что, как бы ни сложилась жизнь, я больше

никогда ее не увижу, и почти испытал горе. Мы начинаем

понимать, что такое смерть, только неожиданно припомнив лицо
человека, который был для нас ничем.


Чем явнее искусство заходит в тупик, тем больше становится художников. Это перестаешь воспринимать как аномалию, стоит
задуматься, насколько выдыхающее
ся н
а глазах искусство стало и невозможным, и легким одновременно.


Никто не несет ответственности ни за то, кем он яв
ляется, ни даже за то, что он делает. Это очевидно, и с этим более или
менее согласны все. Почему же тогда од
них мы возвеличиваем, а других
охаиваем? Потому что существование равнозначно
вынесению оценок, суду, а уклонение от этого, если только оно не вызвано апати
ей или ленью, требует таких усилий, на
которые не го
тов никто.


Всякая поспешность, в том числе торопливое
стрем
ление делать добро, выдает умственное расстройство.


Самые грязные мысли появляются между одной га
достью и другой, в краткие промежутки между нашими неприятностями,
в те моменты роскоши, что позволяет себе наше ничтожество.


Воображаемая боль намног
о сильнее реальной, пото
му что мы нуждаемся в ней и, не умея без нее обходить
ся, выдумываем
ее.


Если умение не делать ничего бесполезного считать свойством мудрости, то я


непревзойденный мудрец, ибо не
унижаюсь даже до того, что приносит пользу.


Нево
зможно представить себе деградировавшее жи
вотное, недоживотное.


Если б можно было родиться до появления на свет человека!


Как бы я ни старался, мне никак не удается проник
нуться презрением к тем векам, на протяжении кото
рых люди только и
делали, что о
ттачивали определение Бога.


Самый эффективный способ избавиться от подавлен
ности, обоснованной или необъяснимой,


это взять словарь, предпочтительно
на едва знакомом языке, а потом искать и искать в нем слова, особенно тщательно следя, чтобы все они при
надлежали к
разряду тех, что навсегда вышли из употребления.


Пока существуешь вне чего
-
то ужасного, описать его не стоит никакого труда, но попробуй попасть внутрь его


ни одного

205

54

слова больше не найдешь.


Не бывает крайней степени несчастья".


Любое неутешное горе проходит, но основа, поро
дившая его, остается, и нет силы, способной справить
ся с ней. Эта основа
неуязвима и неизменна. Она


наш

рок.


В ярости и горе следует помнить, что природа, как сказал Боссюэ
1
, вовсе не намерена слишком долго давать нам пользоваться
«той малой долей материи, что она нам предоставила».

«Малая доля материи...» Если все
рьез задуматься над ним, испытываешь такое спокойствие... Такое спокойст
-
пие, какого
лучше бы никогда не ведать.


Парадокс неуместен ни на похоронах, ни на свадьбе, ни при праздновании рождения.
Мрачные, а также гро
тескные
события требуют общего места, а печальные и болезненные не могут обходиться без клише.


Каким бы трезвомыслящим человеком ты ни был, жить совсем без надежды невозможно. Вопреки себе са
мому ты
продолжаешь надеяться хоть на что
-
то, и одна эта неосознанная надежда искупает все прочие, обманув
шие тебя и отвергнутые
тобою.


Чем сильнее давит груз лет, тем чаще человек рассу
ждает о своей кончине как о чем
-
то далеком, почти не
вероятном. Он
настолько привык жить, что становится недо
сягаем для смерти.


Слепец, настоящий слепец стоял с протянутой рукой. Во всей его позе, в его заученных жестах было что
-
то та
кое, от чего у
меня перехватило дыхание. Он как будто сообщил мне свою слепоту.


Мы никому не прощаем откровенности, кроме детей
и сумасшедших. Все прочие, кому хватает смелости им подражать,
рано или поздно раскаются в этом.


Чтобы быть «счастливым», необходимо постоянно дер
жать в голове образ несчастий, которых удалось избежать. Для
памяти это один из способов искупить свою вину,

ведь обычно она хранит воспоминания о плохом и саботирует счастливые
мгновения, причем весьма успешно.


После бессонной ночи прохожие кажутся автомата
ми. Не верится, что они могут дышать, ходить... Каждый из них
двигается,
словно заведенная машина,


никакой непосредственности, одни механические улыбки и жес
тикуляция, как у призраков.
Если ты сам призрак, разве увидишь живого человека в других?


Бесплодие


и такое богатс
тво ощущений! Вечная поэзия без слов.


Чистая усталость, усталость без причины


либо дар, либо бич. Благодаря ей я снова становлюсь собой, сознаю свое «я».
Стоит ей исчезнуть, я превращусь в неодушев
ленный предме
т.


Все, что есть живого в фольклоре, идет со времен, предшествовавших христианству.
То

же самое можно ска
зать обо всем, что
есть живого в каждом из нас.


Тот, кто боится прослыть смешным, никогда не со
вершит нич
его выдающегося


ни хорошего, ни дурного. Все его
таланты останутся втуне, и, будь он даже гений, он никогда не выйдет за рамки посредственности.


«В разгар самой интенсивной работы остановитесь на минутку, чтобы «заглянуть» себе в душу». Ясно, что этот с
овет не
нужен тому, кто и так день и ночь напро
лет «глядит» себе в душу. Таким людям вовсе не нужно прерывать свои труды по той
простой причине, что они никогда ничего не делают.

Долговечным бывает только то, что начато в одиночест
ве, лицом к лицу с Бого
м, неважно, веруешь в него или нет.


Страсть к музыке само по себе уже есть
признание.
О незнакомце, поглощенном этой страстью, мы знаем больше, чем о
человеке, к ней бесчувственном, даже если сталкиваемся с ним каждый день.


Не бывает медитации без
склонности без конца воз
вращаться к одному и тому же.


Пока человек слепо следовал за Богом, он двигался вперед очень медленно, так медленно, что сам не замечал, что движется. С
той поры как он перестал быть чьей
-
либо тенью, он спешит и отчаивается,
готовый отдать все на свете, лишь бы вернуться к
прежнему ритму.


Рождаясь, мы теряем ровно столько же, сколько те
ряем, умирая. Мы теряем все.

Пресыщенность...
Только что, произнеся это слово, я уже забыл, по какому поводу его вспомнил, настолько оно
согл
асуется со всем, что я чувствую и о чем думаю, что люблю и что ненавижу


с самой пресыщенностью.


Я никого не убивал, я сделал кое
-
что получше


убил Возможное. В точности, как Макбет, больше всего на све
те я
нуждаюсь в молитве, и в точности, как он, не
могу сказать: «Аминь».


55

209


Раздавать зуботычины в пустоту, нападать на всех подряд, никого не задевая, и метать отравленные стре
лы, яд которых ранит
только тебя самого!


Икс, с которым я всегда обращал
ся так, что хуже не бывает, не держит на меня зла, потому что не держит зла ни на кого. Он
прощает все оскорбления и не помнит ни одного из них. Как же я ему завидую! Чтобы сравняться
(.

ним, мне пришлось бы
пережить несколько существо
ваний и исчерпать вс
е возможности перерождения.


В те времена, когда я на долгие месяцы отправлял
ся на велосипеде колесить по Франции, самым большим удовольствием
для меня было остановиться на деревен
ском кладбище, улечься между двух могил и валяться так часами, покуривая.
Я
вспоминаю об этих днях как о са
мой активной части своей жизни.


Как можно научиться властвовать собой и держать себя в руках, если родился в стране, где люди воют на похоронах?


Иногда по утрам, едва я выйду на улицу, мне слышат
ся голоса, окликающие
меня по имени. Полноте, я ли это? И мое ли это
имя? Конечно, мое. Оно заполняет собой пространство, оно срывается с губ прохожих. Его про
износят все


даже женщина,
занимающая соседнюю со мной кабинку на почте.

Бессонные ночи пожирают в нас остатки здраво
го смысла и скромности. Они вообще свели бы нас с ума, если бы не
спасительный страх показаться смешными.


Перед его маслено
-
металлическим взглядом, перед его тучностью, его ничем не прикрытой хитростью, его поразительно
откровенным лицемерием, его очевидн
ым

и постоянным враньем, перед всей этой смесью нагло
сти и безумия я испытываю
любопытство, отвращение и ужас. Обман и подлость выставлены в нем напоказ. Каж
дое его слово, каждый его жест дышат
неискренностью. Нет, это неточное слово, ведь быть неискренн
им озна
чает скрывать правду, то есть знать ее, а в нем, сколько
ни ищи, не отыщешь ни следа, ни намека на одну толь
ко мысль о правде


как, впрочем, и на мысль о лжи. В нем нет ничего,
кроме гнусного притворства и невме
няемой корысти.


Было около полуно
чи, когда на улице ко мне с ры
даниями бросилась незнакомая женщина. «Они приби
ли моего мужа!
Сволочи
-
французы! Какое счастье, что я бретонка! Они похитили моих детей! А меня полгода пичкали наркотиками...»

Я не сразу понял, что она сумасшедшая, настолько

подлинным казалось ее горе (в каком
-
то смысле оно та
ким и было), и
слушал ее чуть ли не полчаса


разговор со мной явно приносил ей облегчение. Потом я ушел, ду
мая про себя, сколь
ничтожной показалась бы разница между ею и мной, если бы и я начал приста
вать к про
хожим с похожими обвинениями.


Профессор, приехавший из одной из стран Восточ
ной Европы, рассказал мне, как удивилась его мать, уз
нав, что он страдает
бессонницей. Она, если ей не спа
лось, представляла себе огромное пшенич
ное поле, колы
шущееся под ветром, и тотчас же
засыпала.


Образ города не в силах произвести такое воздейст
вие. Необъяснимым чудом следует считать уже то, что горожанину
вообще удается сомкнуть глаза.


В это бистро ходят старики из приюта, расположен
ного

на краю деревни. Они сидят со стаканом в руке и молча смотрят
друг на друга. Время от времени один из них начинает что
-
то рассказывать, судя по всему, что
-
то такое, что должно звучать
забавно. Его никто не слуша
ет. Во всяком случае, никто не смеется. Все

они по многу лет вкалывали, чтобы попасть сюда.
Раньше каждого из них попросту придушили бы подушкой. Мудрый обычай, каждой семьей совершенствуемый по
-
своему.
Это было куда более человечно, чем собирать их здесь кучей в на
дежде, что глупость способна исц
елить скуку.


Если верить Библии, первый город основал Каин, чтобы, как сказал Боссюэ,
заглушить голос своей совес
ти.

Тонко подмечено. Сколько раз в своих ночных про
гулках я убеждался в правоте этих слов.


Однажды ночью, поднимаясь в темноте по лестнице,

я был остановлен какой
-
то непреодолимой силой, явив
шейся и извне,
и изнутри. Я буквально окаменел, не в

состоянии сделать вперед ни шагу. НЕВОЗМОЖНОСТЬ. Это слово, такое привычное,
показалось мне уместным как никогда, оно озарило и меня, и свой собственн
ый смысл. И прежде оно не раз выручало меня, но
никогда еще не подворачивалось так кстати. Раз и навсегда я на
конец
-
то понял, что оно означает.


На мой вопрос: «Как дела?»


бывшая служанка на ходу бросила: «Идут потихоньку». Этот сверхбанальный ответ потряс
меня до глубины души.

Чем более затерты выражения, имеющие касательст
во к становлению чего
-
либо, к какому
-
то ходу, течению, тем громче в
них
порой звучит откровение. Между тем истина заключается не в том, что они создают исключи
тельное состояние, а в том,
что мы уже пребывали в этом состоянии, сами не отдавая себе в этом отчета, и нужен был только какой
-
то знак, какой
-
то
предлог, чтобы нечто в
ыходящее за рамки обычного состоялось.


Мы жили в деревне, я ходил в школу и


важная де
таль


спал в той же комнате, что и мои родители. По вечерам отец
имел обыкновение читать матери. Он был священник, но читал
все подряд, наверное, полагая, что я слишком мал, чтобы
понимать, о чем он читает. Обычно я его не слушал и засыпал, если только не попадалась ка
кая
-
нибудь захватывающая
история. Однажды вечером я слушал во все уши. Это была биография Распутина, эпи
зод,
в котором отец, умирая, призывает к
себе сына и го
ворит ему: «Ступай в Санкт
-
Петербург, сделайся влады
кой города, ни перед чем не отступай и никого не бойся,
ибо Бог


это старая свинья».


56

213

Подобные слова, услышанные из уст отца, для кото
рого святотатство

вовсе не было пустым звуком, произ
вели на меня
такое же впечатление, какое произвел бы пожар или землетрясение. Но я не менее хорошо, хотя с того дня прошло больше
пятидесяти лет, помню, что сле
дом за потрясением пришло чувство странного, чтобы не сказа
ть извращенного удовольствия.


За долгие годы я довольно глубоко проник в учение пары
-
другой религий, но на пороге «обращения» каждый раз отступал
из боязни солгать самому себе. Ни одна из них, на мой взгляд, не обладает достаточной свободой, чтобы
признать, что самой
глубокой и сильной потребно
стью человека является месть и что каждый из нас дол
жен удовлетворять эту потребность, хотя
бы в словесной форме. Попытки заглушить месть приводят к тяжелым расстройствам. Многие, если не все виды
неуравнове
шен
ности проистекают из
-
за того, что человек слишком на
долго откладывал свою месть. Надо уметь взрываться!
Любое проявление кризиса выглядит более
здоровым,
чем стремление копить в себе ярость.


Философия в морге. «Мой племянник


неудачник, это очевидно
. Если бы он преуспел в жизни, его бы не постигла такая
кончина».


«Видите ли, мадам,


воз
разил я дородной матроне, произносившей эти слова,


и преуспевшие, и н
е
преуспевшие в жизни


все кон
чают одинаково». Она немного подумала и сказала: «Вы правы».
И то, что эта тетка
согласилась со мной, неожи
данно взволновало меня едва ли не так же сильно, как смерть моего друга.


Психи... Мне кажется, что
необыкновенные
вещи, происходящие с ними, лучше всего приоткрывают заве
су тьмы над
будущим. Только они позво
ляют хоть кра
ешком глаза заглянуть в него и расшифровать его знаки. Отвернуться от них означает
навсегда лишить себя воз
можности
описать
грядущие дни.



Какая жалость,


говорили вы,


что N. ничего не создал.


Это не важно. Главное, что он существует. Есл
и бы он пек книги одну за другой и имел несчастье «самореа
лизоваться»,
мы не смогли бы в течение целого часа го
ворить о нем. Быть кем
-
то


преимущество более ред
кое, чем создавать что
-
либо.
Делать легко. Гораздо труд
нее пренебрегать своими талантами и
отказываться от их использования.


На улице идут съемки фильма. Одну и ту же сце
ну повторяют бессчетное число раз. Один из зрителей
-
прохожих, судя по
всему провинциал, никак не может прийти в
себя: «Чтобы после этого я когда
-
нибудь по
шел в кино?»


Точно такую же реакцию способно вызвать что угод
но, стоит случайно заглянуть за подкладку внешней ви
димости и
подсмотреть его тайные пружины. И тем не менее в каком
-
то почти чуд
есном помрачении ума гине
кологи влюбляются в
своих клиенток, могильщики заво
дят детей, неизлечимые больные строят грандиозные пла
ны, а скептики сочиняют книги...


Сын раввина Т. сетовал, что, несмотря на период страшных репрессий, не появилось ни одной
оригиналь
ной
молитвы,
которую могло бы принять все сообщество и которую можно было бы читать в синагогах. Я уверил его, что он напрасно
удручается и переживает,


великие бедствия никогда ничего не приносят литературе или ре
лигии. Плодотворны только
половинчатые несчастья, по
скольку они обладают способностью быть и служить от
правным пунктом. Слишком
совершенный ад почти так же бесплоден, как рай.

*

* *


Мне было 20 лет. Жизнь казалась мне невыносимой. Однажды я рухнул на диван и простонал: «Я так боль
ше не могу».

Мать, и без того потерявшая голову из
-
за моих бес
сонниц, сказала, что только что заказала в церкви службу во имя моего
«успокоения».
«Не одну службу, а тридцать тысяч служб!»


хотелось крикнуть мне ей, потому что именно столько месс
просил
в завещании отслужить по себе Карл
V.

Правда, он имел в виду гораздо более дол
гое успокоение.

*

* *


Мы не виделись четверть века и вот снова встрети
лись. Он совершенно не изменился. Жизнь нисколько не потрепала его, он
выглядел даже более свежим, чем ра
нь
ше. Казалось, за эти годы он только помолодел.

Где он отсиживался, какие уловки изобрел, чтобы не поддаться воздействию лет, избежать мешков под глазами и морщин? И
как он жил, если только это была жизнь? Он больше походил на призрак. Наверняка он в чем
-
то сжульничал, не исполнил
долга всех живущих, не захо
тел играть в общую игру. Конечно, он призрак и вообще пройдоха. На его лице я не обнаружил
ни малейших сле
дов разрушения, ни одной из тех отметин, что свидетель
ствуют


перед тобой реальное существо
,
личность, а не привидение. Я не знал, о чем с ним говорить, испытывая смущение и даже страх. В такое замешательство
приво
дит нас тот, кому удается спастись от времени или хотя бы чуть
-
чуть увильнуть от него.


*

* *


Д. Ч. жил в румынской деревне и писал

книгу вос
поминаний о детстве. Однажды он сказал своему соседу, крестьянину по
имени Коман, что благодаря этой кни
ге потомки не забудут и о нем. На следующее утро сосед пришел к нему и обратился с
такими словами: «Я знаю, что я человек никудышный, но все
-
таки не думал, что пал гак низко, чтобы писать обо мне в
книжке».

Насколько же изустный мир был выше нашего! Жи
в
ые существа (я имею в виду народы) сохраняют свою подлинность
лишь до тех пор, пока письменность наво
д
ит на них ужас. Стоит им проникнуться все
ми предрас
судками написанного слова,
как они впадают в фальшь, утрачивают свои бывшие суеверия и приобретают новое, которое во сто крат хуже всех прежних,
вместе взятых.


Прикованный к постели, неспособный подняться, я отдаюсь капризам памяти и снова вижу

себя ребенком, снова брожу
по Карпатам. Как
-
то раз я наткнулся на при
вязанную к дереву собаку


видно, хозяин решил от нее избавиться. Она была

57

221

худа до прозрачности и настоль
ко лишена всякой жизни, что только смотрела на меня не в силах пошевелиться. И
все
-
таки
она
стояла
на сво
их ногах...

* * *

Незнакомый человек рассказал мне, что совершил убийство. Полиция его не искала, потому что его никто не подозревал.
Я один знал, что он


убийца. Что мне было делать? Пойти его выдать я не мог


мне не хва
тало
смелости и бесчестья
(все
-
таки он открыл мне тай
ну, и какую тайну!). Я чувствовал себя его сообщником и смирился с тем, что меня должны
арестовать и пока
рать. В то же самое время я твердил себе, что это было бы слишком глупо. Может, все
-
таки выдать его?
Этими вопросами я терзался, пока не проснулся.


Бесконечность сомнений присуща нерешительным людям. Они никак не могут определиться в жизни и еще меньше


в
своих снах, которые состоят из сплошных ко
лебаний, трусости и укоров совести. Такие люди


иде
аль
ный объект для
ночных кошмаров.

* * *

Видел фильм о диких животных


сплошная жесто
кость на всех широтах. «Природа», этот гениальный ис
тязатель,
полностью уверенный в себе и своем творении, имеет все основания злорадствовать


в каждый миг су
ществования

все, что
живет, трепещет и заставляет тре
петать других. Жалость


это такая странная прихоть, которую могло изобрести только
самое вероломное и са
мое злобное из ее созданий, ибо его злоба простирается до потребности карать и мучить самого себя.

*

*

На
церковных дверях висело объявление: «Искусст
во фуги», на котором кто
-
то крупными буквами написал: «Бог умер».
Самое поразительное, что надпись имела в виду музыканта, который как раз и выступал свидетелем того, что Бог, если
допустить, что он умер, способ
ен воз
родиться на то время, что для нас будет звучать та или иная кантата или фуга!

*

* *

Мы провели вместе чуть больше часа. Он воспользо
вался возможностью покрасоваться передо мной и, побу
ждаемый
желанием рассказать о себе что
-
нибудь инте
ресное, не
жалел слов. Если бы он ограничился разумным самовосхвалением, я
решил бы, что он просто скучен, и распрощался бы с ним через несколько минут. Но он за
б
ыл о всяких рамках, полностью
вошел в роль фанфаро
на и тем самым чуть было не показался мне одухотво
рен
ным. Желание казаться тонким нисколько не
вредит тонкости. Если бы умственно отсталый человек мог ис
пытать желание шокировать кого
-
нибудь, он вполне мог бы
ввести окружающих в заблуждение и даже прибли
зился бы к состоянию умного.

Икс, счастливо преодолев
ший возраст патриархов, долго и ожесточенно доказывал мне, чем плох тот или иной из наших
знакомых, а под конец заявил: «Моя са
мая большая слабость в том, что я никогда не умел не
навидеть людей».

Ненависть не ослабевает с возрастом, скорее, наобо
рот, он
а только усиливается. Ненависть старого маразма
тика
достигает вообще невообразимых масштабов. Утра
тив чувства к своим прежним привязанностям, он всеми силами души
отдается злобе, и эта злоба, наделенная поч
ти фантастической прытью, успешно переживает и
спо
собности памяти, и
способности разума.

...Общаться со стариками опасно, потому что, заме
чая, как далеки они от равнодушия и сколь недоступны для него, мы
склонны присваивать себе те плюсы, кото
рыми они должны были бы обладать, но которыми не об
ладаю
т. Истинное или
только воображаемое преимущест
во перед ними в отношении усталости или отвращения неизбежно ведет к самодовольству.


У каждой семьи собственная философия. Один из моих родственников, умерший молодым, как
-
то написал

мне: «Все идет
так, как ш
ло всегда и, наверное, будет идти дальше


до тех пор, пока все не кончится».

В свою очередь, моя мать в своем последнем письме, ставшем для меня чем
-
то вроде завещания, в конце при
писала: «Что бы
ни сделал человек, рано или поздно он об этом пожалеет».

С
ледовательно, я не могу похвастать даже тем, что порочную склонность обо всем сожалеть приобрел само
стоятельно,
благодаря собственным неприятностям. Она родилась раньше меня и досталась мне как наследный дар моего племени. Вот
уж дар так дар


неспособнос
ть

поддаваться иллюзиям


В нескольких километрах от моей родной деревни, выше в горах, стояла деревушка, в которой жили одни цыгане. В 1910
году туда заявился этнолог
-
любитель, ко
торый привез с собой фотографа. Ему удалось собрать жителей этого селенья и
уговорить их сфотографиро
ваться, хотя они понятия не имели, что это означало. Их попросили не шевелиться, и в этот миг
какая
-
то стару
ха закричала: «Не слушайте их! Они хотят украсть у нас души!» И обитатели деревни набросились на обоих
при
шельцев, котор
ым едва удалось спастись бегством.

