ПОЛИС 2015№3

Заглавие статьи
СОДЕРЖАНИЕ

Источник
ПОЛИС. Политические исследования,  № 3, 2015, C. 3

Место издания
Москва, Российская Федерация

Объем
5.0 Kbytes

Количество слов
186




СОДЕРЖАНИЕ
7
 
Представляю номер

ИСТОРИЯ ДАЛЕКАЯ И БЛИЗКАЯ

9
Ю. С. Оганисьян
Великая Отечественная - неоконченная война?

27
Н. А. Симония, А. В. Торкунов
Новый мировой порядок: от биполярности к многополюсности

ТЕМА НОМЕРА: РУКОПИСИ НЕ ГОРЯТ!

38
 
Введение в рубрику (М. В. Ильин)

39
П. В. Панов
Институционализм(ы): объяснительные модели и причинность

56
В. Дж. Патцельт
Морфология и каузальность

72
И. В. Фомин
Семиотика или меметика? К вопросу о способах интеграции социально-гуманитарного знания

ORBIS TERRARUM

85
Б. И. Макаренко, И. М. Локшин
Современные партийные системы: сценарии эволюции и тенденции развития

110
В. Г. Федотова
Есть ли шанс у глобальной социал-демократии?

ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ПОЛИТОЛОГИЯ

127
А. И. Соловьев
Государственные решения: концептуальный простор и тупики теоретизации

НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ

147
Е. И. Григорьева, З. Р. Зарипова, К. П. Кокарев
Хороши ли журналы, в которых размещены ваши статьи?

160
С. В. Чугров
Научная статья: плод творчества, ремесла или озарения

177
 
Третий форум "Бердяевские чтения" - 2015 в Калининграде

РАЗМЫШЛЯЯ НАД ПРОЧИТАННЫМ

178
Л. Н. Тимофеева
Русская власть и бюрократическое государство по В. П. Макаренко

185
В. Г. Немировский
Травмированное общество и его фантомы

190
 
Информация для авторов и читателей журнала



стр. 3







Заглавие статьи
ПРЕДСТАВЛЯЮ НОМЕР

Автор(ы)
Сергей Чугров

Источник
ПОЛИС. Политические исследования,  № 3, 2015, C. 7-8

Место издания
Москва, Российская Федерация

Объем
6.3 Kbytes

Количество слов
700




ПРЕДСТАВЛЯЮ НОМЕР
Автор: Сергей Чугров
В память о Великой победе майский номер открывается статьей Юлия Оганисьяна "Великая Отечественная - неоконченная война"? в рубрике "История далекая и близкая". Автор рассматривает причины и последствия Великой Отечественной войны, фиксирует преемственность между нацистским экспансионизмом и восточной политикой Запада во времена холодной войны и после ее окончания, анализирует различные способы и формы взаимодействия военных и политических способов разрешения международных конфликтов. К отдаленным последствиям той Войны автор относит и государственный переворот на Украине, совершенный при западном участии, и антироссийский курс Запада в форме пропагандистской, дипломатической и санкционной "войн".
В этой же рубрике академики Нодари Симония и Анатолий Торкунов в аналитической статье "Новый мировой порядок: от биполярности к многополюсности" анализируют международные политические процессы, протекающие после окончания Второй мировой войны. Ученые показывают, что современный мир находится в состоянии перехода к многополюсному миропорядку, фундаментом которого выступают наличные компоненты, оставшиеся от эпохи биполярности.
Тема номера - "Рукописи не горят!" - стала откликом нашего журнала на огромную беду, постигшую наших коллег из ИНИОНа, попыткой смягчить хоть немного последствия ужасного пожара, случившегося в ночь с 30 на 31 января. Само название рубрики, намеренно полемически заостренное, словами представляющего ее Михаила Ильина "...спорит с общеизвестной физической истиной о судьбе рукописей при 451 градусе по Фаренгейту. Оно спорит со стремлением свести ценность произведений науки и культуры к их монетарной стоимости... Оно спорит с принижением значимости культурного слоя для самого нашего существования". Рубрика сформирована путем отбора некоторых, наиболее заинтересовавших "Полис" материалов из задерживающегося с выходом инионовского ежегодника "МЕТОД" со своими тематикой и названием - "Власть форм". Результаты, зафиксированные в статьях Петра Панова, Вернера Патцельта и Ивана Фомина, уже сегодня становятся тем фундаментом, на котором новым авторам и новым поколениям предстоит воздвигать этажи научного знания.
В связи со случаями "мародерства и крысятничества" (т.е. хищения библиотечных книг) в нашем сообществе с новой силой вспыхнула дискуссия об утраченных ценностях. Это - беда, и об этом надо говорить. Но больно и стыдно за то, с какой легкостью и проворством осваивают "обвинительный уклон" в отношении наших коллег из терпящего бедствие ИНИОНа некоторые журналисты ведущих государственных каналов... Больно и стыдно: это свидетельствует об уровне политической культуры и нравственного состояния общества. Не лучше было бы приложить усилия к мобилизации государства и общества на скорейшую помощь исследовательскому сообществу, возрождение библиотеки?
В рубрике "Orbis terrarum" Борис Макаренко и Илья Локшин проводят сравнительный анализ становления политических партий и партийных систем в период после Второй мировой войны и в последние десятилетия XX в.
стр. 7

Сопоставление производится на основе выведенных критериев оценки эффективности партийных систем и различных методов количественного анализа. Выделяются три различных сценария развития партийных систем: через временное ограничение политического плюрализма; "линейное" развитие многопартийности; сохранение низкой конкурентности в партийной системе на продолжительный период.
Хочется выделить также ярко написанную инновационную статью Валентины Федотовой "Есть ли шанс у глобальной социал-демократии?". Основная идея современной социал-демократии, по мнению автора, - необходимость глобального социального контракта, причем не столько между бедными и богатыми людьми при посредничестве государства, сколько между бедными и богатыми странами при посредничестве международной организации (организаций). По убеждению автора, первые (бедные страны) могут взять на себя обязательства о снижении до минимума миграции при условии обязательств богатых стран осуществлять программу избавления от нищеты, безработицы, необразованности и болезней, выплаты налогов за неиммиграцию. Короче, "надо делиться!"
Для ценителей теоретической политологии сюрпризом станет статья Александра Соловьева "Государственные решения: концептуальный простор и тупики теоретизации". Исследователь раскрывает специфические черты государства как актора принятия решений и вместе с тем как особого, внутренне сегментированного пространства, задающего различные комбинированные схемы политического целеполагания и целедостижения.
Об оценке качества научных журналов в рубрике "Научная жизнь" рассказывают Елена Григорьева и ее соавторы в материале "Хороши ли журналы, в которых размещены ваши статьи?". В нем подробно сопоставлены пять импакт-факторов, рассчитываемых в РИНЦ. Показано отличие пятилетнего и двухлетнего импакт-факторов, а также то, как изменяется импакт-фактор, рассчитанный с учетом и без учета самоцитирования.
Дорогой читатель! В новом полугодии мы впервые за многие годы не поднимаем, а снижаем договорную подписную цену журнала на наше издание. Но происходит оно на фоне резкого повышения цен на бумагу, экспедирование, подписной цены других журналов. Оцените это и подпишитесь на "Полис"! В новом полугодии вы будете вознаграждены яркими публикациями. Портфель журнала наполнен интересными, полемическими статьями. В самое ближайшее время он пополнится новыми рукописями ведущих отечественных и зарубежных исследователей - Михаила Горшкова, Георгия Сатарова, Арчи Брауна, Ричарда Саквы... Поспешите в почтовые отделения, поддержите "Полис"!
стр. 8






Заглавие статьи
ВЕЛИКАЯ ОТЕЧЕСТВЕННАЯ - НЕОКОНЧЕННАЯ ВОЙНА?

Автор(ы)
Ю. С. Оганисьян

Источник
ПОЛИС. Политические исследования,  № 3, 2015, C. 9-26

Рубрика
История далекая и близкая

Место издания
Москва, Российская Федерация

Объем
60.1 Kbytes

Количество слов
7784




ВЕЛИКАЯ ОТЕЧЕСТВЕННАЯ - НЕОКОНЧЕННАЯ ВОЙНА?
Автор: Ю. С. Оганисьян
DOI: 10.17976/jpps/2015.03.02
ОГАНИСЬЯН Юлий Степанович, доктор исторических наук, профессор, главный научный сотрудник Института социологии РАН. Для связи с автором: [email protected]
Статья поступила в редакцию: 19.01.2015. Принята к печати: 16.02.2015
Аннотация. Автор анализирует причины и последствия Великой Отечественной войны. Характеризуя Сталина и Гитлера как исторических акторов на поле "реальной политики", он выявляет сходства и различия в их идеологиях, социальных корнях, военно-политических целях тоталитаристских режимов, персонифицированных их именами. Главным итогом разгрома фашизма явилась демократизация миропорядка. В России этот процесс - от хрущевской оттепели до постсоветских реформ - при всех его попятных движениях привел к крушению тоталитаризма; в Европе - к падению фашистских, авторитарных режимов и к становлению социальной государственности; в "третьем мире" - к краху колониализма. В статье фиксируется преемственность между нацистским экспансионизмом и восточной политикой Запада во времена "холодной войны" и после ее окончания. Рассматриваются проблемы соотношения войны и политики, различные способы и формы их взаимодействия. К ним относится и государственный переворот на Украине, совершенный при западном участии, и антироссийский курс в виде пропагандистской, дипломатической и санкционной "войн". В условиях порожденного этим международного кризиса Россия вновь вынуждена отстаивать свое право на суверенитет и роль независимого субъекта мировой политики.
Ключевые слова: война; нацизм; Realpolitik; миропорядок; Остполитик; украинский кризис; российский суверенитет; Сталин; Гитлер.
Спустя семь десятилетий после победы Советского Союза в войне с нацистской Германией былая сверхдержава вновь вынуждена отстаивать свой суверенитет, утверждать себя в качестве независимого субъекта мировой политики. И что же? Россия - побежденная страна? Нет. Но вне гарантий ракетно-ядерного сдерживания ее целостность и суверенитет, по меньшей мере, проблематичны, тем более что на международной арене страна фактически оказывается в ситуации нарастающей изоляции. Она утратила социальных и идеологических союзников в лице стран "социалистического содружества", коммунистического, рабочего, национальных движений, левых сил и не приобрела равноценных. В геополитическом отношении постсоюзная Россия вернулась едва ли не к допетровским временам. Возможность такого развития событий предвидел в 1950 г. философ-эмигрант И. А. Ильин, русский патриот, антикоммунист, не отделяющий свои убеждения от взглядов "истинного либерала" и "настоящего демократа": "Не следует закрывать себе глаза на людскую вражду, да еще в исторически-мировом масштабе. Не умно ждать от неприятелей - доброжелательства. Им нужна слабая Россия, изнемогающая в смутах, в революциях, в гражданских войнах и в расчленении... Чтобы наглядно вообразить Россию в состоянии этого длительного безумия, достаточно представить себе судьбу 'Самостийной Украины'" [Ильин 2006:48, 89].
стр. 9

Не своевременно ли это предостережение? Снова актуален лозунг "Отечество в опасности!"? Об этом можно судить по новой редакции Военной доктрины Российской Федерации, принятой в декабре 2014 г. В ней определено более двух десятков "военных опасностей и угроз" для РФ - от ракетно-ядерного удара до информационного и психологического воздействия, имеющего целью "подрыв исторических, духовных и патриотических традиций в области защиты Отечества" [Российская газета 2014]. А истеричное "Русские идут!" в обновленной военной доктрине США, которой задал тон первый послевоенный министр обороны США Джеймс Форрестол, выбросившись с этим криком в мае 1949 г. из окна военного госпиталя?
Не стоит, конечно, ударяться в избыточный алармизм, который провоцируют события на Украине, западные санкции, направленные против России, активизация вооруженных сил США и НАТО у российских границ. Опять обозначилась угроза "санитарного кордона" и "враждебного окружения", а вместе с ней - угрозы милитаризации экономики, реанимации оборонного сознания в обществе, укрепления авторитаристских интенций власти. Словом, всего того, что создает ситуация враждебного окружения, в которой страна оказалась перед гитлеровским нашествием.
ВОЖДИ XX ВЕКА НА ПОЛЕ "РЕАЛЬНОЙ ПОЛИТИКИ"
Если сгустить все смыслы социально-политических трактовок германо-советской войны 1941 - 1945 гг., то они сведутся к противоборству двух знаковых фигур. Два вождя. Два тоталитаризма. Две идеологии. Фигуры, безусловно, исторические - как бы, с какого боку их ни оглядывать. Сталин и Гитлер олицетворяют две силы, столкновение которых взорвало мир. Противоположные или однородные? Два мифа отвечают на этот вопрос. Демонизация - или героизация - этих личностей в литературе, искусстве, массовом сознании сотворили альтернативную реальность. Усилиями разного рода мифотворцев создано устойчивое представление о них как о главных персонажах дьяволиады, разыгранной на арене мировой политики. Благодетель и злодей. Их роли взаимозаменяемы. Это зависит от политических и нравственных предпочтений авторов.
Один пример. Известный французский писатель Анри Барбюс после визита в СССР и личного общения с И. В. Сталиным писал о нем в своей книге: "Вот он - величайший и значительнейший из наших современников... Это - самый знаменитый и в то же время почти самый неизведанный человек в мире... Он прост и сердечен... Он смеется как ребенок... Человек с головою ученого, с лицом рабочего, в одежде простого солдата". Рядом в той же книге другой герой - "со своей челкой, лицом негодяя, квадратными усиками, вылезающими из носа, и маниакальностью пьяного моралиста..." "Этот потрошитель евреев остается не чем иным как громкоговорителем и агентом капитализма" [Барбюс 1936: 7, 325, 346, 352].
Сам фюрер не стеснялся в метафорах, характеризуя своего "двойника". На встрече с депутатами от НДСП в рейхстаге и гауляйтерами 27 августа 1939 г. он объяснял, что договор с СССР "неправильно понят многими членами партии", речь идет о "пакте с сатаной ради изгнания дьявола" [цит. по Юбершёр 1997: 450]. На деле Адольф Гитлер был далек от всякой чертовщины и мистики. Он был принципиальным приверженцем "реальной политики", как ее
стр. 10

понимали Н. Макиавелли, Ш. М. Талейран, О. Бисмарк, Л. Рохау, вписавший термин Realpolitik в политологический лексикон в книге "Основы 'реальной политики'" (Гейдельберг 1869 г.).
"Реальная политика" существенно отлична от той "цивилизованной", которая, судя по прокламациям государственных мужей и их сервильных пропагандистов, основана на международном праве и высокой морали, представлена межгосударственными договорами, официальными документами международных организаций и канонизирована академическими монографиями, школьными и университетскими учебниками. Но судьбы мира зачастую вершит не эта признаваемая доверчивым обывателем политика, а ее теневая модификация - "реальная политика", которая исходит исключительно из своекорыстных интересов ее влиятельных фигурантов. Для нее необязательно международное право, место которого занимает "закон силы", правящий, по Рохау, "миром государств так же, как закон всемирного тяготения управляет физическим миром". Она далека от морали, которую замещают лицемерие и цинизм. Она отделена от идеологии, которую оставляют для внутреннего употребления, а во внешней политике подчиняют голому расчету. Она воплощена в тайной дипломатии, секретных сделках, закулисных интригах, сокрытой от общественности деятельности спецслужб. Типичные примеры - секретные протоколы пакта Молотова-Риббентропа или - с известными оговорками - совсем недавние минские переговоры по украинскому кризису.
Автор "Майн Кампф" апеллирует в своем сочинении, прежде всего, к "здравому рассудку и правильному инстинкту самосохранения", к "способностям трезво и хладнокровно анализировать положение и взвешивать необходимые действия", без чего "ни шагу не сделаешь как раз именно в области внешней политики" [Гитлер 1992: 544, 545]. Сговор со Сталиным он в частных беседах цинично оценивал как "брак по расчету". Как банальный материалист Гитлер утверждал, что "человек жив не идеями, а хлебом, углем, железом, рудой" - всем тем, чем в изобилии обладает Россия. С алчностью расчетливого дельца он уверяет немцев, что всем этим надо овладеть, для чего "Германия должна установить над ней экономическое и политическое господство" [см. Вторая мировая... 1997: 439].
Отрекается ли фюрер тем самым от своей идеологии? Ни в малейшей степени. "Уроки прошлого, - пишет он, - еще и еще раз учат нас только одному: целью всей нашей внешней политики должно являться приобретение новых земель; и в то же время фундаментом всей нашей внутренней политики должно явиться новое, прочное, единое национал-социалистическое миросозерцание" [Гитлер 1992: 551]. В сущности такую же политику проводили и другие государственные деятели, современники фюрера, такие, к примеру, как У. Черчилль, Э. Даладье, Г. Трумэн, не говоря уже о диктаторах второго плана - Муссолини, Франко, Салазаре.
На поле "реальной политики" действовал вождь мирового пролетариата В. И. Ленин, разделявший теоретические взгляды одного из видных апологетов этой политики К. фон Клаузевица после того, как возглавил советское правительство. Наглядным пособием может служить "грабительский" Брестский мир, на котором настоял Ленин вопреки другому вождю Л. Д. Троцкому, боровшемуся тогда за чистоту классовых принципов проведения внешней политики "победившего пролетариата".
стр. 11

Верный ленинец И. В. Сталин точно так же, как и иные фигуранты "реальной политики", исходил не из идеологических установок, а из практической пользы. Во внешней политике он был прежде всего расчетливым прагматиком, оставляя в стороне идеологические постулаты всякий раз, когда, по его мнению, того требовали государственные интересы. О советско-германском пакте Сталин сказал в своем выступлении по радио 3 июля 1941 г. Сталин оправдывал ее тем, "что ни одно миролюбивое государство не может отказаться от мирного соглашения с соседней державой, если во главе этой державы стоят даже такие изверги и людоеды, как Гитлер и Риббентроп" [Сталин 1951:11].
Чем отличается "реальная политика" от политики реалистической? Прежде всего и главным образом тем, что она исходит из субъективистских трактовок и эгоистически понятых интересов - национальных, союзнических, прочих. Интересы другой стороны не принимаются в расчет. Отсюда неизбежно следуют ошибочные оценки соотношения сил, что, в свою очередь, делает реально значимыми лишь тактические цели политики, а стратегические превращает в иллюзорные. В этом смысле фюрер переиграл лукавого горца тактически, а кремлевский вождь обыграл его стратегически, потому что оказался более реалистичным политиком. Это один из примеров того, как "реальная политика" становится реалистической.
В таком примерно ключе охарактеризовал ее после войны непримиримый противник коммунизма У. Черчилль. "В пользу Советов нужно сказать, - отмечал он, - что Советскому Союзу было жизненно необходимо отодвинуть как можно дальше на Запад исходные позиции германских армий, с тем чтобы русские получили время и могли собрать силы со всех концов своей колоссальной империи. Если их политика и была холодно расчетливой, то она была также в тот момент в высокой степени реалистичной" [Churchill 1986: 213].
Изменял ли Сталин таким образом своим идейным принципам? Отнюдь. Он всегда оставался верен Великому Учению, принципы которого вполне совместимы с "реальной политикой". К. Маркс не случайно хвалил Макиавелли за то, что тот отделил мораль от политики. Для большевиков было хорошо все то, что служило делу коммунизма. Норма классовой морали. Вот, к примеру, мнение известного немецкого историка А. Хильгрубера относительно позиции СССР: "Главный принцип его внешней политики, заключавшейся с 20-х годов в том, что Советскому Союзу противостоит группа или круг 'империалистических', т.е. принципиально враждебных коммунистической системе держав, нисколько не потерял своего значения в ходе Второй мировой войны, несмотря на все перемены в расстановке сил и изменение роли Советского Союза" [Хильгрубер 1997:151].
А СУДЬИ КТО?
Существуют две версии победы СССР в Великой Отечественной войне. Одна из них, традиционная для советской историографии, исходит из того, что она явилась одним из исторических подтверждений преимуществ социализма. Другая, издавна распространенная на Западе и ныне бытующая в российской историографии, формулируется Ю. Н. Афанасьевым так: "Победа в этой схватке любой из сторон - как Гитлера, так и Сталина - могла означать
стр. 12

всего лишь торжество одного из тоталитарных режимов, а вовсе не триумф свободы и демократии" [см. Другая война 1996: 28].
Не странно ли: обществоведы и публицисты, заклеймив в свое время идеологический подход в оценке исторических событий, тут же сочли это оправданным поводом превратить российское прошлое в сырой материал для создания донельзя идеологизированных трактовок. Если первая из них апеллирует к догматам "научного коммунизма", то вторая - к мифам неолиберализма. Оба варианта являют собой то, что Ф. Энгельс называл "идеологией": "процесс, который совершает так наз. мыслитель, хотя и с сознанием, но с сознанием ложным... Так как речь идет о мыслительном процессе, то он и выводит как содержание, так и форму его из чистого мышления - или из своего собственного, или из мышления своих предшественников" [Маркс, Энгельс 1955: 477].
Все подобные версии удаляют от объективного осмысления предмета историософского дискурса - сопоставления двух диктатур, которое помогает прояснить - по крайней мере, имплицитно - сущность каждой из них.
Уравнивание Сталина с Гитлером, советского строя с нацистским тоталитаризмом было доктринизировано советологами еще во времена холодной войны и после распада СССР плавно перетекло в западную россофобию, а из нее - отдельным течением - в отечественный дискурс. Здесь демонизированный таким образом сталинизм у того же Афанасьева стимулировал демонизацию всей истории России - страны, "вековечная сущность" которой формировалась тысячелетиями в ходе реализации "насилия как вечного движения". Первооснова этого процесса распадается на три сущности, имеющие иррациональную природу: "возрождение сталинизма"; "расчеловеченный, раскультуренный, умерщвленный социум"; "состояние русского ресентимента". Сегодня страна - "реальная опасность существованию всего человечества", на что, якобы, указывает позиция РФ в украинском кризисе. Завтра "продолжится тихое умирание России" [Афанасьев 2015].
Кому пристало вершить суд над режимами, преступившими законы и нормы международного права? Для этого существуют правоведы. Относительно гитлеризма они сказали свое слово в приговоре Нюрнбергского процесса. А кому подсудно прошлое народов и государств? Для этого, представляется, есть суд Истории, суд Времени, если угодно, Суд Божий. Задача исследователя, говоря словами Б. Спинозы, - не оплакивать и не осмеивать, а понять.
Спору нет, два диктатора во многом схожи - в политике, идеологии, в своих злодеяниях. Если верить психоаналитикам, схожи чуть ли не зеркально. Американский профессор Д. Ранкур-Лаферриер в анализе "психики Сталина", обобщая исследования данной темы своих многочисленных коллег, заключает, что, как и Гитлер, "отец народов" был параноиком и "отождествлял" себя с Гитлером. Автор, в частности, ссылается на еще одного вождя XX в. Б. Муссолини, который, наблюдая за сталинскими чистками в конце 1930-х годов, интересовался, "не стал ли Сталин потихоньку фашистом". Автор далее замечает: "Гитлер, должно быть, задавал себе этот же вопрос (в своих послеобеденных речах он выражал восхищение 'этим хитрым кавказцем'). С психоаналитической точки зрения 'стать фашистом' было бы вполне естественным политическим последствием отождествления Сталина с агрессивным Гитлером" [Ранкур-Лаферриер 1996: 133].
стр. 13