Может быть, устами этих полудиких цыган загово
рила в ту минуту Индия, откуда они ведут свое проис
хождение?


Всю жизнь бунтуя против своих предков, я всегда ощущал горячее желание быть кем
-
нибудь другим


ис
панцем, русс
ким,
каннибалом,


кем угодно, лишь бы не быть собой. Это своего рода извращение

хотеть отли
чаться от самого себя и
умозрительно принимать любое состояние, кроме собственного.


В тот день, когда я прочитал перечень всех слов, ко
торыми располагает
санскрит для обозначения абсолют
ного, я понял,
что совершил ошибку, выбрав не тот путь, не ту страну и не тот язык.


После долгих лет молчания одна хорошая знакомая написала мне в письме, что ей осталось жить недолго

и она готовится
«вступить в Неведомое». Меня передерну
ло от этого штампа. Не понимаю,
во что
можно всту
пить, умерев. Всякое
утверждение представляется мне в этом отношении неверным. Смерть


не состояние, мо
жет быть, это даже и не переход.
Но что же то
гда? И ка
ким штампом ответить мне на письмо знакомой?


Мне случается в течение одного и того же дня по де
сять, двадцать, тридцать раз менять точку зрения на одну и ту же
вещь, на одно и то же событие. И каждый раз, как последний из обманщиков, я, подумат
ь только, произно
шу слово «истина»!


58

221

Женщина, еще крепкая на вид, тащила за собой мужа


высокого, сутулого человека с остекленевшим

взглядом. Она тащила его, похожего на жалкого, зады
хающегося диплодока, как будто волокла за собой пере
житок какой
-
то
дру
гой эпохи.

Спустя час


еще одна встреча. Ухоженная, хорошо одетая старушка, со спиной, согнутой едва ли не до зем
ли, не шла, а
«передвигалась». Волей
-
неволей глядя пря
мо себе под ноги, она медленно выписывала почти иде
альный полукруг и
наверняка считал
а про себя каждый шажок. Можно было подумать, что она только учится хо
дить, со страхом поднимая и
опуская каждую ногу и по
нятия не имея, правильно ли она это делает, чтобы не упасть.

...Все, что приближает меня к Будде,


благо.


Несмотря на седину в воло
сах, она все еще работа
ла на панели. Я часто встречал ее в Квартале, ближе к трем часам ночи,
и огорчался, если приходилось уходить, так и не услышав ее рассказ об очередном подвиге или просто анекдот. И подвиги, и
анекдоты давно стерлись из моей памяти.
Но никогда не забудется, с какой готов
ностью, в ответ на мою гневную тираду
против спящих в этот ночной час «паршивцев», она подняла палец к не
бесам и провозгласила: «А что вы скажете про того
пар
шивца, что над нами?»


«Все сущее лишено основы и субстанции». Каждый раз, повторяя про себя эти слова, я испытываю что
-
то вро
де счастья.
Плохо лишь, что в жизни слишком часто быва
ют минуты, когда я не в силах повторить их про себя.

Я читаю его книги, потому что все, что он пи
шет, наполняет меня ощущением крушения. Вначале ты все понимаешь, потом
как будто начинаешь ходить по кру
гу, потом чувствуешь, что тебя захватывает какой
-
то вя
лый, совсем не страшный вихрь,
ты говоришь себе, что сейчас пойдешь ко дну, и действительно тон
ешь. Но то
нешь не по
-
настоящему


это было бы
слишком хоро
шо! Ты всплываешь на поверхность, хватаешь глоток воз
духа, снова все понимаешь, с удивлением сознаешь,
что он и в самом деле о чем
-
то рассказывает и даже пони
мает, о чем именно, потом опять идеш
ь по кругу и опять тонешь...
Все это претендует на глубину и даже кажется глубоким. Но стоит опомниться, и ты замечаешь, что это вовсе не глубина, а
всего лишь сумбур, а различие меж
ду подлинной глубиной и глубиной, заранее заданной, не менее важно, чем р
азница
между откровением и мастер
ством ремесленника.


Тот, кто отдается созиданию, верит


сам того не осознавая,


что плоды его трудов переживут годы, века и само время.
Если бы еще в процессе творчества он
по
чувствовал,
что его творение обречено на ги
бель, он бро
сил бы его на полпути и ни
за что не довел бы до кон
ца. Деятельная активность и самообман суть вещи вза
имно необходимые.


«Сначала он перестал смеяться, потом улыбаться». Это на первый взгляд наивное наблюдение одного из био
графов
Александр
а Блока как нельзя лучше демонстри
рует схему любого жизненного крушения.


Трудно рассуждать о Боге, если ты не относишь себя ни к верующим, ни к атеистам. Похоже, это общая наша беда, включая
богословов: мы больше не можем быть ни теми, ни другими.


Для п
исателя приближение к отрешению и свободе есть самое страшное бедствие. Как никто другой, он ну
ждается в
собственных несовершенствах; преодолей он их, и он кончен как писатель. Остерегайся же, писатель, стать лучшим


в
случае удачи ты горько об этом по
ж
алеешь.


Не следует доверять озарениям относительно собст
венной натуры. Чем лучше мы знаем самих себя, тем не
уютнее чувствует
себя сидящий внутри нас демон, кото
рого это знание
парализует. Думаю, именно здесь нуж
но искать причину, по которой
Сократ так ничего и не написал.


Плохих поэтов делает еще хуже то обстоятельст
во, что они не читают ничего, кроме поэзии (так же как плохие
философы
не читают ничего, кроме философии). Если бы кто
-
нибудь из них прочитал книгу по ботани
ке или геологии, это принесло бы
ему огромную поль
зу. Человек обогащается только тогда, когда знакомится с материями, далекими от его собственной.
Разумеется,
это справедливо лишь для тех областей, в которых сви
репствует «я».


Тертуллиан сообщает, что эпилептики в надежде ис
целиться «с жадностью сосали кровь зарезанных на аре
не
преступников».

Если бы я руководствовался инстинктом, то от лю
бой болезни лечился

бы только этим методом.


Имеем ли мы право обижаться на человека, который назвал нас чудовищем? Чудовище одиноко по определе
нию, а
одиночество, даже позорное, предполагает нечто позитивное, некую исключительность


пусть не совсем однозначную, но
все же
исключительность.


Два врага суть один человек,
разделенный
надвое.


«Никогда не осуждай другого, пока не попытаешься поставить себя на его место». Эта старинная пословица делает
невозможным осуждение вообще, ведь мы имен
но потому и осуждаем других, что н
е можем поставить себя на их место.


Тот, кто дорожит своей независимостью, ради ее со
хранения должен быть готов пойти на любой бесчестный и даже, если
понадобится, позорный поступок.



59

231

Нет ничего гаже сидящего в каждом из нас критика
н
а, а тем паче


философа. Если б я был поэтом, я бы вел себя в
точности как Дилан Томас
17
, который, слыша, как при нем обсуждают его стихотворения, падал на землю и корчился в
судорогах.


Люди, лезущие из кожи вон, совершают несправедли
вость за несправедливостью и не испытывают при этом пи малейших
угрызений совести


только раздражение. Угрызения совести


прерогатива тех, кто ничего не де
лает и делать не может.
Они заменяют им деятельность и служат утешением за бесполезность.


Большую

часть разочарований нам приносят по
ступки, совершенные по первому побуждению. За вся
кий порыв приходится
платить дороже, чем за престу
пление.


Поскольку мы хорошо запоминаем только выпавшие на нашу долю испытания, больше всего выгоды от жиз
ни получают

в
конечном счете больные, гонимые и вся
кого рода жертвы. У всех остальных, то есть тех, кому ве
зет, есть жизнь, но нет
памяти
о жизни.


Неприятен человек, не снисходящий до стремления произвести впечатление на окружающих. Тщеславие в лю
дях
раздражает,
но тщеславец хотя бы усердствует, при
кладывает какие
-
то усилия; он назойлив, но его назой
ливость
бессознательна, и мы благодарны ему за это, так что в конце концов начинаем легко переносить его обще
ство и даже ищем
его. Напротив, при виде человека, аб
с
олютно равнодушного к внешним эффектам, мы впада
ем в ярость. О чем с ним
говорить? Чего от него ждать? Обязательно надо хранить в себе хоть некоторые следы сходства с обезьяной. Или вообще не
выходить из дому.


Причиной многих неудач служит не страх перед

де
лом, а страх перед успехом.


Мне бы хотелось, чтобы слова молитвы разили, как кинжал. К сожалению, если начинаешь молиться, выну
жден
произносить то же, что произносят все. Именно в этом одна из главных трудностей веры.


Мы боимся будущего только потому, что не уверены в своей способности в нужный момент покончить само
убийством.


Противоядием против скуки служит страх. Лекарст
во и должно быть сильнее болезни.


Если б только я мог подняться до уровня того чело
века, каким

мне хотелось бы быть! Но какая
-
то сила, рас
тущая год от
года, все тянет меня книзу. Даже для того, чтобы вновь подняться к
собственной
поверхности, мне приходится пускаться на
такие хитрости, о которых я не могу думать без стыда.


Было время, когда, стал
киваясь с нанесенным мне ос
корблением, я, дабы не поддаться чувству мести, вообра
жал, будто
спокойно лежу в могиле. И тотчас же переста
вал злиться. Не следует с презрением думать о собствен
ном трупе


в
некоторых случаях он может сослужить добрую служб
у.


Всякая мысль есть производное от подавленного чувства.


Единственный способ глубоко соприкоснуться с дру
гим человеком


погрузиться как можно глубже в само
го себя. Иными
словами, надо идти путем, прямо проти
воположным тому, что выбирают так называем
ые «бла
городные умы».


И почему я не могу воскликнуть вслед за хасидским раввином: «Благословение всей моей жизни в том, что я никогда не
нуждался ни в одной вещи, пока она не по
падала мне в руки!»
.


Позволив появиться человеку, природа совершила не
просто просчет, но покушение на самоубийство.


Страх действительно делает нас сознательными, но не природный страх, а страх смерти. В противном слу
чае животные
достигли бы более высокого, чем мы, уров
ня сознания.


В своем качестве орангутанга как таковог
о человек стар; в качестве орангутанга исторического


относи
тельно молод.
Человек

это выскочка, так и не успевший научиться, как следует
вести себя
в жизни.


После некоторых событий в жизни следовало бы менять имя, поскольку они и в самом деле делают теб
я другим. Все
вокруг кажется иным, и в первую очередь


смерть.

Она видится близкой и желанной, ты примиряешь
ся с ней и начинаешь верить, что она, как писал Моцарт в письме к
умирающему отцу, и в самом деле «лучший друг человека».


Надо страдать до конца,

до того мига, когда переста
нешь
верить
в страдание.


«Истина скрыта от того, кто переполнен желанием и ненавистью» (Будда).

...Это значит, от каждого из живущих.


Он тянется к одиночеству и, тем не менее, остается в миру. Столпник
без столпа.




17

Дилан
Марлайс Томас (1914

1953)


валлийский поэт, драматург, |ублицист.


Примеч. ред.


60

231


«Напрасно вы сделали ставку на меня». Кому могли бы принадлежать эти слова? Богу и Не
удачнику.



61

Все, что мы совершаем, все, что исходит от нас, стре
мится забыть о своем
происхождении, но добивается это
го, только
восстав против нас. Отсюда негативный знак, каким отмечены все наши достижения.


Ни о чем нельзя сказать ничего. Вот почему числу книг никогда не будет конца.


Неудача, даже если она не первая, всегда поража
ет н
овизной, тогда как успех, повторяясь, утрачивает всякую
притягательность и становится неинтересным. Никакого несчастья в этом нет, напротив, это счастье, правда, счастье
нахальное, ведущее к колкости и сар
казму.


«Враг так же полезен, как Будда». Это дейс
твительно так. Ведь наш враг заботится о нас, он мешает нам де
лать что
попало. Он замечает малейшее проявление на
ших слабостей и громко говорит о них, заставляя нас двигаться прямиком к
спасению; он не жалеет сил, лишь бы мы ни в чем не отступили от того

образа, который он создал себе о нас. Мы должны
испытывать к нему поис
тине безграничную благодарность.


Реакция на чтение жизнеотрицающих, разрушитель
н
ых книг, на их вредоносную силу заставляет, опомнив
шись, еще
крепче держаться за бытие. В конечном сче
те, эти книги играют роль тонизирующего средства, по
скольку высвобождают
энергию, направленную против них же. Чем больше в них яда, тем заметнее целебный
э
ффект


при условии, что читаешь
их, ведомый чувст
вом противоречия, как, впрочем, следует читать л
юбые книги, в первую очередь катехизис.


Самая большая услуга, которую мы можем оказать пи
сателю,


запретить ему работать на протяжении какого
-
то
времени. Нужна краткосрочная тирания, которая поставила бы под запрет всякую интеллектуальную деятельность.
Бес
-
прерывно
реализуемая свобода выражения подвергает талант смертельной опасности, вынуждая расходовать себя сверх
всякой меры, не давая накопить опыт ощущений. Безгранич
ная свобода есть посягательство на духовную жизнь.


Жалость к себе далеко не так бес
плодна, как принято думать. Как только человек чувствует нечто похожее на приступ
жалости к себе, он принимает позу мыслителя и


чудо из чудес!


действительно начинает думать.


Максима стоиков, согласно которой мы должны без
ропотно склониться перед тем,

что от нас не зависит,

справедлива
лишь по отношению к внешним несчасть
ям, действующим помимо нашей воли. А как же быть с тем, что исходит от нас
самих? Если мы сами


источ
ник своих бед, на кого пенять? На себя? К счастью, мы умеем так устроиться, чтоб
ы не
помнить, кто их истин
ный виновник. Существование терпимо, если мы каждый день начинаем с возобновления этой лжи и
этого беспа
мятства
.


Я прожил жизнь с непреходящим ощущением того, что я нахожусь где
-
то очень далеко от того места, где действительно
должен быть. Одного моего существова
ния вполне хватило бы, чтобы наполнить смыслом вы
ражение «метафизическое
изгнание».


Чем больше дано человеку от природы, тем медлен
нее он движется по пути духовности. Талант служит пре
пятствием к
развитию внутренней

жизни.


Чтобы спасти слово «величие» от помпезности, его следовало бы употреблять исключительно по отношению к бессоннице
или ереси.


У индийских классиков святой и мудрец суть две ипо
стаси одного и того же человека. Чтобы понять, насколько это
замечател
ьно, попробуйте, если сможете, предста
вить себе слияние смирения и экстаза, синтез холодного стоика и
неистового мистика.


Бытие подозрительно. Что же тогда сказать о «жизни», которая является искаженной и вялой формой бытия?


Когда нам передают чей
-
нибуд
ь уничижительный от
зыв о нас, мы, вместо того чтобы злиться, должны при
помнить,
сколько дурного сами говорили о других, и осознать, что это только справедливо


слышать подоб
ное и о себе тоже. По
иронии судьбы, самым уязвимым, самым чувствительным и наи
менее способным призна
вать собственные недостатки
является тот, кто больше всего злословит на чужой счет. Стоит ему услышать са
мую малую толику суждений о себе, и он
мгновенно ут
рачивает самообладание, впадает в ярость и готов захлеб
нуться собственной
желчью.


На посторонний взгляд, в каждом клане, каждой сек
те, каждой партии царит полная гармония; если взгля
нуть на них
изнутри, окажется, что там сплошной раз
брод. Конфликты в монастыре так же часты и сопряже
ны с такой же злобой, как в
любом другом к
оллективе. Даже сбежав из ада, люди ухитряются воссоздать его в других местах.


Всякое обращение в иную веру расценивается как шаг вперед. К счастью, из этого правила есть исключе
ния.

Мне очень нравится существовавшая в XVIII веке иудейская секта, члены к
оторой переходили в христи
анство с
сознательной целью пасть как можно ниже. Не меньшую симпатию вызывает у меня южноамериканский индеец, который
тоже перешел в христианство, а потом горько сетовал, что теперь его пожрут черви, а не съедят собственные дети
, ибо он
лишился этой чести, отвергнув веру своего племени.


Человек теперь интересуется не религией, а религия
ми, и это нормально, потому что только с помощью мно
гих религий он в
состоянии осознать все многообразие форм своего духовного упадка.


62

Перебира
я в памяти этапы своей карьеры, довольно унизительно сознавать, что не все невзгоды, которых мы заслуживали
и на которые были вправе надеяться, выпа
ли на нашу долю.


В некоторых людях перспектива более или менее близкой кончины вызывает всплеск энергии


хорошей или дурной


и заставляет развить кипучую деятель
ность. Им хватает простодушия надеяться, что их дело или их творчество послужат к
их увековечению, и они не жалеют сил, чтобы довести его до конца, до логического завершения


нельзя терять ни секунд
ы.

Но есть люди, которых та же самая перспектива по
гружает в бездну наплевательства, в застывшее яснови
дение, в
неопровержимые истины маразма.


«Будь проклят тот, кто в будущих изданиях моих со
чинений сознательно изменит в них

что бы то ни было


фразу,
слово, один
-
единственный слог, одну букву или знак препинания!»

Чьими устами


философа или писателя


говорил Шопенгауэр, делая это заявление? Устами и того и дру
гого
одновременно, и подобное сопряжение (особенно если вспомнит
ь, в каком поразительном стиле пишутся философские
труды) чрезвычайно редко. Во всяком слу
чае, Гегель вряд ли разразился бы подобным прокляти
ем, да и ни один другой
философ первой величины, ис
ключая Платона.


Ничто так не раздражает, как безжалостная, беспо
щадная ирония, которая не дает вам не то что подумать, а просто
вздохнуть, которая, вместо того чтобы действо
вать подспудно, по касательной, ломит напролом, как ав
томат, напирая всей

своей массой, противно собственной деликатной природе. Во всяком случае, именно в таком духе понимают иронию немцы


люди, которые посвя
тили ей размышлений больше, чем все прочие, но оста
лись наименее способными ею пользоваться.


Тоска возникает бесприч
инно и в поисках самооп
равдания цепляется за что угодно, изобретает самые сме
хотворные
предлоги и, подыскав подходящие, держится за них. Ее разнообразным проявлениям предшествует реальность в себе, и эта
реальность творит себя самое, самопорождается. Она

есть «бесконечное созидание», в этом своем качестве напоминающая
скорее о махинаци
ях божественного начала, чем собственно психики.


Механическая грусть


робот, сочиняющий элегии.


Когда я стою перед могилой, мне на ум приходят та
кие слова, как игра, об
ман, шутка, сон. Невозможно ду
мать, что
существование


серьезное явление. В его ос
нове, в самом его начале есть что
-
то жульническое. На фронтоне кладбищ надо
бы повесить надпись: «Ничто не трагично. Все ирреально».


Нескоро удастся мне забыть выражение
ужаса, запе
чатленное на том, что когда
-
то было его лицом. Эта гри
маса страха и
полной безутешности, этот агрессивный оскал... Нет, он совсем не выглядел умиротворенным. Ни
когда еще мне не
приходилось видеть, чтобы человеку было так неуютно в своем гробу
.


Не смотри ни вперед, ни назад, смотри в себя


без
с
траха и упрека. Никому не дано проникнуть в себя, ос
таваясь рабом
прошлого или будущего.


Некрасиво упрекать человека в бесплодии, если оно ость условие его бытия, способ существования и мечта...


Ночи, которые мы потратили на сон, можно считать никогда не существовавшими. В памяти остаются только те из них, в
которые нам так и не удалось сомкнуть глаза.
С
л
о
во
ночь
должно означать


бессонная ночь.


Не умея разрешить свои практические трудности, я преобразовал их в теоретические. И, столкнувшись с Не
разрешимым,
наконец
-
то вздохнул спокойно.


Студенту, спросившему меня, как я отношусь к
Заратустре, я ответил, что давным
-
давно отказался следо
вать его учению.
«Почему?»


не отставал он. «Потому, что нахожу его слишком
наивным...»

Я не могу простить ему его горячности, доходящей до пылкости. Да, он низверг нескольких идолов, но лишь

затем,
чтобы воздвигнуть на их месте других. Это лож
ный иконоборец, в котором есть что
-
то от подростка, ка
кая
-
то
девственность, какая
-
то невинность, неотделимая от его подвижничества одиночки. Он наблюдал за людь
ми издали. Если бы
он взглянул на них с более бл
изкого расстояния, он никогда не смог бы измыслить и превоз
нести сверхчеловека

это
нелепое, смехотворное до гро
теска видение, эту дурацкую химеру, которая могла заро
диться только в мозгу человека, не
успевшего состариться и познать равнодушие и стойкое
безмятежное отвраще
ние.

Мне гораздо ближе Марк Аврелий. Если выбирать между лиризмом исступления и прозой соглашательст
ва, я не буду
колебаться ни секунды: утомленный импе
ратор внушает мне больше доверия и даже надежды, чем неистовый пророк.

Мне нравитс
я индуистская идея о том, что можно доверить свое спасение кому
-
нибудь другому, желатель
но «святому», и
разрешить ему молиться за нас и вооб
ще делать все, что угодно, ради нашего спасения. Это все равно что продать душу Богу.


«Так значит, талант нуждает
ся в страстях?


Да, весь
ма нуждается в подавленных страстях» (Жубер).

Нет ни одного моралиста, которого нельзя было бы выдать за предтечу Фрейда.


Не перестает удивлять, что великие мистики были гак плодовиты и оставили такое количество трактатов. Наверн
ое, они
думали, что своими трудами славят Бога. Отчасти это так и есть, но только отчасти.

Невозможно создать произведение, не прикипев к нему всей душой, не став его рабом. Сочинительство


наименее
аскетичное из всех занятий.


240

63

Когда я
долго не могу заснуть, ко мне тоже являет
ся мой злой гений


в точности, как к Бруту перед бит
ной под
Филиппами...


«Неужели я похож на типа, который обязан здесь что
-
то делать?» Вот что мне хочется ответить бестактным надоедалам,
которые пытают меня, че
м я занимаюсь.



246

64

Говорят, что метафора

это нечто такое, что «можно было бы нарисовать». Все, что на протяжении последне
го века было
создано в литературе живого и оригиналь
ного, опровергает это мнение.

Если и есть что
-
нибудь, что устояло перед временем,
так это именно метафора со строго определенным контуром, то есть «связная» ме
тафора, против которой всегда так бурно
восстает по
э
зия. Не случайно мертвые стихи


это стихи,
ушиблен
ные
связностью.