Еще одна версия того же рода. Сталинизм вырос на национальной почве, тесно связан с историческими традициями, менталитетом, характером русского народа [см. История и сталинизм 1991: 8]. По мнению неолибералов, марксизм служил лишь внешней оболочкой исконного русского национализма, что и обнаружила война. В этой оценке они сходятся с Гитлером. В марте 1940 г. он высказался так: "Сталин вообще изменился. Он уже не большевик-интернацоналист, а предстает как абсолютно русский националист и, в сущности, преследует ту же естественно заданную русскую национальную политику, которая проводилась царями" [цит. по: Цительманн 1997: 432].
Можно добавить и штрих эстетического свойства к этому двойному портрету. Мир, наверное, избежал бы многих ужасов мировой войны, если бы фюрер состоялся как художник-акварелист, а кремлевский вождь сбылся бы как лирический поэт, каковыми они обозначились в своей юности. Один истеричный экстраверт, другой загадочный интроверт - одинаково сводили с ума не только людские толпы, но и многих вроде бы вполне разумных политиков и общественных деятелей.
Не стоит умножать сущности, принимая за них ту или иную версию изучаемого явления. Каждая из них может открыть отдельные стороны, признаки, специфику предмета дискурса, плутая в смешениях понятий сущности и существующего, сущего и существенного.
Сталинизм и гитлеризм выросли не из одного исторического корня. Социальный генезис первого неразрывно связан с разрушением социально-экономической системы, основанной на частной собственности. Гитлеризм же, напротив, явился попыткой сохранения и укрепления этой системы в условиях общего кризиса капитализма. Советский строй сложился в ходе антимонархической и антибуржуазной революции и последующих социально-политических преобразований. Нацистский режим пришел к власти конституционным путем, был легитимирован в Германии демократическими выборами, а на международной арене - признанием его западными державами фактической отменой ими ограничений германского милитаризма по Версальскому договору. Демократический Запад позволил Гитлеру в 1935 г. ввести войска в демилитаризованную Рейнскую область, осуществить аншлюс Австрии, и, заключив с ним в 1938 г. Мюнхенское соглашение, отдал ему Чехословакию. Международные корпорации вооружали вермахт и снабжали военную промышленность рейха необходимым сырьем, в то время как СССР мог полагаться только на собственные силы.
Принципиально различны идеологии двух автократий. Идеология гитлеровского рейха сложилась на основе расизма, антисемитизма, крайнего национализма. Идейные источники сталинского тоталитаризма принципиально иные - воплощенные в марксизме идеи классовой борьбы, интернационализма, коммунизма. Их догматизация и дала жизнь государственной идеологии режима.
Тоталитаризмы в СССР и Германии неотделимы от культа вождя. Но скорей берут начало не в рациуме, а в потемках коллективного подсознания, которое у каждого этноса или социума имеет свои генетические коды. И каждый из них, конечно, разделяет ответственность за политику своих кумиров. Но это не дает оснований обелить или очернить тиранов или, что хуже, овульгарить их, т.е. опростить, поставить в общий ряд исторических деятелей, среди которых, впрочем, трудно найти праведников.
стр. 14

История осудила сталинизм. Сегодня течение жизни российского общества все более удаляет нас от него не только по времени, но и по базовым условиям существования. Победа над гитлеризмом стимулировала процесс десталинизации - от "хрущевской оттепели" до постсоветских реформ, - который при всех его огрехах, попятных движениях, особенностях, отличающих его от демократического транзита на Западе, необратимо демократизирует российское общество.
Осталось ли у нас место сталинизму? Конечно, в мифах разного вида, обретающихся - героически - в иллюзиях коммунистов, демонически - в умозрениях либералов, эклектически - в закоулках массового сознания. История расставила все по своим местам. Каждому из ее авторов - государству, режиму, народу - воздалось (или воздастся) по грехам и заслугам. Но тема вины и покаяния не уходит из дискурса. Если немцы отреклись от гитлеризма и покаялись перед другими народами, то за что же каяться нам? Вопрос не праздный. Кому конкретно каяться? Ветеранам войны? Их детям, внукам? За что? За то, что во имя Победы принесли в жертву десятки миллионов соотечественников? За то, что не сдали Москву и Ленинград фашистам? Каяться за Победу? И перед кем?
Нельзя, конечно, отрицать, что после освобождения Восточной Европы от фашизма там под прямым влиянием СССР "народно-демократические революции" обернулись утверждением режимов тоталитаристского толка. И за это одни приглашают, другие приказывают нам каяться. Для них самое существование России представляется смертельной угрозой, что оборачивается безумной попыткой заставить ее народ смириться с состоянием суицидального бытия. Гитлеровцы не стеснялись в выражениях, описывая будущее, предуготованное и нашему, и другим народам реализацией подобной попытки. Нацистский профессор антропологии Абель в дополнениях к плану "Ост" видел решение "русской проблемы" в ходе войны и после нее лишь такими способами: "или уничтожение русского народа, или онемечивание той его части, которая имеет явные признаки нордической расы" [см. Нюрнбергский процесс 1968: 143]. У нацистов была своя - двойная - мораль. Образцовым ее выразителем был главный палач рейха Генрих Гиммлер. В отличие от Гитлера, ревностный поклонник оккультизма и прочих мистических учений, руководитель всех тайных и карательных служб рейха. В речи на совещании группенфюреров СС в Познани 4 октября 1943 г. он говорил: "Живут ли другие народы в довольстве или они подыхают с голоду, интересует меня лишь постольку, поскольку они нужны нам как рабы для нашей культуры; в ином смысле это меня не интересует" [там же: 152].
Фюрер отпускал грехи своим подданным, внушал им, что всю ответственность он берет на себя. В ходе Нюрнбергского процесса над гитлеровцами Герман Геринг на вопрос о том, есть ли у него совесть, ответил: "Нет. Моя совесть - фюрер". Не столь важно, был ли искренен "наци номер два". Существенно то, что миллионы немцев, уверовавшие в Гитлера с сознанием полной безответственности - "фюрер за все в ответе" - и со спокойной совестью - "фюрер заранее всю вину берет на себя" - творили свои злодеяния. Этим во многом объясняются та легкость, с которой гитлеровцы становились убийцами, и та чудовищная жестокость, с которой они относились к народам оккупированных стран.
стр. 15

Покончило ли мировое сообщество с подобными проявлениями "реальной политики"? Повторение прошлого возможно, пока жив нацизм. А он жив, что подтвердила в ноябре 2014 г. резолюция ООН, осуждающая его героизацию. Подавляющее большинство членов Организации одобрило ее. США, Канада и Украина проголосовали против. Государства-члены Евросоюза воздержались. Что тут скажешь... "Реальная политика" продолжает править бал в международных отношениях.
DRANG NACH OSTEN. СОВРЕМЕННЫЙ ПРОЕКТ
Нацисты грезили о тысячелетнем рейхе, воодушевляясь многовековой традицией, запечатленной политикой и идеологией "Натиска на Восток". Истоки "Drang Nach Osten" восходят к X - XIII вв., когда завоевательные походы на земли славянских и прибалтийских народов стали главным направлением политики германского феодального государства. Как и гитлеровское нашествие, они сопровождались истреблением и германизацией коренного населения. При всех перипетиях германо-российских отношений в последующие века эта политика сохраняла свою колониалистскую направленность. Еще раз сошлемся на автора "Майн Кампф": "Приняв решение раздобыть новые земли в Европе, мы могли получить их в общем и целом только за счет России. В этом случае мы должны были, препоясавши чресла, двинуться по той же дороге, по которой некогда шли рыцари наших орденов. Немецкий меч должен был бы завоевать землю немецкому плугу и тем обеспечить хлеб насущный немецкой нации" [Гитлер 1992: 118].
Идеологически "Drang Nach Osten" базировался на шовинизме, идее превосходства над другими народами. Политически, однако, ориентировался на общеевропейскую солидарность. Союзники всегда находились. Со времен тевтонских рыцарей все нашествия на Россию носили интернациональный характер. В войнах Ивана Грозного, Петра Великого, Отечественной войне 1812 г., Крымской войне, Первой и Второй мировых войнах Россия была вынуждена противостоять объединенным силам различных государств континента.
Победа советского народа внесла существенный вклад в послевоенное обновление миропорядка. Процесс демократизации покончил с фашистскими и авторитарными режимами в Европе. Десятки колоний обрели государственную независимость. Авторитетным международным центром влияния на мировую политику стала Организация Объединенных Наций - непосредственный результат сотрудничества стран антигитлеровской коалиции. Сформировались новые субъекты мировой политики - движения неприсоединившихся стран, сторонников мира и других демократических сил.
Вместе с тем победа над фашизмом явилась рубежом новой конфронтации. Ее содержание и масштабы существенно изменились. Возникла социальная составляющая - противоборство капитализма и социализма. С началом холодной войны, образованием НАТО и организации Варшавского договора конфронтация охватила весь мир. Принцип суверенности во внешней политике государств был подчинен союзническим обязательствам. Право следовать ему фактически осталось лишь у двух "сверхдержав" - СССР и США.
Как определить то международное состояние, которое образовалось после условного окончания "холодной войны"? Перед ответом, как водится, следует уточнить понятия. Что вообще означает понятие "война"? Коренится
стр. 16

ли она в природе человека? Имманентна ли она сущности человеческого бытия? Если пока оставить в стороне хрестоматийную формулировку К. фон Клаузевица, то война - это "корень жизни и смерти" [Сунь-цзы], "обычный порядок вещей" (Гераклит), "естественное состояние" (И. Кант). Быть может, это функция, необходимая для благоденствия общества, для того чтобы "нации обрели внутреннее спокойствие" (Г. В. Ф. Гегель)? Или наоборот - социальное зло, искоренение которого возможно лишь после "всемирной победы пролетариата" (классики "научного коммунизма")? Упомянем и саркастический афоризм Дж. Оруэлла "мир - это война, война - это мир". Не забыть и порядком обветшавшую, но все еще задействованную дискурсом концепцию "столкновения" цивилизаций.
Положившись на исторический авторитет авторов этих определений, можно признать обоснованным и обратный смысл формулировки Клаузевица: "Война есть не только политический акт, но и подлинное орудие политики, проведение ее иными средствами" [Клаузевиц 1937: 52]. То есть обернуть ее так: политика есть продолжение войны. Сам Клаузевиц всегда настаивал на приоритете политики, утверждая, что ни в коем случае не следует мыслить "войну как нечто самостоятельное". Но именно такой случай являет собой ситуация, в которой оказался Советский Союз сразу после капитуляции нацистской Германии. На всем протяжении войны действовал параллельный фронт - политический, - по принципу, сформулированному на другой день после нападения Германии на СССР сенатором Г. Трумэном, впоследствии президентом США: "Если мы увидим, что выигрывает Германия, то нам следует помогать России. А если будет выигрывать Россия, то нам следует помогать Германии. И таким образом пусть они убивают как можно больше". Сегодня в Донбасе: украинцы русских, русские украинцев. Антироссийский фронт продолжал действовать на встречах союзников по антигитлеровской коалиции, где согласовывались принципы послевоенной реорганизации мира.
Новую ситуацию прояснил в марте 1946 г. Уинстон Черчилль в Фултоне, где он призвал к созданию англо-американского союза для борьбы с "мировым коммунизмом во главе с Советской Россией". Политика стала продолжением войны, названной "холодной". Это не просто игра словами. Это исторический факт, установленный в многочисленных научных исследованиях. Так, в четырехтомном академическом труде отечественных ученых, посвященном истории двух мировых войн, проводится мысль о том, что они, по существу, явились кампаниями одной мировой войны XX в.; эти войны были разделены двадцатилетним периодом всеобщей конфликтности и нашли свое закономерное продолжение в холодной войне, которую, по логике исследования, можно рассматривать как "третью кампанию" прошлого столетия [см. Мировые войны XX века: 2002]. Один из его авторов военный историк и теоретик генерал армии М А. Гареев отмечает: "В условиях господства идей тотальной войны прямые действия и кровопролитные сражения нередко превращались в самоцель, отодвигая на второй план все другие способы действий. В современных условиях, когда ядерное оружие ограничивает пределы стратегических целей, роль непрямых действий значительно возрастает, требует большой гибкости военного искусства, более полного использования всего разнообразия средств и способов борьбы" [там же: 569].
стр. 17