Слуш
ая прогноз погоды, я испытал живейшее волнение от слов «моросящие дожди». Лишнее доказательство того, что
поэзия


не в словах, а внутри нас, хотя прилагательное «моросящий» само по себе способно вызвать дрожь.


Стоит мне усомниться в чем
-
нибудь, точнее го
воря, стоит мне почувствовать, что мне необходимо в чем
-
ни
будь усомниться,
как на меня накатывает странное, тре
вожное ощущение благополучия. Мне намного легче об
ходиться без намека на
убеждения, чем без сомнений. Опустошительное, вдохновляющее сомнение!


Не бывает
ложных
ощущений.


Погрузиться в себя и обнаружить там молчание та
кое же древнее, как бытие. Даже еще более древнее.


Желать смерти можно только в виду смутных бедст
вий. Конкретное несчастье заставляет бежать от смерти.


Если бы я ненавидел человека как такового, я не смог бы с такой легкостью сказать, что ненавижу человеческое
существо,
потому что в слове «существо» вопреки всему имеется хотя бы легкий намек на полноту, загадку и при
тягательность, то есть
на свойства, чу
ждые идее человека.


«Дхаммапада»
18

рекомендует: чтобы освободиться от исего, что мешает, надо потрясти двойную цепь Добра и Зла. Наша
духовная отсталость не дает нам понять, что и Добро являет собой оковы. Поэтому мы никогда не ос
вободимся.


Все вращается

вокруг боли


остальное неважно и несущественно, потому что мы помним только о том, что причиняет
страдания. Но так как истинны только болез
ненные ощущения, остальные приходится считать бес
полезными.


Вслед за безумцем Кальвином я верю, что еще в мате
р
инской утробе нам предопределено либо спастись, либо заслужить
осуждение. Значит, еще до рождения мы уже прожили свою жизнь.


Тот, кто понял тщету всех мнений,


свободен; тот, кто сумел извлечь из этого урок,


освобожден.


Не бывает святости без
наклонности к скандалу. Это относится не только к святым. Любой человек, стремя
щийся выделиться
тем или иным способом, показыва
ет, что в нем в большей или меньшей мере развита тяга к провокации.


Я
чувствую,
что свободен, и
знаю,
что это не так
.


Я выкид
ывал из своего словаря слово за словом. Пе
режить погром удалось всего одному из них, и это было слово
одиночество.


Если я сумел продержаться до сегодняшнего дня, то только потому, что за каждым ударом судьбы, казавшим
ся
непереносимым, следовал другой, е
ще более суровый, за ним третий и так далее. Если мне суждено попасть в ад, я хотел бы,
чтобы его круги множились и множились, тогда можно надеяться, что в каждом из них тебя ждет новое испытание, всякий
раз богаче предыдущего. Чем не спаси
тельная политик
а, во всяком случае, в области страданий?


Трудно сказать, к чему именно в нашей душе обра
щается музыка, но ясно, что она проникает в такие глу
бины, которые
недоступны даже безумию.


Необходимость тащить груз своего тела кажется мне совершенно излишней.
Вполне хватило бы и бремени собственного
«я».


Чтобы вновь обрести вкус к некоторым вещам и об
новить «душу», мне не повредил бы сон продолжитель
ностью в
несколько космических периодов.


Никогда не мог понять своего друга, вернувшегося из Лапландии, когда

он рассказывал, какую испытывал по
давленность,
если на протяжении многих дней не встре
чал ни малейшего следа людей.


Человек с заживо содранной кожей, возведенный в ранг теоретика безразличия; конвульсионер
1
, прикиды
вающийся
скептиком.

Похороны в нормандской деревне. Расспрашиваю крестьянина, издали глядящего на траурную процессию, <»
подробностях события
.


«Молодой еще был, шестьдесят только стукнуло... На
шли
-
то его прямо в поле... А что поделаешь? Жизнь та
кая... Жизнь
такая... Жизнь
такая...»
.
Этот рефрен, поначалу показавшийся даже забавным, привязался ко мне и долго не давал покоя.
Славный кре
стьянин и не догадывался, что сказал о смерти все, что можно о ней сказать, все, что мы о ней знаем.




18
читают эту книгу учебником жизни.


Примеч.

ред.


246

65

Я люблю читать книги так, как читают их
консьерж
ки


идентифицируя себя с автором и всей книгой. Лю
бой другой
подход навевает мне мысли о расчленителе трупов.


Когда какой
-
нибудь человек меняет свои убеждения, вначале ему завидуют, потом его жалеют, наконец


пре
зирают.


Нам нечего было сказа
ть друг другу, и, произно
ся пустые слова, я чувствовал, как земля несется в про
странстве и я несусь
вместе с ней на головокружитель
ной скорости.


Понадобились годы и годы, чтобы пробудиться ото сна, которым наслаждаются остальные, а потом еще годы и год
ы, чтобы
забыть об этом пробуждении...


Когда мне нужно сделать какое
-
нибудь дело, взятое на себя по обязанности или ради удовольствия, стоит мне приступить
к его выполнению, все без исключения шнятия

кажутся мне важными и увлекательными, все, кроме этого дела.


Думать надо о тех, кому жить осталось совсем недол
го, кто знает, что для него больше не существует ничего, кроме
времени для размышлений
о скорой кончине. Пи
сать надо для
гладиаторов...


Наша эра подвергается эрозии вследствие нашей немощи, и образующаяся при этом пустота заполняет
ся сознанием.
Впрочем, нет, не так

эта

пустота и есть само сознание.


Когда оказываешься в слишком красивом месте, на
чинаешь чувствовать моральный распад. При соприкос
новении с раем
«я» разрушается.

По всей вероятности, именно для того чтобы избе
жат
ь этой опасности, первый человек и сделал извест
ный всем выбор.


По зрелом размышлении, утверждений существует | ораздо больше, чем отрицаний,


во всяком случае, так это было до
настоящего времени. Поэтому давайт
е от
рицать, не терзаясь угрызениями совести. На чаше весов все равно перевесит вера.


Субстанцией произведения является невозможное


то, чего мы так и не смогли достигнуть, то, что не мог
ло быть на
м
дано, иначе говоря, сумма всех тех вещей, в которых нам было отказано.


В надежде на «восстановление сил» Гоголь отправил
ся в Назарет и маялся там скукой, как на «российском вокзале». Именно
это происходит с каждым из нас, ко
гда мы пытаемся найти во
внешнем мире то, что может существовать только в нас самих.


Покончить с собой потому, что ты есть то, что ты есть,


согласен. Но не потому, что кто
-
то захочет плюнуть тебе в
лицо, пусть даже это будет целое человечество!


К чему бояться ожидающего нас не
бытия, если оно ничем не отличается от того небытия, которое нам пред
шествовало? Этот
аргумент древних мыслителей против страха смерти совершенно не годится в качестве утеше
ния.
До того
у нас был шанс
избежать существования; те
перь мы уже существуем, и
боится исчезновения имен
но эта частичка сущес
твования, то есть
нашего невезе
ния. Конечно, слово «частичка» выбрано неудачно, ведь каждый из нас считает себя больше или, в крайнем
слу
чае, равным вселенной.


Обнаруживая, что все вокруг ирреально, мы и сами

становимся ирреальными и пытаемся пережить самих себя, опираясь на
жизненную силу и веление инстинк
тов. Но это уже ложные инстинкты и ненастоящая жиз
ненная сила.


Если тебе предначертано заниматься самоедством,
ни
что тебя не спасет: любой пустяк ты будешь переживать как великое
горе. Смирись с этим и будь готов в любых обстоятельствах отдаться тоске, ибо таков твой удел.


Подумать только, как много тех, кому
удалось
уме
реть!


Невозможно не злиться на тех, кто пишет нам застав
ляющие волноваться письма.


В одной из отдаленных индийских провинций люди не только объясняли все на свете снами, но и черпали

в них сведения для исцеления

болезней. При улажива
нии деловых вопросов, и повседневных, и самых важных, тоже
руководствовались снами. Так продолжалось вплоть до прихода англичан. С тех пор как они появились, гово
рил один
местный житель, мы перестали видеть сны.

То, что принято назы
вать «цивилизацией», зиждется на дьявольском принципе, но осознание этого пришло к человеку
слишком поздно, когда ничего исправить было уже нельзя.


Трезвость взглядов без корректирующего воздейст
вия честолюбия ведет к маразму. Одно не
пременно долж
но опираться на
другое и одновременно вести с ним борь
бу, в которой не бывает победителя. Только при этом ус
ловии возможны и
творчество, и сама жизнь.


Мы не можем простить людей, которых сами же и вознесли к облакам; мы торопимся прекратит
ь с ними всякие отношения,
разорвать самую хрупкую из сущест
вующих цепей


цепь восхищения, но не из заносчиво
сти, а из стремления вырваться на
свободу и вновь стать собой. Единственный способ достичь этого


несправед
ливость.


Если бы еще до рождения у

нас спросили наше мне
ние, а мы согласились бы стать именно такими, какие мы есть, тогда


проблема ответственности утратила бы вся
кий смысл.


Меня не перестает смущать то, с какой мощью и силой проявляется во мне
1аед
.шт уНае
1
.
Столько энергии в та
ком
вялом
недостатке! Именно этому парадоксу я обязан тем, что не способен сам себе назначить последний час'


Претензия на трезвость ума так же вредит нашим по
ступкам и всей нашей жизнестойкости, как и сама трез
вость ума.

Дети восстают и должны восставать против родите
лей, и родители не в силах что
-
либо изменить в этом, по
тому что
обязаны подчиняться общему закону взаимоот
ношений между живущими, согласно которому каждый сам
порождает своего
врага.


Нас так долго приучали цепляться за вещи, что, захо
ти мы освободиться от них, мы бы даже не знаем, с чего начать. И
если бы нам на помощь не приходила смерть, наше упорство отыскало бы для нас еще одну форму су
ществования, которо
й
не страшны ни износ, ни дряхлость.


Всему на свете находится чудесное объяснение, если допустить, что рождение


событие печальное или, во всяком
случае, нежелательное. Если же придерживаться другой точки зрения, тогд
а остается либо смириться с полной невнятицей
существования, либо врать, как все остальные.


В одной гностической книге второго века нашей эры говорится: «Молитве печального человека никогда не достанет

силы
подняться к Богу».

...Поскольку люди молятся
исключительно в печаль
ных обстоятельствах, из этого следует, что ни одна мо
литва никогда
не дошла по назначению.


Он был выше всех, но оставался самым никчемным человеком, потому что просто
забыл
желать...


В древнем Китае женщины, пребывающие в гневе или печали, шли на улицу, поднимались на специально для них
выстроенные возвышения и во весь голос пре
давались поношениям или сетованиям. Необходимо воз
родить такие
исповедальни и устроить их повсеместно, хотя

бы взамен вышедшим из употребления церковным исповедальням или
доказавшим свою бесполезность ме
дицинским кабинетам.


Этому философу не хватает стержня, или, если от
дать дань жаргону, «внутренней формы». Заданность, искусственность не
позволяют ему быть
живым или хотя бы «реальным». Это не человек, а какая
-
то мрач
ная кукла.

Какое счастье, что я больше никогда не открою ни одной из его книг!


Ни один человек не пойдет кричать на всех углах, что он здоров и свободен, хотя каждый, кого судьба бла
гословила
тем и
другим, должен делать именно это. Ни
что так не выдает нас, как неспособность возопить о сво
их удачах.


Не ведать ничего, кроме неудач,


просто из люб
ви к унынию!


Единственный способ оградить свое одиночество


на
носить обиды всем, в первую очер
едь тем, кого любишь.


Книга


это отсроченное самоубийство.


Что бы там ни говорили, смерть


это лучшее, что могла придумать природа, чтобы все мы были довольны. С уходом
каждого из нас все рушится и исчезает навсе
гда. Как это превосходно, какую власть
дает нам в руки! Без малейших усилий
со своей стороны мы завладеваем всей вселенной и увлекаем ее за собой в небытие. Право слово, умирать просто
аморально...

Если выпавшие на вашу долю испытания, вместо того чтобы радовать и погружать в состояние бодрой э
йфо
рии, угнетают и
озлобляют вас, знайте


вы лишены ду
ховного призвания.


Жить в ожидании чего
-
то, возлагать все свои наде
жды на будущее или подобие будущего... Мы настолько привыкли к
этому, что сама идея бессмертия связывается в нашем сознании с необходимостью
венного
ожидания.


Всякая дружба есть скрытая от посторонних глаз драма, череда мелких обид.


«Смерть Лютера» кисти Лукаса Фортнайгеля. Устра
шающая, злобная маска плебея, возвышенного, как сви
нья; маска,
прекрасно передающая черты человека, дос
тойного всяческих похвал хотя бы за то, что он провозгласил: «Мечты лживы;
гадить под себя


правда, и
больше ни в чем».


Чем дольше живешь, тем меньше пользы видишь в прожитом.


Когда мне было 20 лет, сколько ночей я провел, при
жавшись лбом к стеклу и глядя в темноту...


Ни один самодержец не обладал такой властью, ка
кой

располагает последний бедняк, вознамерившийся по
кончить с собой.



255

67

Приучать себя ни в чем не оставлять следа и ежеми
нутно воевать с собой с единственной целью


доказать себе, что при
желании ты мог бы стать мудрецом.


Существование столь же непостижимо, что и его противоположность; впрочем, нет, оно еще более непо
стижимо.


Во времена античности книги стоили так дорого, что собрать у себя достаточное их количество мог толь
ко
царь, тиран или...
Аристотель


первый владелец лич
ной библиотеки, достойной этого звания.

Еще одна улика в деле этого философа, фигуры и без того зловещей во многих отношениях.


Если бы я жил согласно самым глубоким своим убе
ждениям, я вообще перестал бы проявлять признаки жизни, не реагировал
бы ни на что и никогда. Но я все еще не утратил способности
ощущать...


Самое жуткое чудовище обладает для нас тайной при
тягательной силой, манит и неотступно преследует нас. Оно в
укру
пненном виде показывает все наши плюсы и минусы, оно служит
нашим
выражением и рупором.


На протяжении веков человек надсаживался в вере, переходя от догмы к догме, от иллюзии к иллюзии, и поч
ти не уделял
времени сомнениям, появлявшимся лишь в краткие про
межутки между периодами ослепления. На самом деле это были даже
не сомнения, а просто перерыв, краткий отдых существа, слишком уставшего от веры,


от любой веры.


Невинность есть состояние совершенства, может быть, единственно достижимое, и тем более непо
нятно, почему тот, кто в
нем пребывает, так торопится с ним по
кончить. Между тем, вся история


от истоков до наших дней


сводится именно к
этому и ни к чему другому.


Задергиваю шторы и принимаюсь ждать. На самом деле я ничего не жду, я просто
отсутствую.
Очистив
шись, хоть на
несколько минут, от сора, захламляющего и пачкающего ум, я перехожу в такое состояние сознания, в котором нет места
«я», и чувствую себя таким ум
иротво
ренным, как будто нахожусь за пределами вселенной.


Средневековая процедура экзорцизма включала в себя перечисление всех частей человеческого тела, до са
мых
незначительных, откуда следовало изгнать беса. Этот перечень напоминает

сочинение сумасшедшего анатома и умиляет
своей невероятной точностью и обилием са
мых неожиданных деталей. До чего подробное заклина
ние! «Изыди из ногтей!»
Безумие, но не лишенное поэти
ческого эффекта. Ибо подлинная поэзия не имеет ниче
го общего с «поэ
тичностью».


Во всех наших снах, даже если нам снится великий потоп, всегда присутствует, иногда продолжаясь всего лишь долю
секунды, элемент какого
-
либо ничтожного со
бытия, которому мы были свидетелями накануне днем. Постоянство этого
явления, отмечаемое

мной на протя
жении многих лет, есть единственная константа, единст
венный закон, или видимость
закона, который мне уда
лось установить для ночной сумятицы.


Разговор обладает разрушительной силой. Отсюда понятно, почему и медитация, и действие требуют ти
шины.


Уверенность в случайности своего существования сопровождала меня во всех жизненных обстоятельствах, как
благоприятных, так и неблагоприятных. Она спасла меня от искушения уверовать в свою необходимость, но так и не
исцелила до конца от некоторой до
ли самодо
вольства, неотделимого от утраты иллюзий.


Не так часто удается встретить человека поистине свободного ума, а когда все
-
таки сталкиваешься с ним, то замечаешь, что
все лучшее в нем проявляется не в его со
чинениях (каждый, кто пишет, загадочным о
бразом ока
зывается закованным в
цепи), а в его признаниях, когда, не думая об убеждениях, отказавшись от позы, да и вооб
ще от желания выглядеть
выдержанным и респектабель
ным, он показывает свои слабости. И тем самым высту
пает как еретик по отношению к
себе
самому


Иностранец не способен к творчеству в области язы
ка именно потому, что он старается говорить
так же хо
рошо,
как
коренные жители. Иногда это ему удается, ино
гда нет, но в любом случае это рвение его подводит.


Снова и снова принимаюсь за пис
ьмо, топчусь на месте и не продвигаюсь ни на шаг. Что сказать? Как ска
зать? Я уже не
помню даже, кому пишу. Только страсть или интерес немедленно находят нужный тон. К сожале
нию, отстраненность делает
равнодушным к языку и бес
чувственным к словам. Между

тем, теряя контакт со сло
вом, мы теряем и контакт с живыми
существами.


Каждый человек в тот или иной момент пережил ка
кое
-
то чрезвычайное событие, и память об этом собы
тии служит главным
препятствием к внутреннему пре
ображению.


Мир снисходит на меня

только тогда, когда утиха
ет мое честолюбие. Стоит ему проснуться, я вновь ока
зываюсь во власти
беспокойства. Жизнь есть состояние честолюбия. Крот, роя свои ходы, преисполнен честолю
бия. Честолюбие царит
повсюду, и даже на лице покой
ника видишь его сл
еды.


Ехать в Индию ради Веданты или буддизма


то же самое, что ехать во Францию ради янсенизма. Да и то по
следний
все
-
таки посвежее, ведь он исчез всего три сто
летия назад.


Нигде не нахожу ни
малейшего намека на реальность, кроме разве что своих
ощущений нереальности.


68

256

Существование стало бы совершенно невозможным предприятием, если бы мы перестали придавать значение тому, что не
имеет никакого значения.


Почему «Гита» так высоко ставит «отказ от плодов своего труда»?

Потому что такой отказ редок,
неосуществим, про
тивен нашей природе; потому что ради его достижения надо разрушить
того человека, каким ты был и каким продолжаешь быть, убить в себе прошлое как результат действия тысячелетий, одним
словом, освободиться от Вида


этого сволочного древне
йшего безобразия.


Нам надо было остаться в состоянии личинки, укло
ниться от эволюции, остаться незавершенными, наслаж
даться сладким
сном стихий и мирно зачахнуть в эмбрио
нальном экстазе.


Истина состоит в личной драме. Если я действитель
но страдаю, я
страдаю намного больше, чем просто от
дельный
индивидуум, я выхожу за рамки своего «я» и соприкасаюсь с сущностью других людей. Единственный способ приблизиться
к универсальному


заниматься только тем, что нас касается.


Когда слишком сосредоточиваешься на

сомнении, испытываешь гораздо большее вожделение, рассуждая о нем, чем
применяя его на практике.


Если хочешь ознакомиться с какой
-
нибудь страной, надо читать ее писателей второго порядка, ибо только они правильно
отражают ее подлинную

природу. Осталь
ные либо разоблачают ничтожество своих соотечествен
ников, либо преобразуют
его, не желая и не умея встать с ними на одну доску. Как свидетели они совершенно не вызывают доверия.


В молодости мне случалось

целыми неделями не смы
кать глаз. Я пребывал в небывалом состоянии, чувствуя, как время
вечности каждым своим мигом сгущается и концентрируется во мне, достигая триумфальной куль
минации. Разумеется, я
заставлял его двигаться вперед, был его генератором и

носителем, причиной и субстан
цией, я разделял его апофеоз как
действующая сила и соучастник. Как только уходит сон, невероятное стано
вится легкодостижимой повседневностью; мы
вступаем в него без всякой подготовки, устраиваемся в нем как у себя дома и ра
створяемся в нем.


Как много часов я потратил, размышляя о «смысле» всего сущего, всего происходящего. Но никакого смысла во всем этом
нет, что хорошо известно серьезным лю
дям. Вот почему они предпочитают тратить свое время и энергию на решение более
поле
зных задач
.


Я чувствую душевное сродство с героями русского байронизма, от Печорина до Ставрогина. Та же скука и та же страсть к
скуке.


Икс, которого я ставлю не слишком высоко, расска
зывал столь глупую историю, что я не выдержал и про
снулся. Людям,
ко
торые нам не нравятся, редко удается блеснуть в наших снах.


У стариков, которым нечем заняться, всегда такой вид, будто они бьются над решением какой
-
нибудь чрез
вычайно трудной
проблемы, отдавая этому все оставшие
ся силы. Возможно, именно по этой причин
е среди них не наблюдается массовых
самоубийств, которые должны были бы иметь место, не будь они так поглощены собой.


Самая страстная любовь не способна сблизить два существа так тесно, как это делает клевета. Клеветник и
оклеветанный
неразлучны, они обра
зуют «трансцендент
ный» союз, они навеки спаяны друг с другом. Ничто не в силах их разъединить.
Один творит зло, второй его тер
пит


потому что привык к нему, потому что не может без него обходиться и даже
испытывает в нем настоя
тельную потребность. Он з
нает, что его пожелание бу
дет исполнено, что о нем никогда не забудут и,
что бы ни случилось, он навеки останется в душе своего неуто
мимого благодетеля.


Бродячий монах... До сих пор не придумано ничего лучше. Дойти до того, что тебе больше не от чего от
ка
зываться! Об
этом должен мечтать всякий свободный от заблуждений ум.


Счастлив Иов, которому не надо было комментиро
вать собственные стенания!


Глубокая ночь... Как хочется разбушеваться, вскипеть,
натворить что
-
нибудь неслыханное, лишь бы дать раз
рядку своему
напряжению. Но я не представляю, против кого и против чего возмущаться.


Г
-
жа д'Эдикур, пишет Сен
-
Симон, за всю свою жизнь ни о ком не сказала доброго

слова, чтобы тут же не при
бавить к
нему «несколько удручающих
но...».


Превосходное определение! Нет, не злословия, а лю
бой беседы вообще.


Все живое производит шум. Как тут не позавидовать минералу!


Бах был сварлив, склонен к сутяжничеству, прижи
мист

и жаден до титулов, почестей и тому подобного. Ну и что? Что это
меняет? Музыковед, перечисляя кантаты, в которых главной темой является смерть, мог бы заме
тить, что ни у кого из
смертных, кроме Баха, не найдешь такой ностальгии по смерти. Значение имеет

только это. Все остальное


биография.


Какое несчастье


достигать состояния безразличия только ценой раздумий и усилия. То, что идиоту дается само собой и

263

69

ради чего ты вынужден усердно трудиться день и ночь, лишь изредка добиваясь успеха!


Всю свою
жизнь я прожил, видя необозримую массу мгновений, наступающих на меня мощным маршем. Вре
мя


это мой
Дунсинанский лес.


Неприятные или оскорбительные вопросы, задавае
мые всякими невежами, раздражают и смущают, иногда
производя
такое же действие, как неко
торые приемы вос
точных техник. Почему бы грубой и агрессивной глупо
сти не вызывать эффект
просветления? Чем она хуже удара палкой по башке?

Познание невозможно, но, даже если бы оно и было возможно,

с его помощью нельзя было бы решить ни од
ного вопроса.
Такова позиция скептика. Так чего же он хочет, какие ищет ответы? Этого не знает и никогда не узнает ни он сам, ни другие.


Скептицизм есть опьянение тупиком.


Осаждаемый другими, я пытаюсь от них отделаться, правда, без особого успеха.

Тем не менее каждый день мне удается урвать хотя бы несколько секунд для беседы с
тем, кем я хотел бы быть.


70

268


По достижении определенного

возраста нам следова
ло бы сменить имя и перебраться в какой
-
нибудь глухой угол, где нас
никто не знает, где нет опасности встретить друга или врага, где мы могли бы предаться мирной жиз
ни истомленного
преступника.


Невозможно быть мыслящим существом и о
ставать
ся скромным. Как только ум принимается за дело, он вы
тесняет и Бога, и
все прочее. Он есть сама бестактность, сама нахрапистость, само кощунство.
Ум

не «работает», он только расшатывает все на
свете. И напряжение, каким сопровождаются его выходки,

выдает его грубый, беспо
щадный характер. Ни одну мысль нельзя
довести до кон
ца без изрядной дозы свирепости.


Большинство ниспровергателей, провидцев и спаси
телей либо были эпилептиками, либо страдали хрони
ческим поносом.
По поводу благотворного
воздействия «высокой болезни» сложилось полное единодушие взгля
дов; напротив, за
пищеварительными расстройствами мы отнюдь не спешим признавать должных заслуг. А ведь нет на свете такой вещи,
которая сильнее толкала бы пере
вернуть все на свете, чем несва
рение желудка.


Моя миссия


страдать за всех, кто не понимает, что страдает. Я расплачиваюсь за них, искупаю их не
знание, их
счастливое неведение о том, насколько они несчастны.


Каждый раз, когда для меня начинается пытка Време
нем, я говорю себе, что о
дин из нас должен

отступить,
-

нельзя же до
бесконечности продолжать это жестокое противостояние.


Когда мы доходим до крайней степени тоски, все, что питает ее и добавляет ей вещественности, возводит ее на такую
высоту, что мы теряем способность следовать

за ней. Она становится для нас слишком большой, не
соразмерно большой, и
неудивительно, что в конце кон
цов мы перестаем воспринимать ее как нечто имеющее к нам отношение.


Заранее предсказанное несчастье вынести в десятки и сотни раз труднее, чем сваливш
ееся неожиданно. В его тревожном
ожидании мы уже пережили его, так что, когда оно случается, прошлые мучения добавляются к настоя
щим и их совместный
груз становится непереносимым.


Бог был одним из возможных решений, это разумеет
ся само собой, и вряд ли
когда
-
нибудь нам удастся най
ти другое, столь
же удачное.


Я способен беспредельно восхищаться только опозо
ренным человеком, если он счастлив своим позором. Вот тот, говорю
я себе, кому наплевать на мнение себе подоб
ных, кто черпает радость и утешение в
себе самом.


После Фарсалы герой Рубикона простил слишком многим. Подобное великодушие показалось оскорбитель
ным предавшим
его друзьям, которых он унизил, не со
чтя нужным разгневаться на них. Они чувствовали себя поруганными, осмеянными и
наказали его за

милосердие или презрение


как же, он даже не снизошел до злопа
мятства! Если бы он повел себя как тиран,
они пощадили бы его. Они не простили ему того, что он полагал ниже своего достоинства внушить им достаточно страха.


Все сущее рано или поздно порожд
ает кошмар. Мо
жет, стоит попытаться изобрести что
-
нибудь получше бытия?


Философия всегда видела свою задачу в разрушении веры. Когда началось распространение христианства и стало ясно,
что оно почти победило, философия сблизи
лась с язычеством, ибо его
суеверия казались ей предпоч
тительнее
торжествующих глупостей. Нападая на богов и ниспровергая их с пьедестала, она полагала, что служит освобождению
разума; на самом деле она лишь навязы
вала ему новое рабство, куда хуже прежнего: единый бог, явившийся н
а смену
многим богам, оказался лишен снис
ходительности, терпимости и иронии.

Но разве философия несет ответственность за при
шествие этого бога, возразят нам. Ведь она отнюдь не вы
ступала в его
защиту. Это верно, однако она должна была
догадаться, что
нельзя безнаказанно вредить богам, по
тому что им на смену
придут другие, а она в результате ничего не выиграет.


Фанатизм гибелен для беседы. С кандидатом в муче
ники не поболтаешь. Что можно сказать человеку, кото
рый н
е желает
вникать в ваши доводы, а если вы отказы
ваетесь признать его, предпочитает погибнуть, но не ус
тупить? Да здравствуют
дилетанты и софисты


они, по крайней мере, принимают во внимание
все
аргументы...


Говорить человеку все, чт
о ты думаешь о нем и о его поступках,


значит брать на себя слишком много. От
кровенность
несовместима с чувством такта; мало того, она несовместима и с требованиями этики.


Охотнее всего подвергают сомнению наши
заслуги люди, близкие нам. Это универсальное правило, и даже Будда не стал из
него исключением. Больше всего напа
док он выдержал со стороны одного из своих родствен
ников. Мара, то есть дьявол, шел
вторым.


Для человека, постоянно пребывающего в состоянии

тревоги, нет разницы между успехом и поражением. И на то и на другое
он реагирует совершенно одинаково. И то и другое в равной мере выводит его из себя.


Когда я уж слишком начинаю корить себя за то, что не работаю, я говорю себе: ведь я уже мог бы умерет
ь и тогда работал бы
еще меньше...



71

268

Лучше


в помойную яму, чем на пьедестал.


Преимущества состояния вечной виртуальности представляются мне настолько значительными, что, про
сто перечисляя их
себе, я не устаю поражаться, что пере
ход к бытию все
-
таки
совершился.


Существование = Мучение. Справедливость это
го уравнения кажется мне очевидной. Но один из моих друзей так не считает.
Как мне его переубедить? Ведь я не могу
предоставить
ему свои ощущения, а только они одни способны склонить его на мою
сторону и дать ему недостающую долю неблагополучия, которое он так дав
но и так настойчиво ищет.


Почему мы видим вещи в черном цвете? Потому что оцениваем их в темноте, потому что наши мысли, как правило, суть
плод ночной бессонницы, потому что они
рожден
ы во мраке. Они не могут приспособиться к жиз
ни по той простой причине,
что задумывались отнюдь не
в виду
жизни. Идея об их возможных последствиях даже не затрагивает наш ум. Мы далеки от
всяких человече
ских расчетов, чужды всякой идее спасения или гибел
и, бытия или небытия, мы погружены в совершенно
осо
бый вид молчания, который является высшим проявле
нием пустоты.


Я до сих пор так и не переварил оскорбление, нане
сенное мне рождением.


Тратить себя в разговорах, как эпилептик трати
т себя в припадках.


Нет лучше средства побороть смятение или стойкую тревогу, чем представить себе свои похороны. Весьма эф
фективный
способ и доступный каждому. Но чтобы не пришлось слишком часто пр
ибегать к нему в течение дня, желательно испытать
его благотворное воздействие с утра, едва встанешь с постели. Можно также пользо
ваться им в исключительных ситуациях,
как делал папа Иннокентий IX, который заказал для себя картину, изо
бражавшую его на см
ертном одре, и каждый раз, когда
ему требовалось принять важное решение, бросал на нее взгляд.


Нет ни одного нигилиста, которого не снедала бы жа
жда какого
-
нибудь катастрофического «да».


Человек, я в этом уверен, никогда не достигнет тех глубин, которые

познал за века единоличного разгово
ра со
своим
Богом.


Нет ни одного мгновения, в которое я не чувствовал бы себя вне вселенной!


Стоило мне пожалеть себя и свою бедность, я тут же замечал: о своих невзгодах я рассуждаю в точности теми же
словами, которы
ми пользуются для определения глав
ной особенности «высшего существа».


Аристотель, Фома Аквинский и Гегель


вот три по
работителя духа. Худшей формой деспотизма является система


философская или любая другая.


Бог есть то, что опровергает очевидную исти
ну: ни
что на свете не стоит того, чтобы о нем думать.


Когда я был молод, я не знал большего удовольствия, чем удовольствие заводить врагов. Теперь, стоит мне об
завестись
врагом, я первым делом спешу с ним прими
риться


лишь бы не думать о нем. Иметь
врагов


зна
чит нести огромную
ответственность. Мне хватает своего собственного бремени, чтобы я тащил еще и чужое.


Радость


это неиссякаемый свет, пожирающий сам себя. Это
новорожденное
солнце.


Необычность не может служить критерием. В Пага
нини больш
е поразительного и непредсказуемого, чем в Бахе.


Следовало бы каждый день повторять себе: «Я


один из миллиардов тех, кто таскается по поверхности земного шара.
Один из, и ничего больше». Эта банальная мысль помогает оправдать любое поведение и любой по
ступок: разврат,
целомудрие, самоубийство, трудолюбие, преступление, леность или мятежность.

...Из чего вытекает, что каждый имеет право делать то, что он делает.


Цинпум. Это смешное слово обозначает главное по
нятие Каббалы. Чтобы дат
ь миру существование, Бог, до того бывший
всем и присутствовавший повсеместно, со
гласился немножко ужаться и оставить пустое простран
ство, не занятое собой,


именно в этой «дырке» и воз
ник мир.

Следовательно, мы занимаем пустырь, который он уступил нам

из жалости или каприза. Чтобы мы могли появиться, он
уменьшился и ограничил свое всевластие. Мы суть продукт его добровольного сокращения, его ос
лабления, его частичного
отсутствия. Следовательно, он оказался настолько безумен, что ради нас ампутировал ч
асть себя.

Ну почему ему не хватило здравомыслия и вкуса ос
таться целым!


В «Евангелии от египтян» Иисус провозглашает: «Пока женщины будут рождать, люди останутся жерт
вами смерти». И
добавляет: «Я явился разрушить сотво
ренное женщиной».

Когда прикасаеш
ься к последним истинам, выска
занным гностиками, хочется зайти еще дальше, если только это
возможно, хочется сказать что
-
нибудь та
кое, чего не говорил еще никто, что заставит окаме
неть и сотрет в пыль всю
историю, что
-
нибудь такое, что было бы достойно
космического Нерона и взбе
сившейся материи.


Сформулировать навязчивую идею



значит вывести

ее за рамки своего «я», изгнать из
себя,
как изгоняют беса
.

Наваждения суть демоны мира, утратив
шего веру.



275

72

Человек принимает смерть, но не
смертный час. Он
согласен умереть когда угодно, только не тогда когда действительно
приходится умирать.


Когда попадаешь на кладбище, в первую очередь
испы
тываешь чувство такой ничтожности, что
мысли о мета
физике даже не
приходят в голову. Люди, которые
во всем
ищут «тайну
», совсем не обязательно проникаю
т в глубину вещей
. Чаще всего
«тайна», как и «абсолют», соот
ветствует
всего лишь нервному тику разума. Это слово следов
ало бы
употреблять только
тогда, когда без него дей
ствительно не
обойтись, то есть в самых безнадежных
с
лучаях


Сравнивая свои планы, так и оставшиеся
планами
с теми, что осуществились, я не перестаю сожалеть, что последние не
постигла судьба первых.


«Тот, кто склонен к сладострастию, снисходи
тслем

и
милосерден; не таковы люди, склонные к чистоте» (св. Иоанн
Климакский).


Чтобы с такой точностью и силой разоблачить не просто ложь, но и самый дух христианской морали, да и морали как таковой,
надо было быть святым.


не боль
ше и не м
еньше.


Мы без всякой внутренней дрожи принимаем идею беспробудного сна. Напротив, мысль о вечном пробуж
дении (а бессмертие,
будь оно мыслимо, заключалось бы именно в нем) вселяет в нас чувство ужаса.

Бессознательное


наша родина. В сознании мы как в ссы
лке.


Нет на свете человека, столь же глубоко, как я, убе
жденного в ничтожестве всего сущего, и нет никого, кто с таким же
трагизмом воспринимал бы столь же огром
ное число ничтожных вещей.


Американский индеец Исхи, последний из своего клана, долгие годы

прятался от белых, как затравленный зверь, но однажды
добровольно явился к своим гоните
лям. Он ждал, что его постигнет судьба его племени, но вместо этого ему оказали всяческие
почести. У него все равно не было будущего, он ведь и в самом деле был по
сле
дним.

Когда человечество погибнет или просто угаснет, лег
ко представить себе, как последний оставшийся в живых будет
бродить по земле, тщетно ища, кому бы сдаться...


Самой потаенной частью своего «я» человек стре
мится вернуться в то состояние, в котором

пребывал
до
обретения сознания.
История


всего лишь обход
ной путь, которым приходится идти, чтобы добраться до этой цели.


Только одно име
ет значение


научиться проигры
вать.


Всякое явление есть выродившаяся форма другого, более широкого явления. Время


дефективная вечность, история


недужное время, жизнь


изъян материи.

Что же во всем этом может считаться нормальным и здоровым? Может быть, вечность? Нет, она и сама есть все
го лишь увечье
Бога.


Если бы не мысль о том, что вся вселенная


это ошибка, картина несправедливостей, царящих при всех режимах, заставила
бы кончить в смирительной рубаш
ке даже больного отсутствием воли.


Уничтожение чего
-
либо
дает нам ощущение могуще
ства и льстит чему
-
то темному,
первородному
внутри нас.


Не воздвигая, но распыляя, мы можем догадываться, ка
кое тайное удовлетворение доступно божеству. Вот по
чему разрушение
так притягательно, вот почему натуры буйные в любом в
озрасте питают на его счет так мно
го иллюзий.


Каждое поколение живет в абсолютном времени и ведет себя так, словно достигло если не конца, то вер
шины истории.


Каждый народ на определенном отрезке своей исто
рии считает себя избранным.

В это время он по
казывает лучшее и худшее из того, на что способен.


Больше всего меня отталкивает от Великой рево
люции то, что вся она протекала словно бы на теат
ральной сцене: ее
вдохновители были прирожденными комедиантами, а гильотина служила им декорацией. Да и вся
история Франции
представляется написанной и
сыгранной
на заказ пьесой


с точки зрения театраль
ного искусства она совершенна. Это
спектакль с по
следовательной сменой эпизодов и событий, на кото
рый смотришь как бы со стороны, не принимая в нем
участия, п
усть он и длился целых десять веков. И да
же террор по прошествии времени поражает каким
-
то легкомыслием.


Процветающие общества гораздо более хрупки, чем все прочие. Впереди у них


только крах, ведь благоден
ствие не может
быть идеалом, если оно уже дост
игнуто, особенно если оно достигнуто при жизни многих поко
лений. Мало того, это
благоденствие отнюдь не входит в расчеты природы, на что она могла бы пойти только це
ной собственной гибели.


Если бы все народы в о
дно и то же время погрузи
лись в состояние апатии, на земле не стало бы ни войн, ни конфликтов, ни
империй. К несчастью, есть народы более молодые, чем другие, да и просто молодые, и имен
но они являются главным
препятствием к осуществле
нию мечты филантро
пов, которая состоит в том, чтобы все люди одновременно достигли равной
степени уста
лости и безволия.



73

278

В любых обстоятельствах следует занимать сторону угнетенных, даже если они не правы. Не надо только те
рять из виду,
что они замешены на той же грязи,
что и их угнетатели.


Агонизирующим режимам свойственно допускать су
ществование целого сонма всяких туманных верований и учений,
одновременно питая иллюзию, что час окончатель
ного выбора можно откладывать сколь угодно долго.

Именно в этом


и ни в чем
другом


и заключает
ся очарование предреволюционного периода.


Широкое распространение получают только ложные ценности


по той причине, что любой человек может их принять и
извратить (тогда получается ложь в квадрате). Идея, овладевшая умами,


всегда ло
жная идея.


Революции суть
высшее проявление
плохой литера
туры.


Самое противное в общенародных бедах то, что все без исключения считают себя достаточно компетентны
ми, чтобы о них
рассуждать.


В конституции Идеального полиса должна на пер
вом месте фигур
ировать статья, провозглашающая пра
во уничтожать тех, кто
нас раздражает.


Единственное, чему стоит учить молодежь,


что от жизни ждать нечего или почти нечего. Я мечтаю о Табе
ли разочарований,
в которой были бы перечислены уго
тованные каждому несбыточн
ые надежды и которую в обязательном порядке вывешивали
бы в школах.


Прогресс


это несправедливость, которую каждое новое поколение допускает по отношению к предшест
вующему.


Пресыщенные люди ненавидят сами себя


и не тай
но, а открыто


и мечтают, чтобы другие тем или иным способом с
ними покончили. Впрочем, они предпочита
ют принять в этом непосредственное участие. В этом
-
то и заключается самый
любопытный и необычный элемент революционной ситуации.


Каждый народ способен совершить всего одну ре
волюцию. Немцы так и не сумели повторить подвига Реформы, хотя
делали к тому неоднократные попытки. Франция навсегда осталась данницей

1789 года. То же са
мое можно сказать о России и
остальных странах. Тен
денция к самоплагиату в области революций и удруча
ет, и успокаивает.


Римляне времен упадка ценили только греческий до
суг
(оИит graecum),
т
о есть именно то, что они всей ду
шой презирали, пока
были сильны.


Аналогия с цивилизованными народами современ
ности столь очевидна, что подчеркивать ее было бы про
сто неприлично.


Аларих

говорил, что выступить против Рима его под
толкнул некий «демон».

Каждая выдохшаяся цивилизация ждет своего вар
вара, и каждый варвар ждет своего демона.


Запад


это падаль, источающая восхитительный аромат, это надушенный труп.


Все эти народы были
великими, потому что разделя
ли великие предрассудки. Теперь они от них избавились. Остаются ли
они народами? Нет, они превратились в раз
розненные толпы.


Белые все больше становятся достойны имени
блед
нолицых,
которым их наградили американские индейцы.


Счастье Европы заканчивается в Вене. Дальше проклятие за проклятием. И так было всегда.


Древние римляне, турки и англичане смогли осно
вать долговечные империи только потому, что отлича
лись
невосприимчивостью к любому учению и ни одного из них не пытали
сь навязать покоренным народам. Если бы их коснулся
порок мессианства, они ни за что не су
мели бы проявить свою способность к столь продолжи
тельной гегемонии. Трезвые
угнетатели, чиновники и па
разиты, беспринципные властители, они владели искусст
вом со
четать авторитарность и
равнодушие, строгость и попустительство. Этого искусства, секрет которого и де
лает хозяина хозяином, оказались в свое
время лишены испанцы, и, судя по всему, оно останется недоступным завоевателям современности.


Пока народ сохраняет сознание своего превосходства над другими, он остается неистовым и вызывает к себе уважение.
Стоит ему утратить это свойство, он очелове
чивается и с ним можно больше не считаться.


Когда меня охватывает негодование против нашей эпохи, мне бывает достаточно подумать о том, что бу
дет дальше, о
запоздалой зависти тех, кто придет нам на смену,


и я мгновенно успокаиваюсь. В некоторых от
ношениях мы еще
принадлежи
м к старому человечест
ву, не утратившему способности сожалеть о потерянном рае. Те, кто придет после нас, не
будут иметь даже это
го багажа и забудут не только идею рая, но и обозначаю
щее ее слово.


Я настолько четко вижу будущее, что
, будь у меня дети, я сию минуту пошел бы и перерезал им глотки.

* * *

74

288


Гесиод был первым, кто разработал философию ис
тории. Он же прежде всех других выдвинул идею упад
ка, озарившую все
будущее историческое развитие. Если у
же тогда, в период расцвета постгомеровского мира, он полагал, что человечество
переживает железный век, что он сказал бы несколькими столетиями позже? И что он сказал бы сегодня?

Если не считать эпох, помраченных фривольностью или утопизмом, человек всегд
а думал, что живет на по
роге худших
времен. Каким же чудом можно объяснить, что при тех знаниях, которыми он обладал, он постоян
но ухитрялся испытывать все
новые желания и пережи
вать все новые страхи?


Вскоре после окончания войны четырнадцатого года в
мою родную деревню провели электричество. Понача
лу люди
встретили это событие глухим ропотом, потом воцарилось молчаливое уныние. Когда же электричество провели и в церкви (а
их у нас было три), уже ни у кого не осталось сомнений: на землю явился Антихрис
т


предвестник конца света.


Эти карпатские крестьяне все поняли правильно, мало того, они сумели заглянуть далеко вперед. Еще вче
ра жившие в
доисторическом состоянии, они уже знали то, что цивилизованные народы узнали совсем недавно.


Предрассудок против всего, что хорошо кончается, в конце концов заставил меня полюбить исторические со
чинения.

Мыслям агония не ведома. Конечно, и они умирают, но умирают неумело, тогда как любое событие происхо
дит только
потому, что провидит свой конец.

Лишний до
вод в пользу того, чтобы компании философов пр
едпо
честь компанию историков.


Во время своего знаменитого посольства в Рим, во втором веке до нашей эры, Карнеад воспользовался слу
чаем, чтобы в
первый день произнести речь в защиту справедливости
, а во второй


против нее. Начиная с этого момента на страну, где до
того царили здоровые нравы, обрушилось разрушительное воздействие фило
софии. Так что же такое философия?
Червь в
сердцеви
не плода...

Присутствовавший при выступлениях грека Катон Цензо
р пришел в такой ужас, что потребовал от сената как можно
быстрее удовлетворить все требования афин
ской депутации,


настолько вредоносным и даже опас
ным казалось ему ее
присутствие. Не следовало позволять римской молодежи общаться с подобными растлителя
ми умов. Карнеад со товарищи в
отношении нравственности представляли собой такую же угрозу, как карфагеняне в военном отношении. Народы, чье
развитие идет по вос
ходящей, превыше всего опасаются отсутствия предрас
судков и запретов и интеллектуального
бесс
тыдства


всего того, что так влечет угасающие цивилизации.