Военно-технический прогресс замкнул ядерным взрывом над Хиросимой рациональный дискурс вокруг вопроса о соотношении войны и мира в международной политике. За его пределами тотальный страх и фатальная неуверенность в будущем породили эсхатологическое пространство для дискурса мыслей о немыслимом, апокалипсических фантазий эзотериков и фобий политических шизофреников. "Все ликование в мире по поводу победы омрачено страхом, - писал через несколько дней после Хиросимы известный общественный деятель США Норман Казинс. - Это первобытный страх. Страх перед неизвестностью. Страх перед силами, которые человек не может ни контролировать, ни понимать. Это страх перед пропастью иррациональности в его классической форме... 6 августа 1945 г. была открыта новая эра. Когда в тот день парашют с небольшим предметом медленно спускался на землю Японии, в агонии умирал старый век истории человечества и рождался новый" [Казинс 1993: 297].
Военная мысль уперлась в угрозу ракетно-ядерного Армагеддона. Но это не остановило ее активность, которая устремилась в поиски новых, все более изощренных методов экспансионистской стратегии, не суливших тотальное уничтожение жизни на Земле. "Если это понять, - пишет известный британский военный аналитик Б. Г. Лиддел Гарт, - то принцип войны - уничтожение главных вооруженных сил на поле сражения, который ученики Клаузевица считают главным, становится на свое место в ряду других принципов и средств большой стратегии" [Лиддел Гарт 1957: 13].
Холодная война перемежалась многочисленными вооруженными конфликтами, в том числе крупными (корейская, вьетнамская, афганская войны), но ее динамику все же определяли иные средства и методы, позволявшие находить выходы из гибельных для мира кризисов (берлинского, суэцкого, карибского). В этот ряд встраиваются самые различные способы борьбы - дипломатические, экономические, психологические, конфессиональные, пропагандистские, информационные и т.п. Компьютер оцифровал эти способы, ввел их в сетевые структуры мировой политики и экономики, в военно-стратегические планы мировых держав. Возникло поле кибервойны, где полководцами и военными аналитиками, возможно, станут - или уже стали? - программисты и хакеры.
Все это еще более смазало грани между войной и политикой. В понятийном обиходе политологов привился термин "мягкая сила", каковая по разумению многих из них является более эффективной, чем сила жесткая, военная. Их правоту подтверждает послевоенный пример Германии и Японии, переступивших через традиционный милитаризм и ставших влиятельными акторами мировой политики (если, конечно, вывести из контекста военно-политические отношения с НАТО и США). Другой термин - "гибридная война" ("гибридный мир"), - порожденный публицистикой, означает различные комбинации применения названных способов в современных конфликтах - от государственных до конфессиональных. Необъятный арсенал этих способов возник в ходе холодной войны, главные фронты которой проходили не на полях кровопролитных сражений, а в кабинетной тиши.
Еще на заре человеческой цивилизации любой военный стратег, обладающий здравым умом, предпочитал добиться победы без излишнего кровопролития. Китайский полководец и военный теоретик начала V в. до нашей
стр. 18

эры Сунь-цзы в трактате "О военном искусстве" поучал: "Лучшее из лучшего - покорить чужую армию, не сражаясь. Поэтому самая лучшая война - разбить замыслы противника; на следующем месте - разбить его союзы; на следующем месте - разбить его войска. Самое худшее - осаждать крепости" [Сунь-цзы 1972: 205].
Древнекитайский политолог, как и названные авторы, рассматривающий в единстве войну и политику, вероятно, оценил бы как убедительный пример истинности своей теории бескровное воссоединение Крыма с Россией. Но доживи он до нашего времени, при этом, наверное, принял бы во внимание положения Устава ООН, основанные на принципе суверенного равенства всех ее членов, взявших на себя обязательство разрешать свои международные споры мирными средствами, воздерживаться "...в их международных отношениях от угрозы силы или ее применения как против ее территориальной неприкосновенности или политической независимости любого государства, так и каким-либо другим образом, несовместимым с целями Объединенных Наций"1.
Эти принципы, согласованные в феврале 1945 г. на Ялтинской конференции союзников по антигитлеровской коалиции и подтвержденные затем Уставом созданной по их инициативе на конференции в Сан-Франциско ООН, озадачили бы восточного мудреца, да и нынешних политологов, при оценке украинского кризиса. Как справедливо отмечают В. В. Лапкин и В. И. Пантин, "существо" этого кризиса "формального, а фактически - глобального" оценивается по-разному, "порою диаметрально противоположным образом". Это естественно. Крымский процесс миротворчества проделал длинный путь: от Ялты февраля 1945 г. с промежуточными пересадками в 1980-х годах в Рейкьявике и на Мальте, где последний советский вождь безоговорочно сдавал позиции великой державы, до Ялты февраля 2015 г., когда Международная научная конференция под громоздким названием "Ялта 1945: прошлое, настоящее, будущее" к 70-летию встречи "большой тройки" лидеров стран антигитлеровской коалиции зафиксировала неизбежность нового миропорядка.
Украинский кризис породил множество проблем регионального и международного характера. "Среди этих проблем, - пишут цитированные выше аналитики, - особо следует отметить растущую неустойчивость миропорядка и снижающуюся эффективность функционирования международных институтов, падения доверия к ним. Серьезной проблемой становится действенность и непредвзятость международных политико-правовых механизмов регулирования конфликтов, принуждения конфликтующих сторон к диалогу" [Лапкин, Пантин 2014: 69].
Исполненный благими намерениями после разгрома фашизма ялтинский миропорядок рухнул, равно как и его последующие эманации, демократизированные Хельсинскими и многими другими международными и межгосударственными соглашениями. "Вопрос лишь в том, - продолжаем цитировать, - имеет ли демократия отношение ко всей этой вакханалии новаций в мировой политике эпохи 'великих потрясений'? Или же политика 'псевдоуправляемого хаоса' есть воплощение игры по совершенно иным правилам, ожесточенной игры за новый передел мира" [там же: 73]?

1 Устав ООН. 1945. М.: Ст. 2, п. 4.
стр. 19

Изворотливая мысль идеолога без труда разберется в этом хаосе и укажет традиционные способы его преодоления: переговоры, компромисс, согласие. Но как найти и, главное, реализовать консенсусное решение на основе согласования принципов национального самоопределения и нерушимости границ, признанных и зафиксированных международным правом? Быть может, настало время поискать новые подходы? Не стоит ли раздвинуть конъюнктурные, сиюминутные параметры дискурса до исторических измерений? Мировая история - не "политика, опрокинутая в прошлое", по расхожему афоризму, а объективный процесс общественного развития, - продуцирует международную жизнь вопреки правовым принципам и поперек или поверх всякой морали, не считаясь, понятно, с ментальными стереотипами идеологов и политических деятелей, опрокидывающих историю в политику'. Что означает в этом контексте воссоединение Крыма с Россией? Всего лишь один из эпизодов глобальной геополитической катастрофы, вызванной распадом Советского Союза, крахом соцсистемы, взрывами националистического, религиозного и т.п. экстремизмов, дискредитацией ценностей западной демократии. И вдруг этот эпизод - не самый значительный в данном контексте - в считанные недели вновь поставил род людской перед роковой дилеммой "быть или не быть". Кто ответственен за это? Отнюдь не демонические силы, подобные злодеям времен мировой войны, а банальные скудоумные дельцы от политики, ослепленные русофобией, сотворили новый вселенский переполох.
Инициаторы новой восточной политики усмотрели выход из украинского кризиса в традиционном для них - вооруженном - решении проблемы, спровоцировав военный конфликт на Украине. Это все равно, что подарить ядерную бомбу И ГИЛ у, оплодотворенному ближневосточной политикой Запада. Можно, конечно, иначе оценивать западную политику поощрения карательных акций Киева в Донбассе, ужесточения антироссийских санкций и русофобской пропаганды. Но факт остается фактом: России навязываются неприемлемые правила игры. Нынешние фигуранты "реальной политики" ведут себя так, словно они действуют в предвоенные, тридцатые годы прошлого века. Разумеется, все они "миролюбцы", "демократы", "правозащитники". А кто они в действительности? Они обретаются в той реальности, которую А. Шопенгауэр для своего времени определил как "громадный маскарад": "в нем есть рыцари, попы, солдаты, доктора, жрецы, философы - и чего только нет в нем. Но все они не то, чем представляются: все это не более чем маски, под которыми скрываются торгаши" [Шопенгауэр 2001: 164].
Москва отказывается участвовать в западном сценарии. Что, собственно, произошло? Почему Украина стала символом едва ли не более острого и взрывоопасного кризиса в отношениях с Западом, чем Афганистан в конце 1970-х годов, когда туда вошли советские войска? С тех пор минула целая эпоха. Постсоветская Россия отреклась от тоталитаризма и устремилась навстречу демократическому Западу.
Новую Россию приняли снисходительно, как побежденного противника, который безропотно смирился с колоссальными территориальными, геополитическими, репутационными потерями. Страна оказалась в состоянии, в котором, предвидел И. А. Ильин, "отдельные части ее начнут искать спасения в 'бытии о себе', т.е. в расчленении"; этим, разумеется, воспользуются "наши добрые соседи": начнутся всевозможные военные вмешательства под предлогом
стр. 20

"самоограждения", "замирения", "водворения порядка"... организацию наемных сепаратистских банд... создание марионеточных правительств, разжигание и углубление гражданских войн" [Ильин 2006: 88]. Начальные шаги к капитуляции были сделаны еще в годы перестройки и оформились во внешнеполитический курс при первом президенте постсоветской России. От страны было отрезано почти все, что делало ее сверхдержавой: от жизненно необходимых для нее территорий до сегментов оборонных систем вооружений, обеспечивающих стратегический паритет с геополитическим противником.
Что получила Россия взамен кроме лицемерных обещаний, дипломатических улыбок и объятий на официальных встречах в верхах? Продвижение НАТО на восток, односторонний отказ США от договора о сокращении ядерных вооружений, создание в Европе баз ПВО, угрожающих безопасности России, явную и тайную поддержку терроризма и сепаратизма на Северном Кавказе и государственных переворотов антироссийской направленности в бывших советских республиках. Фактически остались нетронутыми все прежние механизмы конфронтации, даже те из них, которые прямо не относятся к военно-стратегическому потенциалу Запада. От постверсальского до постялтинского миропорядка санкционная война не прекращалась вплоть до утвержденного в феврале 2015 г. американским президентом закона о поддержке Украины. Железная традиция.
Почему новая Россия поверила благим обещаниям Запада? Наивных политических руководителей не бывает. Свойства национального характера русских - доверчивость, простодушие или, как говорил Сталин по случаю Победы, "долготерпение народа"? Всякому терпению приходит конец. Идет ли речь о тирании, самодурстве, просто никчемности собственных правителей, об антироссийской агрессивности и вероломстве традиционных противников России или о предательстве и русофобии бывших союзников и "братских стран".
Москва столкнулась с радикальной деформацией германской Ostpolitik. Направленная при канцлере В. Брандте и его преемниках на развитие мирного сотрудничества с Советским Союзом, а затем Российской Федерацией, она к настоящему времени стараниями Ангелы Меркель фактически слилась с курсом США на вытеснение России из клуба мировых держав на обочину мировой политики. Почему эта перемена совпала с превращением объединенной Германии в лидера Европейского союза? Случайное совпадение или закономерность? Пусть над этим вопросом ломают головы любители умозрительных спекуляций.
Каков политический генезис проблемы? Как известно, Сталин возражал против разделения побежденной Германии, предлагая создать на ее месте объединенное нейтральное государство, рассчитывая тем самым укрепить безопасность СССР, не допустить повторения реванша. Союзники по антигитлеровской коалиции воспротивились этому, преследуя противоположную цель. Но как только этой цели стала соответствовать внешняя политика М. Горбачева, они приняли как подарок судьбы - с некоторым недоумением и не без опаски - его предложение о слиянии ГДР и ФРГ. Не такой ли поворот событий представлялся И. Ильину, предсказавшему возможность того, что "постбольшевистский хаос" и попустительство западных держав откроют для Германии путь, который "спишет со счета" Вторую мировую войну, и на ко-
стр. 21