Гераклит преуспел во всех своих начинаниях


и был покаран. Троя жила слишком счастливой жизнью


и она погибла.

Размышляя об общих чертах всех трагедий, понево
ле приходишь к выводу, что так наз
ываемый свободный мир, удачливый
во всем, неминуемо ждет судьба Илиона, ибо зависть богов не утихает и после его гибели.


«Никто во Франции больше не хочет работать. Все хотят
писать»,


сказала мне консьержка, понятия не имевшая, что в
тот самый день она
вынесла приговор всем постаревшим цивилизациям.


Общество, утратившее способность к самоограниче
нию, обречено на гибель. Разве может оно при чрезмер
ной широте
взглядов обезопасить себя против эксцессов и смертельного риска свободы?


Идеологические схватк
и достигают степени пароксиз
ма только в тех странах, где принято сражаться и гибнуть

во имя слов, иными словами, в тех странах, которые пе
режили религиозные войны.


Народ, исполнивший свою миссию, подобен писате
лю, начавшему повторяться, вернее, писателю, которому больше нечего
сказать. Ведь тот, кто повторяется, все еще верит в себя и свои идеи, тогда как у конченого народа сил не остается даже на то
,
чтобы мусолить собственные прежние лозунги, когда
-
то обеспечи
вшие его превосход
ство и расцвет.


Французский язык стал языком провинциалов. Ко
ренные жители страны не находят в этом никаких не
удобств. Только
чужаки безутешны. Только они скорбят об утрате Нюанса...


Фемистокл при единодушной поддержке соотечест
венников приказал казнить переводчика послов Ксеркса, явившихся в
Афины с требованием земли и воды, за то, что тот «посмел использовать греческий язык для выра
жения пожеланий варвара».

Народ может позволить себе подобный жест, лишь находясь на вершине сво
его развития. Как только он пе
рестает верить в
свой язык и больше не считает его выс
шей формой выразительности, идеалом языка, для него наступает пора упадка и он
сходит со сцены.


Один мыслитель прошлого века заявил в своем про
стодушии, что Ларошфуко,
который
в прошлом
был во всем прав, в
будущем будет опровергнут. Идея прогресса лишает интеллект чести.


Чем дальше продвигается вперед человек, тем меньше он способен к решению своих проблем. Когда же, в по
следней стадии
ослепления, он пребывает в твердо
м убе
ждении, что еще чуть
-
чуть


и он добьется своего, тут
-
то и наступает
непредвиденное.


Я бы еще согласился пошевелиться, если бы наступил Апокалипсис, но беспокоиться ради какой
-
то революции...
Приложить усилие, способствуя концу света или зарожде
нию

нового бытия, последней или первой катастрофе


это еще куда
ни шло. Но тратить силы ради того, чтобы что
-
то изменилось к лучшему или к худшему,


нет, ни за что.


Обладать убеждениями может только тот, кто никогда и ни во что не вникал глубоко.

* * *

75

288


В конечн
ом итоге терпимость порождает больше бед, чем нетерпимость. Если это утверждение верно, то оно является
самым суровым обвинением против человека.


Как только животные попадают в обстановку, где им больше не надо
бояться друг друга, они впадают в по
давленность и
приобретают тот отупелый вид, в каком предстают перед нами в зоопарках. Отдельные люди и целые народы будут выглядеть
точно так же, если толь
ко настанет день, когда они достигнут полной гармонии и больше
не будут явно или тайно трепетать
друг пе
ред другом.


На расстоянии уже ничто не кажется ни хорошим, ни дурным.

Историк, пытающийся судить прошлое, превращает
ся в журналиста
из другого времени.


Через две сотни лет (надо быть точным!)

оставших
ся в живых представителей слишком удачливых народов поместят в
резервации, и зеваки будут ходить глазеть на них, испытывая отвращение, сочувствие или изумление, а порой и злорадное
восхищение.


76

291


Кажется, обезьяны, живущие стадо
м, изгоняют из своих рядов особей, тем или иным способом общавших
ся с человеком. Какая
жалость, что этой детали не знал Свифт!


Что правильнее


ненавидеть свой век или все века вообще?

Попробуйте представить себе, что Будда покидает мир
из
-
за своих совре
менников...


Человечество так любит спасителей, этих безумцев, с бесстыдным неистовством верящих в себя, только пото
му, что
воображает, будто они веруют в него.


Сила этого государственного лидера в его цинизме и приверженности химерам. Это поистине
бессовестный
мечтатель.


Самые худшие преступления совершаются на волне энтузиазма

убийственного состояния, ответственного почти за все
беды народов и отдельных людей.


Будущее? Можете в него заглянуть, если вам так нравится. Лично я предпочитаю держаться

невероят
ного настоящего и
невероятного прошлого. Возмож
ность столкнуться с Невероятным как таковым я ос
тавляю вам.




Вы выступаете против всего, что делается после последней войны,


говорила мне дама, державшаяся в курсе всех
новостей.



Вы ошиблись в ср
оках, я


против всего, что де
лается после Адама.


Гитлер, несомненно, самый зловещий исторический персонаж. И при этом самый пафосный. Ему удалось до
биться прямо
противоположного тому, к чему он ст
ре
мился, и пункт за пунктом разрушить собственный иде
ал. Вот почему он уникально
чудовищен, то есть являет
ся дважды чудовищем. Самый пафос его чудовищен.


Все великие события были спровоцированы сума
сшедшими, сумасшедшими
посредственностями. Точно так же, и в этом
можно не сомневаться, будет обстоять дело и с «концом света».


Все те, кто творит на земле зло, учит «Зохар», не луч
ше вели себя и на небесах. Они так торопились их по
кинуть и так спешили
к бездне, что «явились на землю раньше предназначенного времени».

Бросаются в глаза глубина этого учения о предсуществовании душ и его полезность, позволяющая объ
яснить, почему
«злодеи» чувствуют себя на земле столь

уверенно и всегда
торжествуют, занимают самое проч
ное положение и всегда все
знают. Они заранее готови
лись к своему перевороту, так стоит ли удивляться, что земля безраздельно принадлежит им? Они
завоевали ее еще до своего появления здесь, а это значит, они владе
ют ею из
вечно.


Что отличает истинных пророков? То, что именно они стоят у истоков взаимоисключающих и враждую
щих движений и
течений.


И жители метрополии, и обитатели деревушки до сих пор больше всего радуются, наблюдая за падением одно
го из себе
подобных.


Пот
ребность к разрушению укоренена в нас столь глубоко, что никому еще не удалось выкорчевать ее из собственной души.
Она является составной частью сущ
ности каждого человека, основой его бытия, и, бесспор
но, имеет бесовскую природу.

Мудрец


это отошедший о
т дел, успокоившийся разрушитель. Все остальные


разрушители
при испол
нении.


Несчастье


пассивное, навязанное другими со
стояние, тогда как проклятие предполагает некий от
-
рицательный выбор, а
следовательно, содержит некую идею миссии, внутренней силы,

совсем не обязатель
но присутствующую в несчастье.
Проклятый чело
век


или целый народ


явление совершенно дру
гого порядка, нежели человек (или народ) просто не
-
счастный.


История в собственном смысле слова не
повторяет
ся, но поскольку число иллюзий, которые способен ис
пытывать человек,
ограничено, то эти иллюзии все вре
мя возвращаются к нему под другой личиной, придавая самой облезлой мерзости вид
новизны и лакируя ее но
вым трагизмом.


Разрушение выглядит п
одозрительно именно пото
му, что разрушать так легко. Кто угодно способен дос
тичь вершин в этом
деле. Впрочем, разрушать что
-
то вне себя все
-
таки легче, чем заниматься саморазрушением. Что объясняет превосходство
падших над агитаторами и анархистами.


Есл
и б мне привелось жить на заре христианства, бо
юсь, я поддался бы его очарованию.

Как же я ненавижу этого исполненного любви ко всем фанатика, который якобы существовал, и как корю себя за то, что два
тысячелетия назад примкнул бы к нему.


Разрываемый между склонностью к насилию и горь
ким разочарованием, я чувствую себя точно так же, как террорист,
твердо решившийся на какое
-
нибудь покуше
ние и остановившийся на полпути, чтобы почитать Екк
лесиаста или Эпиктета.


Если верить Гегелю, человек может стать полностью свободным только «в окружении мира, им же и созданно
го». Но ведь

77

294

именно это он и сделал, и при этом добился таких цепей и такого рабства, каких еще не бывало.


Жизнь может стать терпимой только в том случае, если человечество распрощается с последней иллюзией, полностью
избавится от заблуждений и будет
радовать
ся
этому.


Все мои мысли и чувства неразрывно связаны с прак
тическим упражнением в антиутопии.


Челове
к недолговечен на земле. Он скоро выдохнет
ся, и ему придется заплатить за свой слишком оригиналь
ный путь.
Допущение, что он может еще долго тянуть
свою лямку и кончить добром, противоестественно. По
добная перспектива
настолько печальна, что представля
е
тся вполне правдоподобной.


«Просвещенный деспотизм»


это единственный ре
жим, способный прельстить свободный ум, который не желает
соучаствовать в революциях, поскольку перестал ощущать себя даже соучастником истории.


Каждый раз, когда я сталкиваюсь с
невинным
чело
веком, я чувствую себя взволнованным и даже потрясен
ным. Откуда он
взялся? Чего он хочет? Может, его появ
ление предвещает какое
-
нибудь несчастье? Встречая че
ловека, которого ни в коем

случае нельзя причислить к себе подобным, испытываешь совершенно особое заме
шательство.


Где бы впервые ни появились представители циви
лизованных народов, коренное население относилось к ним как к
злобным существам, призракам, выходцам с того света. Никто и никогда не воспринимал их как
жи
вых
людей! Какая
потрясающая интуиция, какой проро
ческий взгляд!



Если бы каждый из нас «понял», история давно бы завершилась. Но мы биологически, сущностно не способ
ны «понимать». И
даже если бы поняли все, кроме одного человека, история продолжалась бы только из
-
за него и его ослепления. Из
-
за
одной
-
единственной иллюзии!


Икс утверждает, что мы приблизились к окончанию «космического цикла» и скоро все рухнет. Он не сомне
вается в этом ни
минуты.

В то же самое время он


отец семейства, и семей
ства многочисленного. Что же это за извращение, за
с
тавляющее человека
с подобными взглядами швырять в мир ребенка за ребенком? Если уж ты провидишь Ко
нец, если ты твердо веришь, что он не
за горами, если ты даже чаешь его прихода


тогда уж жди его в оди
ночестве.


Мудрый Монтень не оставил последователей
; исте
ричный Руссо до сих пор продолжает смущать народы.

Мне по нраву только такие мыслители, которые не вдохновили ни одного трибуна.


Флорентийский собор 1441 года принял указ, соглас
но которому язычники, евреи, еретики и схизматики ни в коем случае
не

удостоятся «жизни вечной» и все без ис
ключения, кроме тех, кто перед смертью обратится в ис
тинную веру, отправятся
прямиком в ад.

Только в те времена, когда Церковь проповедовала столь чудовищный вздор, она и оставалась Церковью.

Ни один институт не мож
ет быть сильным и жизне
способным, если не отбрасывает все, что не является его органичной
частью. К сожалению, то же самое распро
страняется на народы и политические режимы.


Человек серьезного ума,

честный перед собой, не по
нимает и ничего не может понимать в истории. Зато ис
тория прямо
-
таки
создана для того, чтобы дарить насла
ждение желчному эрудиту.


Неизъяснимую сладость доставляет мне мысль о том, что быть человеком означает родиться под несч
астливой звездой, что
все, что ты предпринимаешь и собираешься предпринять, обречено на провал.


Плотин подружился с одним римским сенатором, ко
торый отпустил на волю всех своих рабов, отрекся от имущества, а сам
жил и питался у друзей, потому что у него ничего не осталось.

С «официальной» точки зрения этот сенатор был отщепенцем, его поведение должно было казаться опас
ным, да,
собственно, оно таким и казалось. Еще бы,
свя
той
среди членов сената... Существование
такого чело
века, сама возможность
его появления были знаковым событием.

До пришествия варварских орд оставалось совсем не
долго...


Человек, полностью преодолевший эгоизм, изгнав
ший из себя его последние остатки, не протянет дольше дв
адцати одного дня


этому учит одна из современных школ Веданты.

Ни один западный моралист, даже самый суровый, не посмел бы определить человеческую природу с такой чудовищной, с
такой откровенной точностью.


Мы все меньше и меньше говорим о «прогрессе» и
все больше и больше


о «мутации». Доводы, которые мы привлекаем для
доказательства преимуществ послед
ней, на самом деле суть множащиеся симптомы беспре
цедентной катастрофы.


Свободно дышать, да при этом еще горлопанить что на ум взбредет, можно лишь при

прогнившем режиме. Но осознание этого
приходит только после того, как мы приложим все усилия для его свержения, и из всех воз
можностей нам останется только
возможность сожалеть о былом.



78

299

То, что принято называть созидательным инстинктом, на самом деле
есть не более чем извращение, отклонение от нашей
собственной природы. Мы явились в этот мир не для того, чтобы его модернизировать, а для того, что
-

бы, насладившись подобием бытия, тихо свернуть его и без шума исчезнуть.


Ацтеки, верившие, что богов надо ежедневно убла
жать человеческой кровью, дабы не рухнула вселенная и мир не
опрокинулся в хаос, были совершенно правы.

Мы давным
-
давно не верим в богов и не приносим им жертв, а мир между тем стоит

как стоял. Вроде бы стоит. Но нам больше
не дано знать, почему он не разва
ливается у нас на глазах.

Все, что мы делаем, мы делаем из потребности стра
дания. Само стремление к спасению есть страдание


са
мое тонк
ое и самое
неявное из всех прочих.


Если правда, что после смерти мы снова становим
ся тем, чем были до собственного бытия, разве не луч
ше было бы до конца
держаться за чистую возможность и не двигаться с места? К

чему было делать этот крюк, если можно было навсегда остаться в
состоянии нереа
лизованной полноты?




Когда меня подводит собственное тело, я думаю: не
ужели у меня нет ничего, кроме этой падали, чтобы бо
роться с
саботажем органов...


Античные боги издевались над людьми, завидовали людям, преследовали их своим гневом, а по случаю и ка
рали.
Евангельский Бог оказался не таким насмешливым и ревнивым, и смертные


вот ведь незадача


лиши
лись даже того
слабого утешен
ия, что в своих несчасть
ях можно обвинить его. Именно в этом следует искать причину того, что появление
христианского Эсхила ста
ло невозможно.
Добрый
Бог убил трагедию. Зевс, напро
тив, удостоился богатой литературы.


Навязчивая идея отречения, доходящая

до мании, терзает меня, сколько я себя помню. Но от чего отре
каться?

Если когда
-
то в прошлом я и испытывал желание стать кем
-
то, то только ради того, чтобы в один прекрас
ный день повторить
слова Карла V, обращенные к Юсту: «Отныне я никто».


Святой Сера
фим Саровский провел 15 лет в пол
ном одиночестве, не открывая двери даже епископу, ко
торый время от времени
приходил проведать отшельни
ка. «Молчание,


говорил он,


приближает человека к Богу, а на земле делает его подобным
ангелам».

Святой мог бы доба
вить, что молчание достигает особенной глубины, если не имеешь возможности мо
литься...


Терзаемый тревогой человек упорно цепляется за все, что служит усилению и стимуляции ниспосланного ему несчастья.
Попытка избавить его от этой тревоги приве
дет лишь к

нарушению его внутреннего равновесия, по
скольку для него она
является основой существования и процветания. Умный исповедник хорошо знает, что тре
вога необходима, что тому, кто хоть
раз ее изведал, без нее уже не обойтись. Но, не смея признать ее благотв
ор
ного влияния, он идет окольным путем и
превозносит угрызения совести


допустимую, почетную форму тре
воги. И прихожане признательны ему за это. Таким
обра
зом ему удается не растерять клиентуру, пока его свет
ские коллеги воюют друг с другом и идут на
любые ни
зости, лишь
бы сохранить свою.


Смерти не существует, говорили вы мне. Я согласен с этим утверждением, но с одним уточнением


не суще
ствует вообще
ничего. Наделять реальностью что попа
ло и отказывать в этом свойстве тому, что явственно ре
ально
,


это уж чересчур.

Если ты оказался настолько безумен, что доверил кому
-
нибудь свою тайну, единственный способ сохра
нить уверенность, что
этот человек никому ее не откро
ет,


убить его на месте.


«Болезни дневные и болезни ночные... Они приходят, когда

хотят, и несут смертному муку


в молчании, ибо Зевс не наделил
их даром слова» (Гесиод).


Это наше счастье, что они приходят в молчании. И немые, они ужасны, а что было бы, примись они бол
тать? Можно ли
вообразить себе болезнь, которая сама
сообщает
о
своем приходе? Вместо симптомов


объяв
ление. В кои
-
то веки Зевс
проявил чувство такта!


В периоды бесплодия следовало бы впадать в кругло
суточную спячку и, вместо того чтобы тратить силы на унижения и злобу,
экономить их.


Только на три четверти безотве
тственный человек может вызывать восхищение, которое не имеет ничего общего с уважением.


Сильная ненависть к людям имеет то существенное преимущество, что, исчерпав себя самое, позволяет отно
ситься к ним с
терпимостью
.


Я плотно закрываю ставни и укладыв
аюсь в темно
те. Внешний мир обращается во все менее ясно различи
мый шум и наконец
вообще исчезает. Я остаюсь наеди
не с собой, но... в том
-
то и загвоздка! Были же в мире отшельники, которые всю жизнь вели
диалог с самым сокровенным в своей душе! Почему я

не могу последо
вать их примеру, почему мне недоступна эта последняя
из возможностей, позволяющая соприкоснуться с завет
ной частью собственной сущности? Если и есть что
-
то, что
действительно важно, то это именно разговор с соб
ственным «я», переход к вну
треннему «я» и обратно, но он обретает
значение, только если практиковать его по
стоянно, так, чтобы в конце концов просто «я» раство
рилось в сущностном «я».


Даже в ближайшем окружении Бога имелись прояв
ления н
едовольства, о чем свидетельствует мятеж анге
лов


первый в
истории мятеж. Очевидно, на всех уров
нях творения ни одно создание не может простить друго
му его превосходства. Как
знать, может быть, существуют даже
завистливые
цветы...



80

307

Добродетели не имеют собственного лица. Они без
личны, абстрактны, условны и изнашиваются раньше, чем пороки, которые
благодаря своей жизненной силе с возрастом становятся только более рельефными и гнус
ными.


«Боги наполняют собой
все вокруг»


так на заре философии учил Фалес. Сегодня, когда настали сумерки философии, мы
имеем полное право заявить


не толь
ко ради соблюдения симметрии, но просто из уважения к очевидности этой истины,


что «ни в чем нет и сле
да богов».


Я был еди
нственным посетителем этого деревенско
го кладбища, когда там появилась беременная женщина. Я сейчас же
ушел прочь


лишь бы не смотреть на эту носительницу трупа, лишь бы не думать о контрасте ме
жду этим агрессивно
выпирающим животом и стертыми могилами,

между лживым обещанием и тем, чем конча
ются всякие обещания.


Желание молиться не имеет ничего общего с верой. Оно проистекает из совершенно особого состояния по
давленности и
сохраняется до тех пор, пока не проходит эта подавленность, даже если и сами б
оги, и восп
омина
ние о них успели навсегда
и
счезнуть
.


«Всякое произнесенное слово может надеяться толь
ко на неуспех» (Григорий Палама).

Столь радикальное осуждение любой литературы могло принадлежать только мистику, то есть человеку, профессионально
иссл
едовавшему Невыразимое.


В античности многие, особенно среди философов, прибегали к добровольной асфиксии


задерживали ды
хание, пока не
наступала смерть от удушья. Этот чрез
вычайно элегантный и очень практичный способ само
убийства исчез без следа, и не
т
никакой уверенности в его возможном возрождении.


Говорено и переговорено: идея судьбы, подразуме
вающая какое
-
то изменение, какую
-
то историю, непри
-
ложима к
неподвижному существу. Следовательно, нель
зя говорить о «судьбе» Бога.

В теории это действитель
но верно. Но на практике мы только этим и занимаемся, особенно в эпохи, когда рушатся
верования и шатаются основы веры, когда не ос
тается ничего, что могло бы противостоять времени, ко
гда сам Бог оказывается
затронут всеобщим упадком.


Как только мы начи
наем
хотеть,
мы немедленно подпадаем под юрисдикцию беса.


Жизнь


ничто; смерть


все. Между тем не суще
ствует ничего такого, что можно было бы назвать смер
тью независимо
от жизни. Но именно это отсутствие чет
ко определимой реальности и автономии и дел
ает смерть универсальной. У нее нет
собственной области, она по
всеместна, как и все, чему не хватает идентичности, гра
ниц и содержания; она есть наглая
бесконечность.


Эйфория... Привычное настроение и следующие за ним мысли под влиянием какой
-
то неясной

силы поки
нули меня, и я
оказался во власти необъяснимого ли
кования. Подобную беспричинную радость, подумал я, должны испытывать люди,
погруженные в дела или борь
бу, люди,
производящие
что
-
то. Они не желают, да и не могут размышлять о том, что отрицает
их
существова
ние. Впрочем, даже если бы они задумались над этим, ни к каким выводам так и не пришли бы, как и я в тот па
-
мятный день.


К чему расцвечивать подробностями то, что не тре
бует никаких комментариев? Текст с объяснениями пере
стает быть
текстом.
Мы переживаем каждую идею, а не расчленяем ее на составные части; мы используем ее в своей борьбе, а не описываем этапы
ее становления. Ис
тория философии есть отрицание философии.


Как
-
то, в приступе довольно сомнительной скрупу
лезности, я подда
лся желанию выяснить, какие конкрет
но вещи
заставляют меня чувствовать усталость, и при
нялся составлять их список. Далеко не исчерпанный, он оказался таким длинным
и гнетущим, что я счел пред
почтительным ограничиться
усталостью в себе


грею
щим душу те
рмином, философский
ингредиент которого способен поднять с постели больного чумой.


Синтаксис разрушается и распадается; победу торже
ствует двусмысленность и приблизительность. Это очень хорошо.
Правда, если вы попробуете составить завеща
ние, вас охватит

сомнение, а так ли уж заслуживала пре
зрения пресловутая
покойная точность выражения.


Ч
то такое афоризм? Огонь без пламени. Так стоит ли удивляться, что не бывает желающих погреться у него?