тором "самостийная Украина" только и может быть "трамплином", ведущим немцев к мировому водительству" [Ильин 2006: 87, 91]?
А к чему ведет программа "Восточного партнерства", принятая на пражском саммите Европейского союза в мае 2009 г.? В качестве "восточного измерения" европейской политики она предполагает утверждение общности интересов и единства ценностей в сотрудничестве ЕС с Украиной, Беларусью, Молдовой, Грузией, Арменией и Азербайджаном. Ее реализация основывается на четырех политических платформах: демократизация, экономическая интеграция, энергетическая безопасность, контакты между людьми. Характерно, что программа была принята под влиянием военных событий 2008 г. в Грузии и фактически означала вестернизацию значительной части постсоветского пространства и политическое отчуждение, если не противопоставление, ее России. Украинский кризис довершил интернационализацию нового издания восточной политики Запада. "Drang Nacht Osten" модернизировался, обрел новые формы.
ИМПЕРАТИВЫ РОССИЙСКОЙ СУВЕРЕННОСТИ
Времена, однако, изменились. В годы стратегического равновесия сил страна с уверенностью отстаивала свои державные интересы. В состоянии ли Россия делать это сегодня, когда она экономически много слабее своих конкурентов, лишена надежных союзников, когда державы НАТО у порога и готовы переступить через украинские границы? Во всяком случае, Москва приняла вызов. Именно так восприняли на Западе речь президента В. В. Путина в Мюнхене в 2007 г., в которой он, отмежевываясь от великодержавных амбиций, подчеркнул, что Россия настаивает всего лишь на соблюдении западными партнерами фундаментальных принципов международного права - суверенитета, независимости, равноправия, взаимного доверия. Вот, собственно, к чему стремится Россия.
От Ялты до Ялты. От Мюнхена февраля 1938 г., когда западные "миротворцы" фактически одобрили гитлеровский экспансионизм, до Мюнхена февраля 2015 г., где на Международной конференции по безопасности министр иностранных дел РФ СВ. Лавров отметил "опасный самообман" нынешних западных миролюбцев, ослепленных "иллюзиями и убеждениями победителей в холодной войне". Вслед за Мюнхеном тайные переговоры. Мрачное закулисье международного дискурса - раздолье для конспирологов. Мистика места и времени. История с географией. Европа от Парижа до Урала и далее до Камчатки, а на Запад от Лондона до Брайтон-Бич. Ялтинская тройка и нормандская четверка. Топонимика и нумерология. Города и годы. Квадратура круга. Бесконечный тупик. Где выход?
Минские соглашения открыли возможность разрешения кризиса. Она, однако, далека от реализации. Каковы причины? Местечковые интриги киевских политиков и олигархов? Происки США, НАТО и ЕС? Или, как уверяет западная пропаганда, "аннексионистская политика" Москвы? Все это частности в контексте радикальных социально-экономических и геополитических перемен, вызванных крушением СССР, мировой системы социализма, да и всего миропорядка времен холодной войны. А по сути?
У постсоветской правящей элиты России не достало трезвого ума, чтобы адекватно оценить последствия этих перемен, и твердой воли, чтобы соот-
стр. 22

ветственно отреагировать на них. И, конечно, свою роль сыграла всеобщая эйфория освобождения от тоталитаризма. Коммунистические иллюзии сменились иллюзиями демократическими. Реальности первых постсоветских лет притушили эйфорию [см. Оганисьян 2015]. Историк А. А. Стербалова в сборнике, посвященном 50-летию Победы, писала: "Замена на пьедестале власти идеи несостоявшейся демократии идеей державности падает на благодатную почву: часть общества воспринимает ее как попытку желанного возврата к прошлому, другая часть - в качестве способа наведения порядка, установления власти 'сильной руки'" [Стербалова 1995: 58].
Антироссийская политика Запада стала императивом закрепления в ходе украинского кризиса идеи державности в парадигме российской суверенности на уровнях официальной идеологии и массового сознания. Лидеры западных стран слишком легкомысленно отнеслись к своему триумфу в "холодной войне", не оценив объективно его последствия. Похоже, они утратили навыки исторического, а значит и стратегического мышления, в чем нельзя отказать именитым политикам и советологам минувшей эпохи.
Холодная война заморозила огромный массив веками скапливавшихся в СССР и Восточной Европе политических и межэтнических противоречий, национальных амбиций, взаимных обид, несостоявшихся надежд, неоправдавшихся иллюзий. Вся эта гремучая смесь, высвобожденная распадом СССР, структур Варшавского договора и Совета экономической взаимопомощи, вызвала лавину социальных, политических, межэтнических конфликтов на посткоммунистическом пространстве. Некоторые из них вернулись в латентное состояние (Карабах, Приднестровье, Абхазия, Южная Осетия). Десятилетиями назревавший украинский кризис разразился гражданской войной и расколом страны, обнаружив отчетливый след восточной политики Запада.
Недальновидно игнорировать тысячелетнюю историю великой державы, народ которой хранит память не только о победе в Великой отечественной войне. Связь времен в его сознании не распалась с распадом империи. Как показывают социологические опросы, Крым для него - своя территория, как Тамбовская или Ростовская области. Севастополь для него столь же свят, как и Сталинград, Бородино, Куликовское поле. Не возвышаясь далее до сакральных и метафизических объяснений позиции России в украинском вопросе, отметим неотвратимое: Россия не могла не поддержать просьбу крымчан о воссоединении, высказанную почти единогласно на референдуме, не откликнуться на призыв о помощи восставших против карателей регионов Украины.
Такова Россия. По И. А. Ильину, "Россия есть не случайное нагромождение территорий и племен и не искусственно слаженный 'механизм' 'областей', но живой, исторически выросший и культурно оправдавшийся ОРГАНИЗМ, не подлежащий произвольному расчленению. Этот организм есть географическое единство, части которого связаны хозяйственным взаимопитанием: этот организм есть духовное, языковое и культурное единство, исторически связавшее русский народ с национально-младшими братьями духовным взаимопитанием; он есть государственное и стратегическое единство, доказавшее миру свою волю и свою способность к самообороне; он есть лучший оплот европейско-азиатского, а потому и вселенского мира и равновесия. Расчленение его явилось бы
стр. 23

невиданной еще в истории политической авантюрой, гибельные последствия которой человечество понесло бы на долгие времена" [Ильин 2006: 78 - 79].
Таковы императивы российского суверенитета. Именно с такой державой придется и впредь иметь дело остальному миру.
Российская история далека от идиллии. Она во многих своих периодах трагична, наполнена кровавыми событиями, войнами. Она отмечена не только громкими победами и завоеваниями, но и гибельными поражениями. Века ордынского господства оторвали Россию от Европы. Минуло 400 лет, как поляки овладели московским Кремлем, два столетия с тех пор, как "Москва, спаленная пожаром, французам отдана" была. В конце 1941 г. гитлеровцы стучались в ее ворота. Ценой запредельных усилий и жертв держава всегда восставала из праха.
* * *
9 мая 1945 года. Победа. Окончательна и безоговорочна. Но сегодня страна вновь оказалась в ситуации самообороны. Россия в связи с особенностями исторического бытия ее народов, геополитическими условиями в отношениях с другими странами была вынуждена то и дело реализовывать свои потенции силы, оставляя невостребованными Западом никак не меньшие возможности миролюбия. Напомним относительно близкое прошлое. Политика мирного сосуществования и разрядки, международное движение сторонников мира, Хельсинские соглашения, советско-американские договоренности о сокращении ракетно-ядерных вооружений - исторические явления, сыгравшие ключевую роль в сохранении послевоенного мира, были бы невозможны вне инициативного участия Советского Союза. Точно так же, как и теперь немыслим справедливый и прочный миропорядок без учета национальных интересов и международной роли России.
Афанасьев Ю. Н. 2015. Послушное большинство как основа путинской России. - Эхо Москвы. Доступ: http://www.echo.msk.ru/programs/year2015/1514266-echo//q.html (проверено 13.04.2015)
Барбюс А. 1936. Сталин. Человек, через которого раскрывается новый мир. М.: Художественная литература. 355 с.
Вторая мировая война. Дискуссии. Основные тенденции. Результаты исследований. 1997. М.: Весь Мир. 704 с.
Гитлер А. 1992. Моя борьба. М.: ИТФ "Т-Око". 587 с.
Другая война. 1939 - 1945. 1996. М: РГГУ. 490 с.
Ильин И. А. 2006. О русском национализме. Сб. ст. М.: Российский Фонд Культуры. 160 с.
История и сталинизм. 1991. М.: Политиздат. 448 с.
Казинс Н. 1993. Что-то устарело в нас. - Мир / Peace: альтернативы войне от античности до конца второй мировой войны (отв. ред. Чэтфилд Ч., Илюхина Р. М.). М.: Наука. 349 с.
Клаузевиц К. О. 1937. О войне. Т. I. М.: Госвоениздат. 440 с.
Лапкин В. В., Пантин В. И. 2014. Кризис украинской государственности: политико-правовой, ценностный и геоэкономический аспекты. - Полис. Политические исследования. N 5. С. 68 - 89.
Лиддел Гарт Б. Х. 1957. Стратегия непрямых действий. М.: Иностранная литература. 534 с.
стр. 24

Мировые войны XX века. 2002. М.: Наука. 581 с.
Новая философская энциклопедия. 2010. Т. I. М.: Мысль. 744 с.
Нюрнбергский процесс. 1968. Т. 3. М.: Юридическая литература. 645 с.
Оганисьян Ю. С. 2015. Социализм как первая стадия капитализма. Опыт постсоветской России. М.: Современная экономика и право. 340 с.
Ранкур-Лаферриер Д. 1996. Психика Сталина: психоаналитическое исследование. Пер. с англ. М.; Прогресс-Академия. 240 с.
Сталин И. В. 1951. О Великой Отечественной войне Советского Союза. М.: Политиздат. 207 с.
Стербалова А. А. 1995. Идея российской державности в прошлом и настоящем. - 50лет спустя. Уроки войны и современность. М.: ИСП РАН. 119 с.
Сунь-цзы. 1972. О военном искусстве. - Древнекитайская философия. Собрание в двух томах. Т. I. М.: Мысль. 363 с.
Хильгрубер А. 1997. Итоги второй мировой войны. - Вторая мировая война. Дискуссии. Основные тенденции. Результаты исследований. М.: Весь Мир. 1997. С. 140 - 159.
Цительманн Р. 1997. К обосновании мирового "жизненного пространства" в мировоззрении Гитлера. - Вторая мировая война. Дискуссии. Основные тенденции. Результаты исследований. М.: Весь Мир. 1997. С. 432 - 445.
Шопенгауэр А. 2001. Собрание сочинений в 6томах. Т. 5. М.: Республика. 526 с.
Юбершёр Герд Р. 1997. "Пакт с сатаной ради изгнания дьявола". - Вторая мировая война. Дискуссии. Основные тенденции. Результаты исследований. М.: Весь Мир. 1997. С. 446 - 458.
Churchill W.
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·стр. 25

References
Afanasyev Yu.N. Obedient Majority as the Basis of Putin's Russia. - Ekho Moskvy. 2015. URL: http://www.echo.msk.ru/programs/year2015/1514266-echo//q.html (accessed 13.04.2015)
Barbusse A. Stalin. Chelovek, cherez kotorogo raskryvaetsja
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·chopenhauer A. Sobranie sochinenii v 6 tomakh. T. 5 Works in 6 volumes. Vol. 5]. Moscow: Respublica. 2001.526 р.
Stalin 1. O velikoi Otechestvennoi voine Sovetskogo Soyuza [On the Great Patriotic War of the Soviet Union]. Moscow: Politizdat. 1951. 207 p.
S
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·стр. 26