«Непрестанная молитва», котор
ую проповедовали сторонники исихазма... Не уверен, что я смог бы возвы
ситься до нее,
Даже если полностью утратил бы разум. В набожности я признаю только перехлесты, всякие по
дозрительные излишества, и
аскеза ни на минуту не пока
залась бы мне привлекател
ьной, если бы она не сопрово
ждалась всем тем, что служит признаком
плохого монаха: бездельем, обжорством, склонностью к унынию, алчно
стью и отвращением к миру, необходимостью
разрывать
ся между трагедией и экивоком и надеждой на внутрен
ний крах.


Не пом
ню, кто именно из Отцов Церкви рекомендо
вал ручной труд как средство от скуки.

Превосходный совет, которому я всю жизнь следовал по собственному побуждению. Нет такой вековой тоски, которая
устояла бы перед любительским ремеслом.



81

314

Годы и годы без кофе, без спиртного, без табака! К счастью, остается тревога, способная заменить самые сильные
возбуждающие средства!


Самый суровый упрек, которого заслуживают поли
цейские режимы, основан на том, что они заставляют
лю
дей из
осторожности уничтожать письма и личные днев
ники, то есть наименее фальшивую часть литературы.


Чтобы дух не дремал, клевета оказывается не менее эффективной, чем болезнь. Та же настороженность, то же вымученное
внимание, то же чувство опасности
, то же подстегивающее смятение, то же мрачное обогащение...


Я


ничто, и это очевидно. Но поскольку на протя
жении долгих лет я хотел быть чем
-
то, мне так и не уда
ется до конца
преодолеть это желание. Оно существу
ет уже потому, что существовало когда
-
т
о, оно донимает меня и подчиняет себе, как бы
я ни тщился от него от
делаться. Напрасно я пытаюсь сплавить его в прошлое


оно не дается и снова преследует меня.
Никогда не ве
давшее удовлетворения, оно сохранилось в полной не
прикосновенности и отнюдь не
намерено слушать моих
приказаний. Зажатый между собой и своим желанием, что я могу?


Св. Иоанн Климакский пишет в своей «Лестнице в рай», что монах, одержимый гордыней, не нуждается в преследовании беса,
ибо он сам себе бес.


Мне вспоминается Икс, который
ушел в монастырь, но жизнь его там не заладилась. Не было на свете чело
века, лучше, чем он,
приспособленного к мирской жизни и мирскому блеску. Не способный ни к смирению, ни к подчинению, он все
-
таки избрал
одиночество и дал ему поглотить себя. В нем не
было ничего, чтобы, по выраже
нию все того же Иоанна Климакского, стать
«возлюблен
ным Господа». Дабы обрести спасение, а тем более помочь в его обретении другим, одного сарказма мало.
Сарказ
мом можно только замаскировать свои раны, не говоря уже о своем
отвращении к миру.


Жить, не ведая никаких амбиций,


великое счастье и великая сила. Я заставляю себя жить именно так. Но сам факт, что я
принуждаю себя к этому, свидетельству
ет о моей тщеславности.


Время, свободное от размышлений,


на самом деле единс
твенно наполненное. Не надо краснеть от стыда, подсчитывая, как
много мгновений мы потратили ни на что. Эти мгновения только с виду пусты, в действитель
ности же они поражают полнотой.
Медитация есть выс
ший вид досуга, секрет которого утрачен.


Благородны
е жесты всегда вызывают подозрение. О каждом из них мы сожалеем. Они фальшивы, театраль
ны, вызваны
стремлением к позерству. Справедливости

ради добавим, что почти такое же сожаление вызывают и подлые жесты.


Вспоминаю отдельные мгновения своей жизни, от
самых нейтральных до самых волнующих, и спрашиваю себя: что осталось
от каждого из них и какая теперь ме
жду ними разница? Все они слились в одно, утратили вы
пуклость и реальность. Лишь в те
минуты, когда я не
чувствовал
ничего, я приближался к истине, то

есть к своему нынешнему состоянию, в котором я пытаюсь
ос
мыслить свой прошлый опыт. Так что толку что
-
либо ис
пытывать? Ни память, ни воображение не способны воз
родить к
жизни ни один былой «экстаз»!


Ни один человек до последней минуты не способен полностью
познать
смерть: даже для пребывающего в агонии она таит
чуточку новизны.


Если верить Каббале, Бог создал души сразу же, и все они изначально имели ту же форму, какую должны были обрести
после своег
о воплощения. Когда приходит время, очередная душа получает приказ соединиться с предна
значенным ей телом и
каждая из них тщетно молит Соз
дателя избавить ее от этой грязи и этого рабства.

Чем больше я думаю о том, что могло произойти, ко
гда настал черед

воплощаться моей душе, тем крепче во мне убеждение,
что больше всех других упиралась и фыр
кала именно она.


Скептиков принято упрекать, и даже есть выражение «автоматическое сомнение», тогда как по поводу человека ве
рующего
никогда не скажут, что он впа
л в «автоматическую веру». А ведь вера проявляется гораздо более машинально, чем сомнение,
которое имеет хотя бы то извинительное пре
имущество, что идет от сюрприза к сюрпризу


правда, ни одному из них так и не
удается побороть смятение.


В каждом из нас

мерцает искорка, зажженная задолго до нашего рождения, задолго до всяких рождений вообще, и эту
искорку необходимо всячески оберегать, если, ко
нечно, мы хотим снова вернуться в тот далекий свет, с ко
торым по какой
-
то
неведомой причине были разлучены.


П
одлинное ощущение полноты бытия и истинного счастья я испытываю только при мысли, что дождался наконец мига, когда
можно уйти навсегда.


Наступает момент, когда выбор между метафизикой и любительством, между непостижимым и смехотворным кажется нам
бесполез
ным.


Чтобы осознать, каким откатом назад явилось хри
стианство по сравнению с язычеством, достаточно сопос
тавить банальности,
изрекаемые по поводу самоубийства Отцами Церкви, и мнения, высказанные на ту же самую тему Плинием, Сенекой и даже
Цицероном.



82

314

Ка
кой смысл в произносимых словах? Имеют ли фра
зы, составляющие речь, какое
-
либо содержание? И если рассмотреть
их каждую по отдельности, имеют ли они какой
-
либо предмет?

Разговаривать
можно, только абстрагируясь от этих вопросов или, во всяком случае, зада
вая их себе как мож
но реже.


«Мне
на все
плевать»... Если бы эти слова хоть раз были произнесены хладнокровно, с полным сознанием того, что они
означают, история получила бы оправда
ние, а вместе с ней


и все мы.


«Горе вам, если все вокруг станут
говорить о вас только доброе!»

Христос пророчествовал о собственном конце. Се
годня все без исключения говорят о нем только доброе, даже закоренелые
безбожники,


они
-
то, кстати, особен
но стараются. Он знал, что настанет день, когда он не сможет устоять п
ротив всеобщего
одобрения.

Если на христианство не обрушатся гонения, столь же безжалостные, как в первые века его существования, ему конец. Оно
должно любой ценой обзавестись врага
ми, само себе организовать ряд великих бедствий. Пожа
луй, только новый Не
рон мог
бы еще его спасти...


Я верю в свежее слово и плохо представляю себе, ка
кой диалог могли вести люди десять тысяч лет назад. Еще хуже я
представляю себе, что какой
-
либо диалог вообще мог иметь место


не говорю, десять тысяч, но хотя бы тысячу лет

назад.


В труде по психиатрии меня интересуют только рас
сказы больных; в сочинении критика


цитаты.


Эта полька была уже за пределами здоровья и болезни, больше того


за пределами жизни и смерти. Никто ничем не мог ей
помочь. Разве можно вылечить призр
ак? Разве можно помочь живому, который отрекся от жизни? Исце
ляют только тех, кто
принадлежит земле и цепляется за нее корнями, какими бы слабыми они ни представлялись.


Переживаемые нами периоды бесплодия совпадают с периодами обострения сознания и ослаб
ления поме
шательства.


Дойти до предела в своем искусстве и, шире, своем бытии


вот закон, которому должен следовать всякий, кто хоть в
какой
-
то мере мнит себя
избранным.


Только благодаря речи люди производят ошибочное впечатление свободных. Если бы они делали все то же, что делают и
сейчас, но при этом не произносили ни сло
ва, их можно было бы принять за роботов. Разговаривая, они обманывают сами себя
и окружающих: если ч
еловек вслух объявляет о том, что он намерен делать, разве мож
но усомниться в том, что он хозяин
своим поступкам?


В глубине души каждый ощущает себя бессмертным и верит в это, даже если жить ему осталось считанные мгновения. Все
можно понять, все допусти
ть, все
осуще
ствить


кроме собственной смерти, даже если неот
ступно размышляешь о ней и
смиряешься перед ее не
избежностью.


Как
-
то утром я был на бойне и видел животных, ко
торых гнали на убой. Почти все в последний момент на
чинали
упираться. Их тогда

стегали по задним ногам.

Я часто вспоминаю эту сцену, когда, вырванный из сна, не чувствую в себе сил встретить лицом к лицу ка
ждодневную муку
Временем.


Я льщу себя надеждой, что достиг совершенства в понимании временного характера всего сущего. Стран
н
ое это совершенство


оно отравило все мои дни, хуже того


все мои ощущения.


Каждый человек искупает свой первый миг.


На секунду мне показалось, что я понял, что значит для последователя Веданты погружение в брахман. Как бы мне
хотелось, чтобы эта секун
да растянулась до бес
конечности!


Я искал лекарство против тревоги в сомнении. В кон
це концов, лекарство само превратилось в болезнь.



«Если учение распространяется,
значит, это угодно небесам» (Конфуций).

Как мне хочется поверить в это каждый раз, когда та или иная торжествующая глупость едва не доводит меня до
апоплексии!


Какое огромное количество экзальтированных, чок
нутых и слабоумных приходилось мне с восхищение
м наблюдать! При
мысли о том, что они никогда не при
мут ничью сторону, я испытывал облегчение сродни ор
газму.


Жить в конфликте со своим временем


редкая при
вилегия. Каждую минуту ты отдаешь себе отчет, что ду
маешь не так, как
другие. И это состояние
острого несход
ства с остальными, при всей своей кажущейся ущербно
сти и бесплодии, тем не менее,
обладает философским статусом, которого ни за что не обретешь, если позво
лишь себе погрузиться в размышления о
событиях.


«Ничего не поделаешь...»


твердила

мне восьмиде
сятилетняя старуха в ответ на каждое мое замечание, на каждую
новость, которую я кричал ей в самое ухо, в от
вет на настоящее, и будущее, и ход вещей...

Я все еще надеялся
добиться от нее хоть чего
-
нибудь новенького и донимал ее своими опасен
иями, претензия
ми и

83

314

жалобами. И снова слышал вечное: «Ничего не по
делаешь...» Потом это мне надоело, и я ушел, проклиная ее и себя. Что за
блажь открывать душу дуре!

Но, едва оказавшись на улице, я опомнился. «А ведь старуха совершенно права. Как же я ср
азу не понял, что ее заезженная
пластинка выражает истину, и притом наи
важнейшую истину,


не зря же все вокруг нас вопиет об этом и все внутри нас
отказывается в это верить».


Бывает два рода предчувствий: первичные (Гомер, Упанишады, фольклор) и вторичн
ые (буддизм махая
-
ны, римский
стоицизм, александрийский гнозис). Яркая вспышка и приглушенный свет. Пробуждение сознания и усталость разбуженного.


Если верно, что погибшее никогда не существовало, то рождение как источник обреченного на гибель столь же ма
ло
принадлежит существованию, как и все осталь
ное.



Осторожнее с эвфемизмами! Они лишь усиливают ужас, который предположительно должны скрывать.

Употреблять слово
покойный
вместо слов
мертвый
или
умерший
представляется мне нелепым, если не бес
смысленным.


Стоит человеку забыть о том, что он смертен, как он становится способен на великие свершения и порой даже
действительно их совершает. В то же самое время подобное забвение как результат утраты чувства ме
ры служит причиной
всех его несчастий. «Смертный, думай, как положено смертному». Честь изобретения трагиче
ской скромности принадлежит
античности.


Из всех конных статуй римских императоров единст
венной переживше
й и нашествие варваров, и эрозию ве
ков является статуя
Марка Аврелия, наименее дорожившего званием императора и наверняка удовольствовав
шегося бы любым другим
общественным положением.


Силой воли поднявшись с постели, я, преисполнен
ный планов, собирался

работать и все утро провел с этим твердым
намерением. Но едва я уселся к столу, как в го
лове возникла паршивая, гнусная, надоедливая мыслиш
ка: «И зачем только ты
явился в этот мир?»


возникла и разрушила весь мой порыв. И я, как обычно, снова улег
ся в

постель с надеждой если не найти
ответ на этот во
прос, то хотя бы еще поспать.


Пока мы остаемся на поверхности вещей, мы легко решаем вопросы и рубим сплеча, но стоит проникнуть не
много вглубь,
как мы теряем всякую способность к реше
нию и лишь сожалее
м, что не остались на поверхности...


Страх оказаться обманутым

это вульгарный вари
ант поиска Истины.


Люди, хорошо знающие друг друга, не испытывают тотального взаимного презрения


они слишком надое
ли друг другу,
чтобы оставаться способными на такое си
льное чувство.


Послушное следование за учением, верованием или системой взглядов отупляет, особенно писателя, если только вся его
жизнь не является, как это часто случает
ся, опровержением высказываемых им идей. Это проти
воречие, или измена, служит
ему с
тимулом и поддержи
вает его в состоянии испуга, смятения и стыда, каковые чрезвычайно благотворны для производства
чего
-
либо.


Рай был таким местом, где все всё знали, но где ни
кому ничего не объясняли. Это был мир до греха, то есть мир до
комментария...


К счастью, я неверующий. Будь у меня вера, я жил бы в постоянном страхе ее утратить. Поэтому она ничем не помогла бы
мне, а только навредила.


Обманщик, «враль», сознательно

идущий на обман, то есть не скрывающий от себя собственной лжи, про
двигается в
познании намного дальше, чем степенный, пользующийся уважением, цельный мыслитель.


Тот, у кого есть тело, имеет право на звание отвер
женного. Если же у н
его есть к тому же и «душа», то он вправе
претендовать на анафему.


На каком языке говорить с человеком, который по
терял все? Лучше всего отдать предпочтение самым ту
манным и
расплывчатым выражениям.


Сожаление первично: поступки, которых мы не со
вершил
и, заставляют нас без конца возвращаться к ним мыслями и в силу
этого образуют главное содержание нашего сознания.


Как хочется иногда почувствовать себя каннибалом! Не ради удовольствия сожрать кого
-
нибудь, а ради того, чтобы потом тебя
вырвало.


Не желаю

больше быть человеком. Мечтаю о какой
-
нибудь другой форме вырождения.


Каждый раз, когда ты стоишь на перепутье, приляг и полежи спокойно несколько часов. Решения, принятые на ногах,
ничего не стоят,


они
продиктованы либо гор
дыней, либо страхом. Конечн
о, ты и лежа не свободен от этих двух бичей,
* * *

84

* * *

321

но тогда они проявляются в более мяг
кой, вневременной форме.


Когда кто
-
нибудь жалуется, что не достиг в жизни своей цели, достаточно напомнить ему, что и сама жизнь пребывает в
аналогичной ситуации


если не
хуже.


Произведения умирают. Но их фрагменты, не имев
шие собственной жизни, и умереть не могут
.

Ужас перед
второстепенными вещами буквально па
рализует меня. Ведь именно второстепенное есть сущ
ность всякой
коммуникации (следовательно, и мышле
ния), оно


плоть и кровь устного и письменного слова. Попытка отвернуться от него
равнозначна заигрыванию со скелетом.


Удовольствие, которое мы получаем от сознания вы
полненного дела (особенно когда не верим в него и даже его
презираем), доказывает, насколько глубоко в нас чув
ство принадлежности к толпе.


Моя заслуга не в том,
что я ни на что не годен, а в том, что я сознательно к этому стремлюсь.


Если я не отрекаюсь от своих корней, то только по
тому, что лучше быть никем, чем подобием чего бы то ни было.


Человек


это смесь автоматизмов и капризов. Это
разладившийся
робот,
робот с дефектами. Пусть он таким и остается.
Не дай бог, его кто
-
нибудь отладит.


Каждый из нас ждет одного и того же


смерти, одни терпеливо, другие с нетерпением. Но осознание этого приходит к нам
лишь вместе со смертью, то есть слиш
ком поздно, чтобы
возрадоваться ее приходу.


Я больше чем уверен, что человек научился молить
ся раньше, чем разговаривать. Разве мог бы он вытер
петь все муки,
которые свалились на него, когда он от
верг, отринул животное состояние, без стонов и ворча
ния


этих прообразов и
предвестников молитвы?


И в искусстве, и во всем остальном тот, кто коммен
тирует, обычно и более искушен, и более проницателен, чем тот, кого он
комментирует. Таково преимущество убийцы перед жертвой.


«Возблагодарим же богов за т
о, что они никого не привязывают к жизни силой».

Сенека (чей стиль, если верить Калигуле, страдал не
хваткой связности) сумел выразить главное. Этому спо
собствовала не
столько его верность стоицизму, сколько его восьмилетняя ссылка на Корсику, в те времен
а слыв
шую совершенно диким
краем. Благодаря этому испы
танию его легкомысленный ум приобрел новое измере
ние, чего в нормальных условиях не
случилось бы нико
гда. Оно же позволило ему обойтись без благотворного влияния болезни.



326

85

Вот оно, это мгновение... Оно пока еще мое, но вот оно утекает, ускользает от меня


и его уже нет. Разве попробовать с

другим? Решено. Вот оно снова здесь, оно принадлежит мне... и снова исчезает где
-
то вдали. Поче
му я с утра до ночи должен
производить прошлое?



Чего он только ни испробовал, чтобы приобщиться к мистической мудрости! Все понапрасну. После этого ему не ос
тавалось
ничего другого, кроме приобщения к про
сто мудрости.

Когда люди начинают задаваться так называемыми философскими
вопросами и выражаться на неизбежном в этом случае жаргоне, они напускают на себя вид агрес
сивного высокомерия. А ведь
философия


об
ласть, в ко
торой наличие неразрешимых проблем подразумевается само собой, следовательно, таким же
обязательным долж
но быть и требование скромности. Впрочем, контраст здесь только кажущийся. Чем серьезнее
обсуждаемый во
прос, тем скорее изменяет философу
трезвость мысли, так что, в конце концов, он нередко начинает и к себе
само
му подходить с теми же мерками, какие диктует важность проблемы. Еще более кичливы в этом отношении богосло
вы,
чему тоже есть объяснение: нельзя безнаказанно трак
товать Бога. Каж
дый, кто этим занимается, кончает тем, что
волей
-
неволей пытается приписать себе кое
-
какие из его атрибутов


самые дурные, разумеется.


Дух, пребывающий в мире с миром и с самим собой, хиреет и чахнет. Зато всякая малость, выводящая из этого состояния,
сн
ова заставляет его расцвести. Мышление, в конечном счете, есть не более чем бессовестная эксплуа
тация наших невзгод и
затруднений.


Тело, в прошлом мой верный союзник, лишило меня своей милости; оно перестало меня слушаться и быть моим соучастником.
Преда
нный, брошенный, сданный в архив, что бы я делал, если бы не компания моих старых честных болячек, не оставляющих
меня ни днем ни ночью?


Люди «изысканных манер» не способны к словотвор
честву. Напротив, откровенные бахвалы и любители гру
бости,
окрашенной
искренним чувством, добиваются в этой области поразительных успехов. Они ближе к при
роде и умеют жить
словом. Неужели литературный ге
ний


удел обитателей притонов? Во всяком случае, не
кий минимум похабщины ему явно
показан.


Следует держаться одного яз
ыка и при всяком удоб
ном случае углублять его знание. Писателю болтовня с консьержкой может
дать больше, чем беседа с ученым на иностранном языке.



«Чувствовать себя всем и понимать, что ты


ни
что». Когда
-
то в юности я случайно натолкнулся на это отрыв
очное
высказывание. Оно меня потрясло. Все, что я переживал тогда, и все, что мне довелось пере
жить впоследствии, укладывалось
в эту поразитель
ную и банальную формулу


синтез широты взгля
дов и пораженчества, восторга и ощущения тупика.
Откровение чаще
всего возникает не из парадокса, а из трюизма.


Поэзия исключает расчет и преднамеренность, она вся есть незавершенность, предчувствие, бездна. Ей не нужны ни
геометрически выверенное мурлыканье, ни це
почки безжизненных эпитетов. Слишком сильны в нас обид
а и разочарование,
слишком велики усталость и дух варварства, чтобы ценить
ремесло.


Без идеи прогресса обойтись невозможно, а ведь она вовсе не стоит того, чтобы уделять ей такое внимание. С ней происходит
то же самое, что и со «смыслом» жиз
ни. Ясное
дело, жизнь должна иметь какой
-
то смысл. Но попробуйте отыскать такой из
них, который при бли
жайшем рассмотрении не окажется ничтожным до сме
хотворного.


Вырубают деревья. Строят дома. И повсюду рожи, рожи... Человек расползается повсюду. Человек


это р
а
ковая опухоль
земли.


В идее рока есть нечто сладостно обволакивающее. От нее становится теплее.


На что стал бы похож троглодит, если бы он изведал все оттенки пресыщенности...


Удовольствие оклеветать самого себя не идет ни в ка
кое

сравнение с удовольствием быть оклеветанным дру
гими.


Мне лучше, чем кому бы то ни было, известно, сколь велика опасность родиться на свет с ощущением всепо
глощающей
жажды. Это отравленный дар, ниспосланный Провидением нам в отместку. С таким грузом на
плечах я не смог добиться
ничего


в плане духовном, разуме
ется, а ведь только он и имеет значение. В моем пораже
нии нет ничего случайного, оно
органично вытекает из самой моей сущности.


Мистики со

своими «собраниями сочинений». Когда, как они, обращаешься к Богу, и только к Богу, лучше воз
держаться от
писанины. Бог ведь не читает...


Каждый раз, когда я размышляю над

сущностным, я нахожу его следы в молчании или исступлении, в немом оцепенении или
крике. И никогда


в слове.


Когда на протяжении целого дня без конца размыш
ляешь над неуместностью своего появления на свет, все, что
планируешь сделат
ь и что делаешь, представляется жалким и ничтожным. Сам себе напоминаешь тогда су
масшедшего,
который излечился, но не перестает возвра
щаться мыслью к пережитому приступу безумия, тому «сну», от которого сумел
пробудиться. Он так и будет до бесконечности
вспоминать его, и исцеление не
принесет ему никакой пользы.