Заглавие статьи
НОВЫЙ МИРОВОЙ ПОРЯДОК: ОТ БИПОЛЯРНОСТИ К МНОГОПОЛЮСНОСТИ

Автор(ы)
Н. А. Симония, А. В. Торкунов

Источник
ПОЛИС. Политические исследования,  № 3, 2015, C. 27-37

Рубрика
История далекая и близкая

Место издания
Москва, Российская Федерация

Объем
38.9 Kbytes

Количество слов
5109




НОВЫЙ МИРОВОЙ ПОРЯДОК: ОТ БИПОЛЯРНОСТИ К МНОГОПОЛЮСНОСТИ
Автор: Н. А. Симония, А. В. Торкунов
DOI: 10.17976/jpps/2015.03.03
СИМОНИЯ Нодари Александрович, доктор исторических наук, доктор политических наук, академик РАН, профессор МГИМО (У) МИД России; ТОРКУНОВ Анатолий Васильевич, доктор политических наук, академик РАН, ректор МГИМО (У) МИД России. Для связи с авторами: [email protected]
Статья поступила в редакцию: 23.02.2015. Принята к печати: 30.03.2015
Аннотация. В поле внимания авторов находятся международные политические процессы, протекающие после окончания Второй мировой войны. Показано, что современный мир находится в состоянии перехода к многополюсному миропорядку, фундаментом которого выступают наличные компоненты, оставшиеся от эпохи биполярности. Проанализирован феномен "сверхдержавного лидерства" и его трансформации на рубеже 1980 - 1990-х годов, нисхождения, порою мучительного, сверхдержав в ряды "обыкновенных" великих держав, поиска базиса для выстраивания отношений между ними на равноправной основе. Отмечены симптомы смещения глобального центра силы и влияния в XXI в. - от США к КНР. Дана оценка развитию российско-американских отношений, а также претензиям Европейского союза на роль еще одного крупного и влиятельного центра в рамках будущей многополюсности.
Ключевые слова: Россия; США; ЕС; Китай; Ближний Восток; АТР; внешняя политика; мировой порядок; биполярность; кризисы.
После развала биполярной структуры среди экспертов и политиков мира (в том числе российских) развернулась полемика о новом мировом порядке. Спорили в основном о том, будет ли он "однополюсным", "многополюсным", или же в некоем новом составе возродится биполярность. К сожалению, эта дискуссия отличалась скоропалительностью и поверхностностью. Между тем, актуальность и многоаспектность этого вопроса требует его фундаментального анализа с участием как политологов, так и историков, философов, политэкономов, социологов и даже демографов, дабы избежать поверхностных суждений в рамках анализа одних лишь текущих международных отношений или субъективных внешнеполитических концепций. Важно помнить, что биполярность возникла не в один день, а складывалась на протяжении целого исторического этапа; ее конец также стал итогом длительного диалектического процесса развития противоречий, характерных для этой модели миропорядка. Новый мировой порядок также не возникает непосредственно с распадом старого: нам предстоит долгий (по меньшей мере, на несколько десятилетий) переходный период, в течение которого будет идти его формирование на базе наличных компонентов, "строительных материалов", оставшихся человечеству от прошлого периода истории. С их краткого аналитического описания и следует начать исследование.
ВОЗМОЖЕН ЛИ ОДНОПОЛЯРНЫЙ МИРОВОЙ ПОРЯДОК?
Некоторые эксперты и чиновники (особенно в США) полагают, что он уже сформирован и требует лишь некоторой "шлифовки". Они руководствуются простой арифметической методикой: в период биполярности существовали две сверхдержавы; исчезновение одной из них означало переход к однополюсности. Между тем, мы можем пока с уверенностью констатировать лишь факт
стр. 27

сохранения одной из компонент биполярности, которая с исчезновением противовеса утратила объективную основу существования.
В эпоху биполярности США и СССР действительно были сверхдержавами. Главное отличие сверхдержавы от великой державы заключается в том, что в условиях противостояния "двух лагерей", больших групп государств, каждая из сверхдержав исполняет роль лидера и гегемона, ведущего за собой свою группу и несущего главную ответственность за ее безопасность. Само признание (более или менее добровольное) за каким-либо государством сверхдержавного лидерства обусловлено именно опасностью, исходящей от противостоящей группы во главе с другой сверхдержавой. По этой причине с исчезновением ситуации биполярной идеологической (и связанной с ней военно-политической) конфронтации исчезает и базис для сверхдержавной функции. Так, начиная с 1990-х годов, перед США встала поистине историческая задача: трансформироваться из сверхдержавы в "обычную великую державу", пусть даже первую среди равных (в кругу "своих"). Более того, учитывая, что к этому времени в США впервые в мире возник и начал быстро развиваться постиндустриальный информационно-технологический (ИТ, Ай-Ти, IT) уклад, США могли бы, и, не прибегая к традиционным (но излюбленным) военно-политическим механизмам, взойти на пьедестал единственного мирового лидера (по крайней мере, в его англо-саксонском спектре, а возможно, и за его рамками).
Наиболее проницательные представители американской интеллектуальной элиты, озабоченные картиной явного упадка привлекательности и влияния США за рубежом, сокращением их удельного веса в мировом валовом продукте, огромной задолженностью (крупнейшей в мире), многочисленными и, как правило, неудачными вооруженными вмешательствами в зарубежных странах (большей частью без санкций СБ ООН), не прибавлявшими престижа США, неоднократно выступали с рецептами упрочения их мирового лидерства. Среди них выдающееся место по праву занимает известный политолог, профессор Гарвардского университета Джозеф Най, автор внешнеполитической концепции "мягкой силы". В связи с публикацией своей новой книги "Наступил ли конец Американского века?" ("Is the American Century Over?"), Най дал краткое интервью журналу Time, в котором на соответствующий вопрос уверенно ответил: "Не так скоро" ("Not so fast")1. Най верит в превосходство американской геополитики, угрозу которой представляют не Китай, Индия или Россия, а сама Америка. С военной точки зрения, у США все в порядке - это "глобальный бегемот", тратящий на вооружение в четыре раза больше, чем Китай, который находится на втором месте по этому показателю. Более того, военный бюджет США превышает совокупные военные расходы следующих за ними в рейтинге восьми стран2. По ВВП Китай уже

1 Walsh B. 2015. The American Century Isn't Over. - Time. 12.03. URL: http://time.com/3741856/the-american-century-isnt-over/ (accessed 30.03.2015).
2 Financial Times опубликовала следующие цифры: за последние пять лет китайский экспорт вооружений вырос на 143%, но в совокупных мировых продажах вооружений экспорт из США в этот же период составил 31%, из России - 27%, а из Китая - всего 5%. В 2015 г. расходы на военный бюджет Пекина вырастут на 10%. Но США беспокоит концентрация экспорта Китая в азиатские страны: в Пакистан за пять лет ушло 41 % китайского экспорта вооружений, еще 28% пришлось на Бангладеш и Мьянму. См. Clover C. 2015. Chinese arms sales surge 143% in 5 years. - Financial Times. 16.03. URL: http://www.ft.com/intl/cms/s/0/52eb31a4-cb99-11e4-aeb5-00144feab7de.html#axzz3Vrc9AL TW(accessed 30.03.2015).
стр. 28

практически превзошел США; однако, отмечает Най, почти половина из 500 крупнейших международных корпораций принадлежат американским гражданам, а из топ-25 глобальных брендов 19 - американские. Ключевым же, по его мнению, является то, что США продолжат занимать доминирующее положение в мире благодаря отсутствию "жизнеспособного противника": ЕС "слишком фрагментарен", Япония "стара", Россия "коррумпирована", Индия "бедна", а Бразилия "малопроизводительна". Влияние Китая на мировой арене будет возрастать, но и он сталкивается с серьезными внутренними вызовами, которые могут стать причиной "схождения с рельсов". Так, КНР не хватает "ингредиента", который делает Америку уникальной страной - открытости для иммиграции. Перспектива утраты США этой своей уникальной черты и перехода к изоляционизму очень беспокоят Ная. Если политический изоляционизм станет постоянной чертой американской внешней политики и рост имущественного неравенства продолжится, это создаст угрозу доминирующему положению Америки в мире. Конечно, добавляет он, США не безгрешны. Так, крупными ошибками стали вторжение в Ирак и непреклонная позиция по проблеме изменения климата. Но трудно представить себе, что мир станет лучше, если им будут править В. Путин или Си Цзиньпин, заключает профессор.
Можно, конечно, согласиться с Наем, что главная угроза Америке - в ней самой, но не совсем по тем причинам, о которых он говорил. Мир движется сегодня от биполярности не к однополюсной сверхдержавности, а к многополюсному миропорядку, в котором не будет места государствам с мессианской идеологией. По неясной причине Най упомянул лишь Ирак; вспомни же он о Вьетнаме, Афганистане, Сирии, Ливии и Йемене, то понял бы всю наивность опасений американского изоляционизма: в современном мире трудно найти страну, не входящую в сферу "национальных интересов США".
Между тем, вскоре после выхода интервью с Наем его анализ по Китаю подвергся серьезному испытанию. Отсутствие у КНР упомянутого уникального американского фактора не помешало ему на региональном уровне нанести чувствительный удар по Вашингтону, а заодно и по контролируемым им в известной мере Всемирному банку и Азиатскому банку развития. Когда в 2013 г. Китай объявил о намерении основать в Шанхае Азиатский банк инфраструктурных инвестиций (Asian Infrastructure Investment Bank), Вашингтон выступил против и настоятельно рекомендовал своим союзникам как в Азии, так и в Европе не поддерживать эту инициативу. Тогда союзники послушались. Но после того как в начале 2015 г. уже 26 стран - главным образом Азии и Ближнего Востока - присоединились к проекту АИИБ, первой в Европе не выдержала Великобритания, выразив желание принять участие в работе Банка. Незамедлительно последовала цепная реакция - к организации присоединились Франция, Германия и Италия, а поначалу отказавшиеся Австралия и Южная Корея вступили в переговоры с Китаем об условиях участия. Известный обозреватель газеты Financial Times Гидеон Рахман охарактеризовал эти события следующим образом: вступив в противоборство и проиграв Китаю, Вашингтон ненамеренно послал миру сигнал о смещении центра силы и влияния в XXI в.3

3 Rachman G. 2015. China's money magnet pulls in US allies. - Financial Times. 16.03. URL: http://www. ft.com/intl/cms/s/0/cd466ddc-cbc7-11e4-aeb5-00144feab7de.html#axzz3Vrc9ALTW (accessed 30.03.2015).
стр. 29

Исторический опыт всех великих империй свидетельствует, что их политическим элитам психологически крайне трудно преодолеть "синдром сверхдержавности". Ни президент Буш, ни президент Обама не проявили сколько-нибудь заметных признаков готовности прислушиваться к трезвым и разумным советам ряда экспертов. Создается впечатление, что в результате длительного и безоглядного восхваления якобы непревзойденной мощи США все администрации Соединенных Штатов и впрямь поверили, что силовая политика и есть панацея для решения всех действительных и мнимых проблем, стоящих перед страной. Почти все президенты Штатов открыто и самозабвенно говорили в своих многочисленных выступлениях о практически мессианском предназначении мирового лидерства Америки.
Но есть в США и эксперты, которые время от времени опускают президентов своей страны на грешную землю. В конце прошлого года один из них, известный политолог Джордж Фридман, глава частного аналитического агентства Stratfor, которое часто называют "теневым ЦРУ", посетил Москву, где дал интервью газете "Коммерсантъ". По его словам, подлинная мотивация действий США на внешнеполитической арене заключается в том, чтобы не дать никакой другой державе сосредоточить в своих руках слишком много власти. Для этого США не останавливаются даже перед неприкрытой поддержкой государственного переворота, как это произошло на Украине4, использовав политический кризис в этой стране для "сдерживания российской экспансии", а заодно для получения возможности "построить" европейцев. В сущности, Фридман признал, что, вмешиваясь в украинские дела, администрация США хотела "убить одним выстрелом двух зайцев": изолировать и ослабить Россию (и это в эпоху глобализации!) и удержать в узде главного экономического конкурента - Европу, тем самым блокировав формирование нового полицентрического миропорядка.
Как тут не вспомнить слова Ф. Энгельса о вариантах воздействия власти на объективные процессы развития стран, которое может быть, по его мнению, троякого рода: "Она может действовать в том же направлении - тогда развитие идет быстрее; она может действовать против экономического развития - тогда в настоящее время у каждого крупного народа она терпит крах через известный промежуток времени; или она может ставить экономическому развитию в определенных направлениях преграды и толкать его в других направлениях. Этот случай сводится, в конце концов, к одному из предыдущих" [Маркс, Энгельс 1965: 417]. Сегодня кажется, что власти США с упорством, достойным лучшего применения, предпочитают придерживаться второго варианта.
СУЩЕСТВУЕТ ЛИ МНОГОПОЛЮСНЫЙ МИР?
"Многополюсный миропорядок" - это, безусловно, уже не концепция, а объективная историческая реальность, формирование которой идет и будет продолжаться в течение длительного переходного периода. Предпосылки этого перехода возникли еще "под шатром" биполярности. Обе сверхдержавы стремились вовлечь в свои лагеря освобождающиеся от колониальной