326

86

Есть люди, которых страдание манит не меньше, чем других жажда выигрыша.


Человечество начало свой путь, поднявшись не с той ноги. Первым следствием этого стали злоключения в

раю. Очевидно,
вскоре не замедлят сказаться и остальные.


Не понимаю и никогда не пойму, как можно жить, зная, что тебе отказано даже в такой малости, как вечность!


Идеальное существо? Это ангел, лишенный чина из
-
за пристрастия к юмору.


Когда после ряда

вопросов о желании, отвращении и безмятежности Будду спросили: «Какова же цель, глав
ный смысл
нирваны?»


он не ответил. Он
улыбнулся.
Чего только не наговорили потом об этой его улыбке, вместо того чтобы увидеть в
ней нормальную реакцию на беспредметный

вопрос. То же самое мы делаем, от
вечая на бесконечные детские «почему». Мы
улыбаемся, потому что ответить нам нечего, потому что ответ будет еще глупее, чем вопрос. Дети ни в чем не признают
границ; они все время рвутся заглянуть за грань последне
го пре
дела, узнать, а что же там, после. Но после ничего нет.
Нирвана
-
это и есть предел, последний предел. Осво
бождение и последний тупик.

Бесспорно, существование могло быть вполне при
влекательным, пока не стало слишком шумно,


скажем, до наступления
каменно
го века.

Когда же явится человек, который сумеет избавить нас от людей?


Что толку твердить себе, что нет никакого смысла за
держиваться на земле дольше мертворожденного младен
ца, если,
вместо того чтобы смотаться отсюда при первой возможности, с энергией

умалишенного цепляешься за каждый лишний день.


Трезвость мысли отнюдь не освобождает от желания жить, она всего лишь делает непригодным к жизни.


Бог


это

болезнь, от которой мы, как нам кажет
ся, излечились,


еще бы, ведь от нее больше никто не умирает.


Бессознательное


это секрет и «жизненный прин
цип» самой жизни. Оно


единственное средство про
тив «я», против
несчастья быть личностью, против де
мора
лизующего воздействия сознания, ибо сознательное состояние столь опасно и столь
трудно переносимо, что оно должно ниспосылаться только атлетически сложен
ным силачам.


Всякий успех, успех в любом начинании, влечет за собой внутреннее обеднение. Он заставля
ет нас забыть о том, кто мы такие,
и освобождает нас от пытки собст
венной ограниченностью.


Никогда в жизни я не принимал себя за
существо. Я


человек без гражданства, маргинал, никчемное соз
дание,
существующее только за счет чрезмерной изобиль
ности
собственного небытия.


Потерпевший кораблекрушение где
-
то между эпи
граммой и вздохом...


Страдание раскрывает нам глаза и позволяет увидеть вещи, которых иначе мы бы просто не заметили. Следо
вательно, его
польза ограничивается познанием, во всех прочих отношениях лишь отравляя нам существование. Что, заметим кстати, само
по себе весьма способствует познанию. «Он страдал, значит, многое понял». Вот и все, что можно сказать о жертве болезни,
нес
праведливости или любой другой формы несчастья. Страдание никого
не делает лучше (кроме тех, кто и без того был
добр),
и оно забывается, как забывается все остальное. Ни в ка
кое «наследие человечества» оно не входит, ни в каком виде не
сохраняется, а прос
то исчезает, как исчезает все на свете. Оно действительно открывает нам глаза


но и только.


Человек уже сказал все, что должен был сказать. Те
перь ему пора отдохнуть. Но он на это не согласен. И хо
тя он уже
превратился в собственный

пережиток, все еще суетится, как будто стоит на пороге восхитительной карь
еры.


Кричать имеет смысл только в кем
-
то сотворенном мире. Если же творца нет, что толку орать, привлекая к себе внимание?


Во всем, что происходит, значение имеет лишь начало и развязка, создание и разрушение. Путь к бытию и путь из бытия


это и есть дыхание, живое дуновение. А са
мо бытие


не больше чем душная конура.


С течением лет я все больше убеж
даюсь, что первые годы моей жизни были поистине райскими. Впрочем, я на
верняка
заблуждаюсь. Если бы рай и существовал, искать его следовало бы до того, как начался отсчет моих лет.


Золотое правило: оставь свой образ незавершенным..


Чем больше в человеке человеческого, тем меньше в нем реальности. Такова цена, которую приходится пла
тить за свое
отличие от других. Если бы ему удалось дос
тичь предела своей уникальности, стать человеком пол
ностью, абсолютно, в нем не
осталось бы ничег
о, что хоть чем
-
то напоминало бы существование.


Бессловесно принимать удары судьбы, после веков громогласных молений заново открыть античную фор
мулу: «Молчи!»


вот к чему мы должны себя принудить, вот в чем должна заключаться наша борьба, если только
слово «борьба» годится для
обозначения заранее извест
ного и добровольно принимаемого поражения.


Всякий успех позорен. От него никогда не отмоешь
ся


в собственных глазах, разумеется.


* * *


Знать правду о себе


это требует такого мужества, которое выходит за

рамки человеческих способностей. Человек, никогда
не лгущий самому себе (если только та
кой существует!), заслуживает глубочайшей жалости.


Я больше не читаю мудрецов. Слишком много зла они мне причинили. Лучше бы я слушался своих инстинктов и дал волю
св
оему безумию. Я же поступил ровно наобо
рот и нацепил на себя маску разума, и эта маска посте
пенно вытеснила мое
собственное лицо, а за ним и все остальное.


В минуты, когда меня охватывает приступ мании ве
личия, я говорю себе: не может быть, чтобы я оши
бся в прогнозах, надо
только потерпеть еще немножко, до
ждаться конца, то есть пришествия последнего челове
ка, который наконец скажет мне, что
я был совершен
но прав.


Самую активную неприязнь встречает идея о том, что было бы гораздо лучше никогда не сущ
ествовать. Ка
ждый из нас
способен смотреть на себя только изнутри, а потому полагает себя нужным и даже необходимым; каж
дый воспринимает себя
как абсолютную реальность, как некую целостность, как все сущее. Но как только начина
ешь отождествлять себя с
с
обственным бытием, то и дей
ствовать начинаешь как Бог, и становишься Богом.

И лишь тому, кто умеет жить одновременно и внут
ри и вне себя, удается понять и с безмятежностью при
нять простую
мысль о том, что было бы намного пред
почтительнее, если бы эта с
лучайность вообще не име
ла места.


Если бы я следовал своей природной склонности, я бы сокрушил все вокруг. Но я не смею следовать ей и в наказание вынужден
вновь и вновь вступать в отупляю
щий контакт со спокойными людьми.


Мы
испытываем на себе влияние того или иного пи
сателя вовсе не потому, что часто читаем его книги, а по
тому, что
размышляем о нем гораздо больше, чем тре
бует здравый смысл. Я не занимался специальным изу
чением Бодлера или Паскаля,
но я постоянно думаю о п
ережитых ими невзгодах, каковые сопровождают меня всю жизнь наравне с собственными.

В каждом возрасте мы получаем более или менее от
четливые знаки, предупреждающие нас, что пора осво
бодить мир от
своего присутствия. Но мы колеблемся и откладываем решение

со дня на день, убежденные, что с наступлением старости эти
знаки обретут такую ясность, что тянуть дольше станет просто неприличным. Они и в самом деле обретают полную ясность, но
сил для со
вершения единственного пристойного поступка, на ка
кой может бы
ть способен живущий на земле человек, у нас уже
не остается.


Неожиданно пришло на ум имя звезды, блиставшей, когда я был ребенком. Кто теперь помнит о ней? Подоб
ные мелочи
гораздо убедительнее любого философского словоблудия раскрывают перед нами всю воз
мутитель
ную реальность и
ирреальность времени.


Нам вопреки всему удается тянуть и тянуть с этой жизнью только потому, что наши врожденные уродст
ва так
многообразны и так противоречивы, что взаим
но аннигилируются.


88

338


Еди
нственными мгновениями, о которых я могу вспо
минать, не испытывая дискомфорта, остаются те, в кото
рые я горячо
желал не быть никем ни для кого и крас
нел при одной мысли, что могу оставить хоть какой
-
то след в чьей
-
нибудь памяти...


Необходимое условие д
уховного становления


все
гда делать ставку не на то, на что надо.


Если мы хотим реже испытывать разочарование и реже впадать в ярость, следует в любых обстоятельствах помнить, что мы
явились в этот мир лишь для того, что
бы сделать

друг друга несчастными, и восставать против этого положения вещей


значит подрывать самые осно
вы жизни в обществе.


Мы начинаем воспринимать любую болезнь как не
что относящееся лично к нам только после того, как нам скажут ее
название, после того, как
нам накинут на шею веревку..


Все мои мысли обращены к смирению, и тем не ме
нее не проходит и дня, чтобы я не изобрел какой
-
нибудь новый
ультиматум, обращенный к Богу или к кому
-
ни
будь еще.


Когда каждый из нас поймет

наконец, что, родившись на свет, мы проиграли, жизнь станет терпимой, как по
сле
капитуляции, когда для побежденного наступает вре
мя облегчения и покоя.


До тех пор, пока люди верили в дьявола, все проис
ходящее представлялось ясным и понятным. Теперь, к
о
гда никто в него
больше не верит, каждому событию при
ходится искать свое объяснение


столь же трудоемкое, сколь и произвольное, столь
же интригующее, сколь и бесполезное.


Мы далеко не всегда стремимся найти Истину, но, когда нам случается испытать жаж
ду истины и грубое стремление к ней,
мы начинаем ненавидеть
экспрессию,
то есть все то, что относится к слову и форме, всякую бла
городную ложь, которая
отстоит от правды еще дальше, чем ложь вульгарная.


Реально лишь то, что проистекает из волнения или ци
низма. Все остальное


«талант».


Жизненная сила не мыслима без умения отказывать
ся от чего
-
либо. Снисходительность есть призрак анемич
ности, она
убивает смех и с готовностью склоняется пе
ред любой формой несходства.


Физическая слабость помогает нам с
надеждой смот
реть в будущее. Она избавляет нас от необходимости суе
титься и
строго следит за тем, чтобы нашим долгосрочным проектам не хватило времени исчерпать нашу энергию.


Когда рушилась империя и варвары переселялись в иные земли, что было делать, к
ак не сбежать от собст
венного века?

Счастливые времена! Тогда было куда бежать


не
заселенных земель, готовых принять беглецов, хватало с избытком! У нас
же нет ничего, даже пустыни.


Для человека, взявшего дурную привычку разобла
чать видимую сущность в
ещей, слова
событие
и
недора
зумение
являются
синонимами.


Дойти до сути означает покинуть родные места и признать себя побежденным.


Бедные вынуждены думать о деньгах, и думать о них постоянно. Это лиша
ет их духовного преимущества не
тяжательства

и
заставляет пасть столь же низко, как бо
гатых.


Психея, психика... Это нечто воздушное, подобное ду
новению ветерка, некая дымка... Древние греки полагали именно так, и
мы соглашаемся с ними всякий раз, когда чувствуем, как нам надоело копаться в
собственном «я» или в «я» других людей и
искать каких
-
то необычайных, а по возможности и подозрительных глубин. )


Последним шагом к равнодушию является уничтоже
ние самой идеи равнодушия.


Шагать через лес по тропинке, с обеих сторон порос
шей папоротнико
м, преображенным осенью,


это и есть
торжество.
Что
такое рядом с ним избирательное пра
во и аплодисменты?


Унижать своих, смешивать их с грязью, разносить в пух и прах, расшатывать собственные устои, подрывать
свои основы,
надругаться над своим стартом и

навлечь кару на свои корни... Проклясть всех неизбранных, это мелкое отродье, ничего из
себя не представляющее, раз
рывающееся между обманом и возвышенностью, отро
дье, чья единственная миссия заключается в
отсутствии всякой миссии...


Обрубив все свои привязанности, я должен был ощу
тить себя свободным. И я действительно испытываю чув
ство
освобождения


столь сильное, что, боюсь, оно мне нравится.


Когда привычка встречать все происходящее лиц
ом к лицу переходит в манию, ты начинаешь горько сожалеть о безумце,
каким был когда
-
то и каким быть перестал.


89

338

Человек, вознесенный нами слишком высоко, стано
вится нам ближе, стоит ему совершить какой
-
нибудь не
достойный себя
поступок. Тем самым он освобо
ждает нас от муки почитания. Именно после этого мы и начина
ем испытывать по отношению к
нему настоящую при
вязанность.


Нет на свете гадостей и мерзостей хуже, чем те, что совершаются из робости.


По словам одного из очевидцев, Флобер, путешествуя по Нилу и осматривая пирамиды, думал только о Норман
дии, о тех
пейзажах и нравах, которые впоследствии опи
сал в «Мадам Бовари». Для него не существовало ничего, помимо этого образа.

Давать волю своему воображению означает ставить себе жесткие рамки, действовать методом исключения. Если бы не
безграничная способность отре
каться от многого, ни один проект никогда не был бы осу
ществлен и ни одно произведение не
написано.


Все, что хот
ь в какой
-
то мере напоминает побе
ду, представляется мне настолько позорным, что в лю
бую борьбу я вступаю
с твердой решимостью проиграть. Я уже миновал ту стадию, когда придаешь какое
-
то зна
чение сущностям, и не вижу причин
продолжать борьбу в знакомых м
ирах.


Преподавать философию можно только на площа
ди, подобной греческой агоре, в саду или дома. Кафед
ра


это могила для
философа, она убивает всякую жи
вую мысль. Кафедра


место скорби по духу.


Тот факт, что я все еще способен желать, доказывает, что

я пока лишен четкого ощущения реальности, что я занимаюсь
пустым словоблудием и нахожусь в тысячах
лье от Правды. «Человек,


сказано в «Дхаммападе»,


становится добычей
желания только потому, что не ви
дит вещей такими, какие они на самом деле».


Меня трясло от гнева: затронута оказалась моя честь. Шли часы, уже близилась заря. Неужели из
-
за такой ерун
ды я должен
провести ночь без сна? Напрасно я убеж
дал себя, что ничего страшного не произошло,


ни один из доводов,
которые я
изобретал для самоуспокоения, на меня не действовал. Они посмели сотворить со мной по
добное! Я уже готов был вскочить,
распахнуть пошире окно и заорать на весь мир, как буйнопомешанный, когда перед моим внутренним взором предстал вдруг
образ на
шей планеты, вращающейся, словно заведенный волчок. И вся моя ярость исчезла без следа.


Смерть не вовсе бесполезна. Ведь не исключено, что именно благодаря ей мы, возможно, вновь обретем про
странство, в
котором обитали до рождения,


то про
странство, ко
торое только и может быть нашим...


Насколько же правы были жившие в старину люди, которые каждое утро начинали с молитвы, то есть с при
зыва о помощи.
Сегодня, когда мы не знаем, к кому за этой помощью обращаться, недалек день, когда м
ы бу
дем готовы пасть ниц перед
первым подвернувшимся под руку свихнувшимся божеством.


Острое осознание своего тела


это и есть отсутст
вие здоровья.

.. .Из чего следует, что лично я никогда не был со
вершенно здоров.


Все кругом


об
ман, и я знал это всегда. Впрочем, это знание не принесло мне успокоения, разве что в те редкие минуты,
когда оно грубо врывалось в мое сознание.


Ощущение шаткости, возведенное в ранг видения, в ранг мистического опыта.


Единственный способ переносить неу
дачу за неуда
чей заключается в неприятии самой идеи неудачи. Тот, кому это удается,
навсегда избавлен от сюрпризов. Он становится выше всего происходящего и превращается в непобедимую жертву.


Сильные болевые ощущения гораздо больше, чем сла
бые, располаг
ают к самонаблюдению. Мы как бы раздваи
ваемся и,
продолжая жаловаться или завывать от боли, словно бы смотрим на себя со стороны. Тесное соприкос
новение с физической
мукой в каждом из нас пробужда
ет психолога и своего рода любопытного эксперимента
тора:
нам страшно интересно узнать,
до каких пределов терпение способно выдержать нестерпимое.


Что такое несправедливость по сравнению с болез
нью? Конечно, сам факт заболевания тоже можно при
числить к
несправедливостям,
что, впрочем, и доказыва
ет реакция каждого заболевшего, не важно, прав он или ошибается.

Болезнь просто
есть,
и нет на свете ничего реальнее болезни. И если уж жаловаться на ее несправедливость, то следует
набраться смелости и назвать несправедливым самое

бытие, то есть рассуждать о
несправедливости су
ществования.

Творение как таковое стоило немного; что уж гово
рить о том, во что оно превратилось после попыток кое
-
как его
подлатать? И почему было не оставить его
в под
линном виде первозданного ничтожества?

Отсюда понятно, почему настоящий Мессия не торо
пится заявлять о себе. Задача, которую ему предстоит ре
шать, не из легких:
избавить человечество
от маниакаль
ного стремления к лучшему.


Когда, разъярившись от ставшего слишком привыч
ным восприятия самого себя, мы пытаемся себя вознена
видеть, то очень
скоро замечаем, что стало еще хуже. Не
нависть только усиливает связь с самим собой.


Я слушал е
го не прерывая, внимал оценкам, которые он раздавал другим, и все ждал, когда же он обрушится и на меня... Его
непонимание сущности людей представля
лось мне совершенно поразительным. Проницательный и простодушный в одно и то
* * *

345

90

же время, он судил о них так,
словно каждый из них являл собой некую целостность или категорию. Неподвластный времени,
он никак не мог понять, что я пребываю вне всего, чем он дорожит, и ни
что из того, что он превозносит, меня не касается.

Диалог с человеком, выбившимся из потока врем
ени, становится беспредметным. Умоляю всех, кого люблю, по
щадить
меня и состариться.


Страх перед чем угодно, перед полнотой и пустотой. Первородный страх...


Бог
есть,
даже если его нет.


Любопытство, с каким мы измеряем собственное продвижение к краху,


вот единственная причина, ради которой стоит
стареть. Нам казалось, что мы достигли крайней точки, что горизонт исчез навсегда, мы жалова
лись и отдавались на волю
отчаянию. А потом обнаружи
вали, что, оказывается, можно пасть еще ниже, что есть еще что
-
то новенькое, что не вся надежда
потеряна, что
до дна еще далеко, а значит, опасность застыть на месте и окостенеть снова отодвигается...


«Жизнь может казаться благом только безумцу»,


любил повторять двадцать три

века тому назад фило
соф Гегесий,
живший в Киренаике. От него и осталось
-
то практически только это высказывание. Если б суще
ствовало сочинение, которое
стоило бы написать заново, так это именно его.


Ни один человек не может претендовать на звание мудрец
а, если ему не повезет быть забытым при жизни.


Мыслить


значит вредить, в первую очередь вредить себе. Действовать не так опасно, потому что действие за
полняет
промежуток между нами и вещами, тогда как раз
мышле
ние расширяет его до рискованных пределов.

...Пока я предаюсь физической активности или за
нимаюсь физическим трудом, я счастлив и полностью удовлетворен, но
стоит мне остановиться, как накатыва
ет дурнота и хочется одного


исчезнуть навсегда.


В самой
низкой точке своего «я», когда касаешься дна и уже чуешь под собой пропасть, тебя вдруг что
-
то как будто
подбрасывает


то ли з
ащитная реакция, то ли гордыня
-
и начинаешь ощущать себя
выше
Бога. Это грандиозный и грязный
аспект искушения со всем покончить
сразу.


Видел передачу про волков и слышал многочисленные примеры волчьего воя. Что за язык! Что за душеразди
рающие звуки!
Я уже никогда их не забуду, и в будущем, если придется испытать слишком горькое одиночеств
о, мне достаточно будет
вызвать их в памяти, чтобы немед
ленно почувствовать свою принадлежность к общине.


Начиная с момента, когда поражение стало неизбеж
ным, Гитлер перестал говорить о чем бы то ни было, кро
ме победы. Он
верил в нее


во всяком случае
, вел себя так, будто верил,


и до самого конца оставался преис
полненным оптимизма и веры.
Вокруг него все рушилось, каждый день приносил крушение последних надежд, а он упорно рассчитывал на невозможное и со
слепотой, свой
ственной только неизлечимо бол
ьным, находил силы про
должать начатое, изобретать все новые ужасы,
пришпо
рив не только собственное безумие, но и собственную судьбу. Вот почему о нем, изведавшем полный провал, можно
сказать, что он самореализовался лучше любого из смертных.


«После нас
хоть потоп». Это девиз каждого из нас, хотя никто не спешит в том признаться. Если мы и до
пускаем, что кто
-
то
нас переживет, то в душе надеемся, что он будет за это жестоко наказан.


Некий зоолог, наблюдавший в Африке за жизнью обезьян, удивлялся, насколь
ко она однообразна и испол
нена праздности.
Обезьяны проводят часы и часы, не за
нимаясь ничем. Неужели им неведома скука?

Подобный вопрос может прийти в голову только чело
веку


этой сверхзанятой обезьяне. Что касается живот
ных, то они не
только не боят
ся монотонности, но и стре
мятся к ней, а если чего и опасаются, так это того, что она прервется. Потому что
монотонность может быть прерва
на только страхом


причиной всякой озабоченности.

Бездействие божественно. Между тем именно против него восстал
человек. Во всей природе только он один не способен
терпеть монотонность, только один жаждет, чтобы что
-
нибудь произошло, ну хоть что
-
нибудь, и го
тов платить за это любую
цену. Из чего следует, что он не достоин своих предков: потребность в новизне есть с
вой
ство обезьяны, сбившейся с истинного
пути.


Мы все ближе к Удушью. Когда оно наконец насту
пит, это будет великий день. Увы, пока что пришел толь
ко его канун.


Нация может достичь превосходства над другими и н
адолго сохранить его только в том случае, если согла
сится признать
необходимость всяких нелепых условно
стей и предрассудков, отнюдь не считая их таковыми. Но стоит назвать вещи своими
именами, как все маски будут сорваны и от величия не останется и следа
.

Стремление господствовать, играть какую
-
то роль, диктовать свои законы требует изрядной доли глупо
сти, и история по
сути своей
глупа.
Она продолжается и движется вперед только потому, что разные народы по очереди избавляются от
предрассудков. Если вдруг

они сбросят их все одновременно, в мире не останется ниче
го, кроме всеобщего блаженного
разброда.


Невозможно жить без побудительных мотивов. Ни
что не побуждает меня жить, но я живу.


Я был совершенно здоров и чувствовал себя прекрас
но как никогда.
Внезапно меня пробрал жуткий озноб, от которого, я
знал, не бывает лекарств. Что же со мной случилось? К тому же мне и раньше приходилось испы
тывать подобное ощущение,
но я старался перетерпеть его, не пытаясь понять его природу. На сей раз мне за
хотелос
ь узнать, в чем дело, и немедленно. Я
* * *

91

347

отбрасывал предположение за предположением; нет, это явно не бо
лезнь. Ни малейших признаков заболевания. Что же де
лать?
Я пребывал в полной растерянности, не способный найти хоть какое
-
то подобие объяснения, когда ме
ня осе
нило, и я
почувствовал величайшее облегчение,


меня просто коснулось дуновение великого, последнего холо
да, который на мне
тренировался


так сказать, прово
дил репетицию...


В раю все предметы и живые существа со всех сто
рон залиты светом и не о
тбрасывают тени. Значит, они лишены реальности,
как и все, чего никогда не касались сумерки и обходила своим присутствием смерть.


Самые первые наши прозрения и есть самые пра
вильные. Все, что в ранней юности я думал о множест
ве разны
х вещей, сегодня
все больше представляется мне справедливым. Я снова возвращаюсь к моим тогдашним мыслям


после стольких ошибок и
заблуждений, удру
ченный тем, что пытался воздвигнуть здание своего су
ществования на обломках очевидных истин.


Из всех мест, что мне пришлось посетить, я запом
нил только те, где мне посчастливилось познать уничто
жающую скуку.


Был на ярмарке и наблюдал за фокусником. Он крив
лялся и строил рожи, одним словом, старался
изо всех сил. Что ж, он ведь
делает свою работу, сказал я себе. А я? А я от своей уклоняюсь.


Лезть на рожон и пытаться что
-
нибудь создать могут только фанатики, хоть они и маскируются


кто боль
ше, кто меньше.
Если не чувствуешь себя облеченным ка
кой
-
ли
бо миссией, существовать очень трудно, а дейст
вовать


невозможно.


Уверенность в том, что никакого спасения нет, сама по себе есть форма спасения, вернее, она
-
то и есть само спасение. На
основе этой идеи можно с равным успехом организовать собственную жи
знь и выстроить филосо
фию истории. Привлечь
неразрешимое в качестве реше
ния


это, пожалуй, единственный выход...


Мои болячки отравили мне все существование, но лишь благодаря им я и существую, вернее, воображаю, что существую.


Человечество стало вызыв
ать во мне интерес начи
ная с того момента, когда оно перестало верить в себя. Пока человек
находился на подъеме, он заслуживал толь
ко равнодушия. Теперь же он будит во мне новое чувст
во особой симпатии


умильный ужас.


Что толку, что я избавился от так
ого количества суе
верий и привязанностей,


я все равно не могу считать себя свободным,
далеким от всего. Меня не покидает ма
ния отречения, с успехом пережившая все прочие стра
сти. Она преследует и томит меня,
требуя, чтобы я отре
кался вновь и вновь. О
т чего? Осталось ли хоть что
-
ни
будь, чего я еще не отбросил? Без конца задаю себе
этот вопрос. Я отыграл свою роль, завершил свою карьеру, а между тем в моей жизни ничего не изменилось. Я стою в той же
точке, откуда начал, и должен вновь и вновь от
рекатьс
я от себя.


Если трезво взглянуть на выделенную каждому долю продолжительности бытия, она представляется и доста
точной, и
ничтожной одновременно, неважно, исчисля
ется ли она одним днем или целым
веком.

«Отбыть свой срок»... Не знаю другого выражения, которое было бы столь же приложимо к любому момен
ту жизни, включая
самый первый.


Смерть


это добрый гений всех тех, кто наделен да
ром терпеть поражение и любовью к нему. Она


награда тому, кто
ничего не добился в жизни, да и не стремился добиться чего бы то ни было. Она доказывает его право
ту и воплощает его
триумф. И наоборот, каким разобла
чением, какой пощечиной является смерть тому, кто не жалел себя для достижения успеха
и достиг
-
таки его!


Один египетский монах, проведший пятнадцать лет в полном одиночестве, получил от родных и друзей пачку писем. Он не
стал их вскрывать, а сразу бросил в огонь, не желая поддаваться натиску воспом
инаний. Невозмож
но оставаться в согласии с
собой и своими мыслями, если позволишь призракам прошлого явиться и завладеть то
бой. Слово
пустынь
означает не столько
новую жизнь, сколько кончину старой и убежище против собственной истории.

Письма, которые мы пишем и получаем,
неваж
но, живем ли мы в миру или в скиту отшельника, высту
пают свидетелями того, что мы так и не сбросили с себя
опутывающие нас цепи, что мы по
-
прежнему остаемся рабами и не заслуживаем лучшей участи.


Немного терпен
ия, и настанет миг, когда исчезнет по
следняя возможность и человечество, само себя загнав
шее в тупик, не
сможет больше сделать ни шагу ни в од
ном направлении.

В целом эту невиданную картину представить себе достаточно легко, но все же хочется
деталей...

И каждый из нас вопреки
всему боится, что упустит зрелище это
го последнего праздника, ибо недостаточно молод, что
бы до него дожить.


Слово «быть», такое богатое, такое соблазнительное и такое на первый взгляд исполненное смысла, на самом деле ничего
не
значит, независимо от того, кто его про
износит


бакалейщик или философ. Не могу поверить, чтобы здравомыслящий
человек мог даже случайно его употребить.


Поднявшись среди ночи, я принялся кружить по ком
нате преисполненный сознания, что я


избранник и н
е
годяй. Это
двойное преимущество, естественное для того,
кто проводит ночи без сна, представляется возмутитель
ным и непонятным
жертвам дневной логики.


Не каждому дано иметь несчастливое детство. Мое было более чем счастливым. Оно было
венцом счастья.
Не

знаю, как иначе
назвать то торжество, какого оно было исполнено, все целиком, включая огорчения. Такое не может оставаться безнаказанным,

350

92

и мне пришлось до
рого за это заплатить.


Я люблю читать переписку Достоевского, потому что в его письмах говорится т
олько о болезнях и деньгах


единственных
действительно «жгучих» предметах. Все прочее


дребедень и чепуха.


Говорят, через пятьсот тысяч лет Англия целиком по
грузится под воду. Если бы я был англичанином, я не
медленно сложил
бы оруж
ие и отказался от дальнейшей борьбы. У каждого из нас своя единица измерения вре
мени. У кого день, у кого неделя,
месяц или год, у неко
торых


десятилетие или даже век. Но все эти единицы принадлежат человеческим масштабам, ибо
соизмеримы с нашими планам
и и трудами.

Но есть люди, принимающие за единицу измерения само время. Порой они умеют вознестись над всеми ос
тальными. Какой
проект, какая работа заслужат в их гла
зах серьезного отношения? Тот, кто заглядывает слишком далеко, кто ощущает себя
современн
иком всего будуще
го, не способен не только трудиться, но даже и просто шевельнуться...



Идея шаткости всего сущего преследует меня, насти
гая в самых обыденных обстоятельствах. Сегодня утром, опуская на
почте письмо, я
подумал о том, что оно адре
совано
смертному.


Один
-
единственный опыт приобщения к абсолюту


любому абсолюту, и ты сам себе покажешься пережив
шим крушение.


Я всегда жил с сознанием того, что жизнь невозмож
на. Выносить существование мне помогло только
любо
пытство, с каким я
наблюдал, как происходит переход от минуты к минуте, ото дня ко дню, от года к году...


Первое условие святости


возлюбить зануд и тер
пеливо сносить гостей.


Будоражить людей, не давать им спать


и при этом знать, что совершаешь
преступление, ибо для них было бы в тысячу
раз лучше никогда не просыпаться, ведь тебе нечего дать пробужденным...


Бедолаге,
чувствующему
время, сознающему себя жертвой времени, смертельно мучимому временем, не умеющему
испытывать ничего, кроме времени, и

в каж
дый миг своего существования олицетворяющему само время, ведомо то, о чем
метафизики и поэты могут толь
ко догадываться, пережив полный крах или столкнув
шись с чудом.


Внутреннее бурление, которое ни к чему не при
водит и низводит тебя до состояния карикатуры на вулкан.


Каждый раз, когда мне случается испытать приступ ярости, я страшно огорчаюсь и ругаю себя, но очень ско
ро
спохватываюсь и начинаю думать про себя: какое сча
стье! какая удача! Значит, я еще жив, зн
ачит, я все еще принадлежу к
числу призраков из плоти и крови...


Я читал и читал только что полученную телеграмму и все никак не мог дочитать до конца. В ней перечислялись все мои
недостатки, все мои необоснованные притязания. Самая малая оплошность, о ко
торой я сам и думать за
был, находила здесь
свое строго обозначенное место. Ка
кая проницательность, какое знание деталей! И


ни ма
лейшего намека на возможного
автора этого бесконечно
го обвинительного акта. Кто бы это мог быть? И почему телеграмма


что

за спешка, что за
срочность? Неуже
ли он боялся, что припадок злобы минует и он не успе
ет высказать мне все, что хотел? Откуда вообще он
взял
ся, этот всезнайка, этот поборник справедливости, не по
смевший назвать свое имя, этот трус, осведомленный обо в
сех
моих секретах, этот инквизитор, не желающий при
нимать во внимание смягчающие обстоятельства, хотя это обязан делать
самый суровый судья? Разве я не мог ошибаться, разве я не имею права на снисходительность? Обескураженный, я
вглядывался в длинный пере
чень своих грехов и чувствовал, что начинаю задыхаться, что больше не в силах выносить этот
натиск жестокой прав
ды о себе... Проклятая телеграмма! Я начал рвать ее на мелкие клочки и в эту минуту проснулся.


Иметь собственное мнение по
тому или иному во
просу


это неизбежно и нормально; иметь собствен
ные убеждения


совсем другое дело. Каждый раз, когда я сталкиваюсь с человеком, имеющим собственные убеж
дения, я пытаюсь понять, что
за душевный порок, что за надлом подтолкнул его к это
му. Вполне законный вопрос, но он стал для меня настолько
привычным, что портит мне все удовольствие от беседы, внушает мне ощущение нечистой совести и отвращение к самому
себе
.

Было время, когда сочинительство представлялось мне важным делом. Сегодня это

кажется мне самым по
рочным и
непостижимым из всех моих суеверий.


Я явно злоупотребляю словом
отвращение.
Но как иначе выразить состояние, в котором отчаяние приходит на помощь
усталости, а усталость


отчаянию?


Потратив целый вечер на поиск определения

для это
го человека, мы перебрали целую кучу эвфемизмов, лишь бы не
произносить эпитета «вероломный». Нет, он не ве
роломный, он всего лишь изворотливый, дьявольски изво
ротливый, и в то же
время


наивный, невинный, даже ан
гельски невинный. Если хотите
получить о нем представ
ление, вообразите себе помесь
Алеши со Смердяковым
.


Когда человек теряет веру в себя, он перестает бо
роться и что
-
либо делать, он перестает даже задавать себе вопросы и
искать на них ответы. Ме
жду тем должно происходить нечто прямо противоположное, ведь именно после того, как мы
освободимся от всех привязанностей, мы обретаем способность ухватить
истину, отличить под
линное от нереального.

356

93

Увы, стоит иссякнуть источнику веры в собственную роль и
ли судьбу, мы утрачиваем лю
бопытство к другим вещам, в том
числе к «истине», хотя бываем близки к ней как никогда.


Лично я не
выдержал бы в раю не то что «сезона», но даже и одного дня. Почему же тогда меня не оставляет ностальгия по
раю? Я не пытаюсь
найти ей объяснение. Она была во мне всегда, она старше меня самого.


359

94


У каждого из нас может иногда возникнуть ощущение того, что в пространстве и времени мы занимаем всего одну точку.
Гораздо реже бывает, что это ощущение живет в нас д
ни и ночи напролет, ежечасно давая знать о себе. На основе этого чувства
и начинается поворот к нирване или сарказму


или к тому и другому одновременно.


Я поклялся никогда не грешить против священной краткости, но что толку? Я все равно остаюсь вечным со
-
участником преступного словоблудия, и, как бы ни мани
ло меня молчание, я не смею погрузиться в него и вечно брожу
на его периферии.


Степень истинности той или иной религии следовало бы определять по ее отношению к бесу. Чем более значи
тельная
ему уделя
ется роль, тем вернее это свидетельст
вует об интересе религии к реальной жизни и ее серьез
ности, о том, что
она не занимается обманом и надува
тельством, и стремится не столько разглагольствовать и утешать, сколько
констатировать действительность.


На св
ете нет ничего, что стоило бы переделывать,


по той простой причине, что нет ничего, что стоило бы делать.
Поняв это, легко отрешиться от всего


от всех начал и концов, от всех приходов и уходов.


Говорить нечего, потому что все уже сказано. Мы не только

знаем, но и чувствуем это. Гораздо слабее мы ощуща
ем,
что сама очевидность этого факта придает языку стран
ный, даже пугающий статус и тем самым служит ему иску
-
плением. Слова спасены, ибо перестали быть живыми.


Бесконе
чные размышления над состоянием мертвых принесли мне огромное благо и огромное зло.


Бесспорное преимущество старости состоит в воз
можности медленного и методичного наблюдения над по
-
степенным разрушением органов тела. Все они начинают, отказывать


одни
явно, другие скрыто. Они отделяют
ся от
тела, как тело отделяется от нас,


оно ускользает, покидает нас, оно нам больше не принадлежит. И нельзя даже
вывести этого перебежчика на чистую воду, потому что он убегает не к новому хозяину, а в никуда.


Мне ник
огда не надоедает читать об отшельниках, особенно о таких, про кого говорили, что они «устали искать Бога».
Неудачники Пустыни меня восхищают.



365

95

Если бы Рембо каким
-
нибудь чудесным образом про
должал творить (что
так же невероятно, как представить

себе
Ницше, выпускающего книгу за книгой после «Ессе Ното»), он, в конце концов, образумился бы и остепе
нился, начал
комментировать собственные прежние вы
ходки, объяснять свои поступки и самого себя. Избыток
сознательности есть
кощунство и форма профанации.


Я всегда поддерживал и поддерживаю одну простую мысль: все, что ни делает человек, рано или поздно обер
нется
против него же. Мысль не нова, но я защищаю ее с ожесточенной силой убеждения, в котором нет ни

следа фанатизма
или сумасшествия. Нет такой пытки или бес
честья, которых я не согласился бы вытерпеть ради нее, и не сменяю ее ни
на одну другую истину, ни на одно дру
гое откровение.


Пойти дальше Будды, подняться над нирваной и нау
читься обходиться бе
з нее... Ничто тогда тебя не остано
вит,
даже идея освобождения, которую будешь считать лишь досадной помехой, докукой и задержкой.


Я питаю слабость к обреченным династиям, к разва
ливающимся империям, ко всем этим вечным Монтесу
-
мам,
верящим в знаки, к г
онимым и хулимым, к отрав
ленным неизбежностью, к запуганным и снедаемым ужа
сом, ко всем,
ждущим своего палача...


Мимо могилы критика, чьи желчные статьи я читал и перечитывал, я прохожу не останавливаясь. Не задер
живаюсь я
и перед могилой поэта, которы
й при жизни только и думал, что о

своем конце. Меня занимают дру
гие, нездешние
имена, связанные с безжалостным и уми
ротворяющим учением, с таким видением мира, благо
даря которому дух
освобождается от всех навязчивых идей, включая самые мрачные. Нагарджун
а, Кандракирти, Сантидева...
19

Хвастуны, которым нет равных, диалек
тики, преследуемые идеей спасения, акробаты и апосто
лы Пустоты.
Мудрейшие из мудрых, для них вселенная была всего лишь словом...


Осень за осенью я наблюдаю, с какой поспешно
стью падают с

деревьев листья, и не перестаю испыты
вать удивление,
сменяемое чувством, которое больше все
го походило бы на бегущие по спине мурашки, если бы в последний момент
его не вытесняла неведомо откуда бе
рущаяся легкость.



Бывают минуты, в которые нашим един
ственным со
беседником становится Бог, как бы далеки мы ни были от всякой
веры. Обратиться к кому
-
нибудь другому ка
жется невозможным и просто безумным. Одиночество,

достигшее
последней стадии, требует крайней формы об
щения.


От человека исходит особенный

запах. Он один из всех животных пахнет трупом.


Часы отказывались течь. День казался далеким, не
мыслимым. На самом деле ждал я не дня


я надеялся забыть про
упрямое время, которое упорно не желало идти вперед. Осужденный на казнь, говорил я себе, го
раз
до счастливее


он,
по крайней мере, точно знает, что последняя его ночь пройдет прекрасно!


Неужели я снова смогу встать на ноги? Неужели сно
ва смогу рухнуть?

Если ощущение может быть
интересным,
то это ощу
щение предвкушения эпилептического припадка.


Тот, кто пережил сам себя, не может не презирать себя, даже если он в этом не признается, даже если он этого не
знает.


Человек, миновавший мятежный возраст и все еще продолжающий бунтовать, сам себе должен напоминать
избалованного Люцифера.


Если бы мы не

носили на себе стигматов жизни, как легко было бы испариться, и пусть себе мир существу
ет без нас!




19

Нагарджуна (санскр.
Серебряный змей; предположительно 150


250)


великий индийский мыслитель, основатель буддийской школы Мадхъямики и ведущая фигура в Махаяне (санскр. «великая
колесни
ца»)


позднейшей форме буддизма, в основе теории и практики
которой лежит развитие сострадания и внеличностной (запредельной) мудрости. Нагарджуну называют также Вторым Буддой. Метод
Мадхъямики, разра
ботанный им, предписывает применять абсурдные, бессмысленные поня
тия и цели, указывая на реальность пустоты. Цель
Мадхьямики


в том, чтобы свести все понятия к абсурдности
для того, чтобы открыть дверь нерассудочного познания.
Кандракирти


ученик Нагарджуны, при ко
тором идеи Мадхьямики приобрели законченный вид.
Сантидева


ав
тор философско
-
религиозного
трактата «
Шихта Самаччайа», составлен
ного главным образом из ранних Сутр Махаяны.


Примеч. ред.


365

96


Я, как никто, легко прощаю только что нанесенную обиду. Желание отомстить настигает меня позже, когда память
об оскорблении почти стерлась, стремление дей
ствовать почти выдохлось, и мне остается последнее


оплакивать
свои «добрые чувства».


Лишь в той мере, в какой мы ежеминутно соприка
саемся со смертью, мы имеем счастливую возможность
догадываться, на каких абсурдных основаниях держит
ся существование.


*

* *


По самому большому счету, совершенно неважно, кто ты таков, будь ты сам Бог. С помощью некоторой доли
упорства в этом нетрудно было бы убедить всех и каж
дого. Почему же тогда каждый из нас изо всех сил ста
рается
урвать еще хоть чуточку бытия и ни
кто не желает ограничиться, снизойти до идеального бездействия?


Среди ряда племен бытует верование, что мертвые го
ворят на том же языке, что и живые, только каждое слово

означает у них нечто прямо противоположное: большое


это маленькое, близкое


далек
ое, белое


черное...

Неужели к этому и сводится смерть? Как бы там ни было, этот вывернутый наизнанку язык красноречивее любой,
самой мрачной выдумки, свидетельствует, как много в смерти необычного и поразительного...


Мне очень хотелось бы верить в
будущность челове
чества, но разве можно его допустить, зная наши способ
ности?
Потребовалось бы почти полное их разрушение, да и то еще неизвестно, к чему это приведет.


Мысль, не отмеченная тайным присутствием рока, может быть легко заменена другой. Она
ничего не стоит. Она


просто мысль...


Когда Ницше жил в Турине, перед началом каждого припадка он принимался без конца смотреться в зеркало, то
отворачиваясь от собственного отражения, то вновь по
ворачиваясь к нему. Когда он ехал в поезде в Базель, един
-
ственным, что он упорно требовал принести, было снова зеркало. Он забыл, кто он такой, и пытался найти себя, но у
него, столь озабоченного сохранением собственной иден
тичности, столь внимательного к своему «я», оставалось для
этого только самое грубое и
жалкое средство.


Не знаю никого бесполезнее и никчемней себя. Это данность, с которой следует смириться, не пытаясь из
влечь из нее
каких
-
либо оснований гордиться собой. Пока я этому не научусь, сознание собственной беспо
лезности не принесет мне
никакой п
ользы.


Каким бы страшным ни был приснившийся сон, мы играем в нем главную роль, являемся главным действую
щим
лицом, то есть остаемся кем
-
то. Ночью наступает триумф обездоленных. Если бы люди перестали видеть дурные сны,
революциям не было бы конца.


Ужас перед будущим коренится в
желании
испытать этот ужас.


И вдруг я оказался совсем один перед... В этот день сво
его детства я почувствовал, что произошло что
-
то очень
важное. Я впервые пробудился, получил первый знак


предвестник сознания. До того я был всего лишь одним из
существ.
После этого я стал и больше, и меньше, чем просто существо. Каждое я начинается с на
длома и откровения.


Рождение и цепь суть слова
-
синонимы. Увидеть день


значит увидеть наручники...


Утверждать, что «все иллюзорно»,


значит прино
сить жертву иллюзии
, признавать за ней высокую сте
пень
реальност
и, тогда как на самом деле нам хотелось бы ее дискредитировать. Что делать? Лучше всего вооб
ще
прекратить говорить о ней, перестать ее разоблачать, ибо, даже просто думая о ней, мы становимся ее рабами. Мысль,
опровергающая любые Мысли, все равно опуты
ва
ет нас цепями.






Если бы мы могли спать круглые сутки напролет, очень скоро мы смогли бы вернуться в первоначальный маразм, в
блаженное, ничем не нарушаемое отупение, ца
рившее до Бытия. Лишь об этом и мечтает сознание, из
мученное собой.


Не родиться


в
от, без сомнения, лучшее из возмож
ных решений. К сожалению, оно недоступно никому.


Никто больше меня не любил этот мир, а между тем, даже если бы мне поднесли его на блюдечке, я закричал бы,
будь даже я еще ребенком: «Слишком поздно! Слиш
ком поздно!»


Ч
то с вами, да что это с вами?


Со мной ничего. Со
всем ничего. Я просто выпрыгнул из своей судьбы и те
перь не
знаю, куда идти, куда бежать...




СОДЕРЖАНИЕ



Валерий Никитин.
Предисловие



Часть 1. Горькие силлогизмы

Атрофия слова

.............................


Мошенник Бездны

......................


Время и ангел

..............................


Запад

................................
..............


Цирк одиночества

.......................


Религия

................................
.........


Живучесть любви

.......................


О музыке

................................
.......


Опьянение историей
...................


У
истоков пустоты

......................



Часть
2.
О злополучии появления на свет





Click
https://vk.com/intellegenceperson

Приложенные файлы

  • pdf 9658679
    Размер файла: 2 MB Загрузок: 1

Добавить комментарий