4 "Интересы РФ и США в отношении Украины несовместимы друг с другом". - Коммерсантъ. 19.12.2014. Доступ: http://www.kommersant.ru/doc/2636177 (проверено 30.03.2015).
стр. 30

и полуколониальной зависимости страны. США действовали как кнутом, так и пряником. С одной стороны, использовался механизм официальной помощи развитию, в результате многолетнего действия которого большинство развивающихся стран попали в финансовую зависимость от Запада (выплаты по основному займу плюс проценты стали намного превышать вновь получаемые средства). С другой стороны, Штаты опутали страны и регионы со стратегически важными ресурсами полезных ископаемых своими военными базами, попытались втянуть "ключевые" развивающиеся страны в военно-политические организации под своей эгидой: MEDO - Middle-East Defense Organization; Baghdad Pact; CENTO - Central Treaty Organization; SEATO - South-East Asia Treaty Organization; АЗПАК и т.п.5 На ключевых маршрутах доставки ценных ресурсов на Запад США выставили свои военно-морские силы (5-й флот в зоне Персидского залива, 7-й флот в Юго-Восточной и Северо-Восточной Азии).
После Второй мировой войны предметом особой заботы Вашингтона было установление контроля над нефтяными ресурсами в развивающихся странах. У США имелись и собственные нефтяные ресурсы, которыми они по ленд-лизу обеспечивали во время войны своих союзников (особенно Великобританию). Но президент Рузвельт был обеспокоен проблемой энергетической безопасности в будущем. Еще в 1943 - 1944 гг. он обсуждал вопросы консервации собственной нефти на случай третьей мировой войны с министром внутренних дел Гарольдом Икесом. Рузвельт поручил ему переговорить с Великобританией о необходимости освоения после войны ресурсов Ближнего Востока, что вызвало беспокойство Черчилля. Дабы успокоить его, на встрече с послом Великобритании Рузвельт показал ему схему раздела Ближнего Востока. "Персидская нефть - ваша, - сказал он послу. - Нефть Ирака и Кувейта мы поделим. Что касается нефти Саудовской Аравии, то она наша" [Ергин 2001: 397 - 398, 403 - 404]6. По сути, Рузвельт и Икес заложили фундамент системы доминирования на мировом нефтяном рынке в течение более четверти века после окончания мировой войны англо-саксонской группы корпораций, получившей название "семи сестер" (Exxon, Mobil, Chevron, Gulf, Texaco, BP, Royal Dutch/Shell). В последующем "сестры" вовлеклись в процессы слияний и поглощений, "семерка" превратилась в "четверку" - ExxonMobil, Chevron, BP и Shell. В тот период нефть продавалась на основе "справочной цены", установленной Техасской железнодорожной комиссией примерно на уровне двух долларов США, что во многом обусловило комфортные условия общего экономического развития Америки и ряда европейских стран. Это "благополучие" закончилось после "нефтяного шока" 1973 г., когда даже ближайший союзник Вашингтона, король Саудовской Аравии, объявил мораторий на экспорт нефти в США и Голландию за поддержку оружием Тель-Авива в очередной арабо-израильской войне. С тех пор "дремавшая" ОПЕК получила второе дыхание и порушила механизм "справочной цены".

5 Впрочем, все эти организации канули в прошлое - молодые политологи не имеют теперь даже представления о них.
6 Не случайно сразу после знаменитой Ялтинской конференции (февраль 1945 г.) с участием лидеров трех стран - СССР. США и Великобритании, - Рузвельт вылетел с визитом к королю Саудовской Аравии Ибн Сауду.
стр. 31

Естественно, в период биполярности Советский Союз также стремился объединить некоторую часть развивающихся государств в группу так наз. стран социалистической ориентации. Но формационный уровень этой группы в целом не дотягивал даже до раннекапиталистического развития, а ресурсы СССР были ограничены противоборством с западными странами.
Конечно, в период биполярности ни одна из развивающихся стран, даже самых крупных, не могла в одиночку бросить реальный вызов США и их союзникам. Большинство из них были поглощены внутренними проблемами и конфликтами, противоречия национально-государственного строительства вели порою к прямым вооруженным столкновениям; однако, пока сверхдержавы выясняли свои отношения в рамках биполярной структуры, в мире медленно, но неуклонно накапливались элементы или, образно говоря, "строительный материал" для будущего многополюсного мира. Так, с начала 1960-х годов лидеры ряда "прогрессивных" стран (Индии, Югославии, Египта, Индонезии, Цейлона) стали разделять идею неучастия в военно-политических блоках, из которой выросло Движение неприсоединения, быстро набравшее силу (к началу 1990-х годов численность стран-участников перевалила за сотню). Другим проявлением этой тенденции стал регионализм, но безучастия западных "покровителей" (АСЕАН, Меркосур и др.). Это движение в итоге послужило средством и ступенькой для постепенного вовлечения стран-участниц в процесс глобализации.
С развалом биполярности начался этап интенсификации становления многополярного мира. Процесс этот отличается неравномерностью: с одной стороны, по темпам и последовательности накопления потенциала конфликтности между будущими полюсами, с другой - по созданию различных структур развития - социально-экономического, военно-политического, демографического - внутри таких полюсов. Так, в ряде государств Азии возник феномен "экономического чуда". За Японией последовала Южная Корея, в следующий эшелон вошли некоторые страны Юго-Восточной Азии (Сингапур, Малайзия, Таиланд, подтягивается Индонезия). Наконец, Китай "очнулся" от потрясений маоистских экспериментов; продуманные и последовательные реформы, начатые Дэн Сяопином, вывели страну на траекторию четвертьвекового непрерывного роста ВВП. Создание современных вооруженных сил, впечатляющие успехи во внешней торговле (в том числе с США, Японией, Южной Кореей и многими другими странами), стремительный рост зарубежных инвестиций, крупнейшие инвалютные резервы (включая американские казначейские бонды) - все это и многое другое говорит о том, что Китай твердо стоит на пути превращения в один из крупнейших центров многополюсного мира. Некоторые эксперты в связи с этим сделали вывод о новом биполярном мировом порядке, формируемом США и КНР. Известно, что ряд высокопоставленных американских чиновников разделяет эту точку зрения, и Китаю делались даже предложения по созданию "дуумвирата". Но мудрое китайское руководство, имея перед глазами опыт взаимоотношений и с ЕС, и с Россией, дипломатично отклонило это предложение. Лидер КНР Си Цзиньпин выступил с "новой концепцией партнерства", в рамках которой Китай позиционируется как "крупная развивающаяся страна" [Виноградов 2014: 51; Давыдов 2014: 71]. Китайское руководство осуждает стремление Вашингтона "сковать" КНР цепью двусторонних соглашений
стр. 32

с соседними странами под лозунгом "США возвращаются в АТР" (хотя они никогда и не уходили из этого региона). Сегодня Б. Обама активно формирует Транс-Тихоокеанское партнерство, состоящее из 12 стран (естественно, без участия России). В ноябре 2014 г., перед началом саммита АТЭС в Пекине, он собрал в посольстве США лидеров этих стран. Позднее председатель КНР Си Цзиньпин выступил на форуме с предложением о формировании Азиатско-Тихоокеанской зоны свободной торговли. Этот проект предусматривает активное участие России. В свою очередь, В. Путин высказался за то, чтобы страны АТР не разделялись на конкурирующие между собой объединения7.
Отметим, что некоторые эксперты, оперируя общими статистическими показателями упомянутых успехов Китая и в преддверии достижения и превышения им показателя ВВП США, заговорили о смене мирового лидерства. Нам уже приходилось подробно высказываться по этому вопросу [Симония, Торкунов 2013:67 - 82], поэтому здесь мы коротко резюмируем основные положения.
Показатель ВВП (даже более детальный - на душу населения) ничего не говорит нам о его структуре и качестве. В Китае огромная доля ВВП имеет источником индустриальный сектор. Степень урбанизации страны еще не очень высока: городское население составляет 51%, существует большой разрыв подушевых доходов с населением в сельской местности. Отдельные элементы все еще не оформившегося IT-сектора представлены либо филиалами крупных международных корпораций, либо гонконгскими и тайваньскими фирмами (например, производителями чипов), либо совместными предприятиями с иностранным капиталом. Таким образом, в формационном отношении Китай еще долго будет развиваться по модели "догоняющей страны".
Руководители КНР не питают иллюзий по этому поводу: они сознательно не желают втягиваться в гонку за "сверхдержавный статус", который весьма обременителен для страны и в конечном итоге малопродуктивен, особенно в современных условиях. Поэтому они предпочитают придерживаться стратегического партнерства со всеми великими державами.
Что касается России, то после развала СССР она потеряла целое десятилетие в ходе инициированного Ельциным процесса "разбрасывания камней" ("берите столько суверенитета, сколько сможете проглотить"8), чуть не приведшего к развалу теперь уже самой России, и еще больше - в связи с хищническим и паразитическим разгулом быстро сформировавшегося бюрократического капитала. В этот период в страну нахлынули эксперты из США, отдававшие указания даже на правительственном уровне. Некоторые из них, пользуясь инсайдерской информацией, участвовали в прибыльном бизнесе. Итог оказался весьма печальным: экономический потенциал России сократился вдвое (и это в мирное время!), и в условиях нарастающей коррупции страна, искусно направляемая международными финансовыми организациями, пришла в 1998 г. к дефолту.
В 2000-е годы России пришлось заняться "собиранием камней" и нейтрализацией засилья олигархов (что на Западе и некоторыми российскими либералами было расценено как "возвращение к сталинизму"). Первое время (особенно

7 Колесников А. 2014. 12 друзей Пасифик Оушена. - Коммерсантъ, 12.11. Доступ: http://www. kommersant.ru/doc/2608409 (проверено 30.03.2015).
8 Известия, 08.08.1990.
стр. 33

после терактов 11 сентября 2001 г. в США) российское руководство проводило дружелюбную внешнюю политику по отношению к Западу, надеясь установить с ним реальное стратегическое партнерство. На деле же Запад, особенно США, отнюдь не имел таких намерений, лицемерно прикрываясь соответствующей фразеологией. Такая позиция России была ошибочно принята за слабость; ее решили "дожать", продвигая НАТО все ближе к границам России, пытаясь изолировать ее от ближайших соседей. Однако ошибка Вашингтона и его союзников заключалась в недооценке готовности российского руководства откровенно и действенно противостоять их геополитическому натиску. Когда, наконец, администрация США и некоторые ее европейские союзники осознали этот крупный просчет, у них сдали нервы, и Вашингтон взялся за излюбленное геополитическое оружие - санкции. Схема применения этого механизма достаточно примитивна: против страны предпринимается акция, нацеленная на возбуждение у ее руководства отрицательной реакции, затем в ответ на эту реакцию выдвигается искусственное "обвинение", которое мгновенно подхватывается и тиражируется в западных СМИ; в конце концов, происходит смена (или свержение) руководства. В случае же с Россией Вашингтон проявил самонадеянность: в условиях современной глобализации этот механизм не сработал против такой крупной и достаточно сильной страны, какой является сегодня Россия. Нельзя, конечно, отрицать, что из-за каскада санкций ей пришлось пересмотреть некоторые инвестиционные проекты, но, тем не менее, США не удалось достичь желаемых геополитических и геоэкономических целей. Символично, что Б. Обаме в его ежегодном послании пришлось впервые призвать к открытому противостоянию Москве. Продолжая заочную полемику с Москвой, он не согласился с оценкой действий Кремля как "мастерской демонстрации стратегии и силы". По его мнению, уместнее говорить "о силе США и их союзников, а не изолированной России, экономика которой находится в плачевном состоянии"9.
Создается впечатление, что американский президент пребывает в мире грез и не знает элементарных фактов. Ведь как раз в период нарастающих "секторальных" антироссийских санкций российское руководство посетило с официальными визитами и заключило крупные долгосрочные экономические, в том числе энергетические, соглашения о сотрудничестве с такими серьезными партнерами, как Китай, Индия, Турция, Сербия, Египет и т.д. И даже в самом ЕС назревает недовольство, а иногда и откровенный протест против навязываемых из-за океана и брюссельской бюрократией санкций, о чем ярко свидетельствует визит российского президента в Венгрию. Это неудивительно: санкции наносят урон не только России, но и большинству членов ЕС. Страдает и западный бизнес, часть которого проявляет большой интерес к России, судя по последним экономическим и энергетическим форумам, проводившимся как в России, так и в Давосе и Лондоне. При этом многие зарубежные топ-менеджеры устраиваются на удобные позиции в крупные российские корпорации (РЖД, "Роснефть", "Транснефть", "АвтоВАЗ", "Сбербанк" и т.д.).
Всякий кризис неизбежно заканчивается, и Россия, опираясь на свою многовекторную внешнюю политику, ускорит шаги к превращению в еще один важный центр в рамках формирующегося многополюсного мирового порядка.

9 Цит. по: Строкань С. 2015. Барак Обама переосмыслил Россию. - Коммерсантъ. 22.01. Доступ: http://www.kommersant.ru/doc/2650986 (проверено 30.03.2015).
стр. 34

Говоря о новом мировом порядке, было бы упущением не коснуться еще одной темы. Несколько лет тому назад казалось, что Евросоюз, несомненно, мог бы претендовать на роль еще одного крупного и влиятельного центра в рамках будущей многополюсности. ЕС удалось более или менее сравняться по ВВП с главным конкурентом - США. На одном из его саммитов было решено преодолеть отставание от американского IT-сектора. Но со второй половины 1990-х годов высокие показатели роста в большинстве членов ЕС стали сходить на нет, и напротив, показатели безработицы стали бить рекорды (особенно среди молодого трудоспособного населения). Таким образом, основополагающие цели Маастрихтского договора не были достигнуты. Безусловно, это масштабная и во многом спорная тема; здесь мы ограничимся некоторыми краткими замечаниями по вопросам, которым уделяется, считаем, недостаточно внимания.
Во-первых, процесс интеграции в ЕС был чрезмерно форсирован - и по темпам, и по расширению состава. В итоге Союз стал чересчур гетерогенным сообществом национальных государств, что и в спокойные годы представляет труднопреодолимые препятствия, а в периоды глобальных кризисов усугубляет его структурный кризис (в отличие от США).
Во-вторых, Маастрихтский договор предусматривал демократические методы интеграции и ее регулирования, а наднациональная союзная надстройка - брюссельская бюрократия (как и положено всякой бюрократии по "законам Паркинсона"), консолидировавшись, узурпировала основополагающие функции национальных государств - проведение независимой экономической политики и возможность независимого привлечения займов и кредитов. Изощренное Постановление 1466/97 заменило эти две суверенные функции обязанностями исполнения программ, предписываемых каждой стране Брюсселем [подробнее см. Симония, Торкунов 2014: 9 - 19]. Брюссельская бюрократия фактически начала строить "объединенный европейский дом" с крыши, подрывая базис функционирования экономик членов Союза, подавляя инициативу на национальном уровне.
В-третьих, усиление авторитаризма брюссельской бюрократии было весьма выгодно Вашингтону: оно позволяло использовать эту небольшую институциональную прослойку для подчинения всего ЕС с целью реализации собственных геополитических и геоэкономических интересов, в частности, блокирования углубления взаимовыгодного экономического и энергетического сотрудничества членов ЕС с Россией, а также предотвращения превращения ЕС в автономный центр влияния в будущем многополюсном мире. За последние 15 лет Вашингтон весьма преуспел в трансформации ЕС в "несостоявшегося претендента" на статус такого центра влияния (перефразируя термин "несостоявшееся государство" - failedstate).
Сможет ли ЕС избавиться от этой опеки и кто ему в этом поможет? Председатель КНР Си Цзиньпин во время недавнего визита в Европу, представляя свою уже упомянутую "новую концепцию партнерства", охарактеризовал ЕС как "крупнейшее объединение развитых стран" [Виноградов 2014: 51]. Сможет ли этот китайский "аванс", выданный ЕС, поспособствовать его выходу из-под тени Большого брата?
Виноградов А. О. 2014. Европейское наступление Пекина - тактика или стратегия? - Проблемы Дальнего Востока. N 5. С. 50 - 57.
стр. 35

Давыдов А. 2014. Послесловие: размышления за "круглым столом". - Проблемы Дальнего Востока. N 5. С. 70 - 74.
Ергин Д. 2001. Добыча. Всемирная история борьбы за нефть, деньги и власть. М.: ДеНово. 887 с.
Маркс К., Энгельс Ф. 1965. Сочинения. Т. 37. М.: Издательство политической литературы. 630 с.
Симония Н. А., Торкунов А. В. 2013. Глобализация, структурный кризис и мировое лидерство. Мифы и реальность. М.: Международная жизнь. 88 с.
Симония Н. А., Торкунов А. В. 2014. Энергобезопасность ЕС и Россия. - Полис. Политические исследования. N 5. С. 9 - 19.
DOI: 10.17976/jpps/2015.03.03
NEW WORLD ORDER: FROM BIPOLARITYTO MULTIPOLARITY
N.A. Simonia1, A.V. Torkunov2
1 Moscow State Insti
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·стр. 36

with assurance the fact that only one of the components of the former bipolarity has survived; though, with the disappearance of the counterweight, it has lost the objective basis of its existence.
Starting from the 1990s, the United States acqui
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·hina to the EU could contribute to its narrow escape from the shadow of the Big Brother?
стр. 37







Заглавие статьи
ВВЕДЕНИЕ В РУБРИКУ

Автор(ы)
М. В. Ильин

Источник
ПОЛИС. Политические исследования,  № 3, 2015, C. 38-39

Рубрика
РУКОПИСИ НЕ ГОРЯТ!

Место издания
Москва, Российская Федерация

Объем
6.5 Kbytes

Количество слов
768




ВВЕДЕНИЕ В РУБРИКУ
Автор: М. В. Ильин
Название рубрики полемически заострено. Оно спорит с общеизвестной физической истиной о судьбе рукописей при 451 градусе по Фаренгейту. Оно спорит со стремлением свести ценность произведений науки и культуры к их монетарной стоимости. Оно спорит с кажущейся эфемерностью существования этих произведений в нашем мире, легкостью уничтожения тех физических форм, в которых эти произведения воплощаются, их забвения теми, в дар кому они создавались. Оно спорит с принижением значимости культурного слоя для самого нашего существования. Оно спорит, наконец, с нашей собственной усталостью, когда начинают опускаться руки, культивирующие этот самый слой.
В ночь с 30 на 31 января пожар в ИНИОН РАН намного превысил этот роковой температурный рубеж. Пока что трудно до конца оценить ущерб, нанесенный книжному фонду нашей знаменитой и любимой библиотеки. Полностью или частично разрушены кабинеты многих наших коллег и друзей. В огне погибли книги, рукописи, компьютеры и документы. В том числе - рабочие материалы и архивы Отдела политической науки, Российской ассоциации политической науки, а также Центра перспективных методологий социально-гуманитарных исследований.
Тем не менее, работа института не остановилась ни на один день. ИНИОН - это институт научной и, добавлю, интеллектуальной, культурной информации. А лучшие носители информации - это головы и сердца тех сотрудников ИНИОНа и читателей нашей фундаментальной библиотеки, кто, подобно беглецам из романа Брэдбери, скрывшимся в леса, помнит, понимает и сохраняет для других людей все достойное человеческой памяти, все жизненно необходимое для нашего существования и развития. Пожар оказался не властен над нашими замыслами. Он не смог прервать выполнение плановых заданий, реализацию инициативных проектов. Наша повседневная работа продолжается. Наши планы и замыслы реализуются - во многом благодаря быстрой и бескорыстной помощи друзей.
Редакция журнала "Полис" немедленно отозвалась на постигшую нас беду предложением помощи. Первой и самой естественной идеей была экспресс-публикация материалов ежегодника "МЕТОД", издание которого существенно задерживается из-за технических затруднений. Так возникла рубрика с полемическим названием "Рукописи не горят!". Она сформирована путем отбора некоторых, наиболее заинтересовавших "Полис" материалов из уже скомпонованной рубрики "МЕТОДа" со своей тематикой и названием - "Власть форм". О ней и о ее замысле скажу чуть ниже, а пока об общей рамке несгорающих рукописей и непреходящих ценностей. В новой рубрике журнала мы попытались представить как раз те достижения, находки или даже рутинные результаты научной работы, которые опровергают суждения пессимистов. Показательно, что первой реакцией на пожар в ИНИОН РАН был мощно прозвучавший в СМИ вопрос: какие ценности оказались утрачены? Подразумевалась, увы, по большей части аукционная стоимость коллекционных артефактов. Не буду приуменьшать важности коллекций и собраний различных диковинок, включая и единичные экземпляры книг и документов. Однако для нас, русских, национальным достоянием являются не диковинки, а тот самый культурный слой, благодаря которому мы живы и который способен дать осмысленную жизнь нашим новым поколениям. Это наше непреходящее национальное достояние является тем средством самоутверждения, которое мы можем предъявить человечеству. И если, к примеру, говорить о перспективах нашей страны как мировой энергетической державы, то для ее самоутверждения в этом качестве важны не столько кубометры газа, предназначенные для сгорания в горелках электростанций и бытовых плит, сколько культура его добычи и транспортировки. Более того, рискну заявить, что для российской
стр. 38

цивилизации куда ценнее коллекционных артефактов те самые идеи, знания, потоки информации, которыми в повседневном режиме ИНИОН РАН питал, питает и будет питать культурный слой - и свой отечественный, и европейский, и мировой.
В рубрике журнала сконцентрированы тексты, которые редакция сочла не просто интересными или перспективными (такого рода тексты обычно попадают в рубрику "Идеи на вырост"), а важными для усвоения и закрепления содержащихся в них идей и знаний в нашей повседневной практике, не подлежащими забвению и "сгоранию". В данном случае это результаты проработки трансдисциплинарных возможностей морфологии. Поясню, речь идет об эпистемологических возможностях, которые применимы в любых социально-гуманитарных исследованиях. Мы в ИНИОНе полагаем, что на основе этих возможностей можно и нужно сформировать органоны-интеграторы социально-гуманитарного знания. Еще два-три года назад идея органонов-интеграторов социально-гуманитарных исследований скорее соответствовала бы рубрике "Идеи на вырост". Сегодня же ясно, что в нашей исследовательской области монополия математики на обладание такого рода интегрирующим потенциалом (что не отрицается, а принимается в качестве "точки опоры") всерьез оспаривается семиотикой и морфологией. Разумеется, освоение и собственно трансдисциплинарных составляющих морфологии, семиотики и математики, и также их связей со своими дисциплинарными и междисциплинарными приложениями потребует длительного изучения. Однако результаты, которые зафиксированы в статьях Петра Панова, Вернера Патцельта и Ивана Фомина, уже сегодня становятся фундаментом, на котором новым авторам и новым поколениям воздвигать этажи научного знания.
Публикуются рабочие, сокращенные версии статей. С их полными версиями можно будет познакомиться в очередном, шестом выпуске ежегодника "МЕТОД". Тех, кого заинтересуют предложенные подходы, приглашаем присоединяться к проекту Центра перспективных методологий социально-гуманитарных исследований ИНИОН РАН по развитию трансдисциплинарных органонов-интеграторов. Мы не прекращали и не собираемся прекращать своей работы. Мы ее только разворачиваем. И ни при каких обстоятельствах не позволим себе опустить руки.
стр. 39






Заглавие статьи
ИНСТИТУЦИОНАЛИЗМ(Ы): ОБЪЯСНИТЕЛЬНЫЕ МОДЕЛИ И ПРИЧИННОСТЬ

Автор(ы)
П. В. Панов

Источник
ПОЛИС. Политические исследования,  № 3, 2015, C. 39-55

Рубрика
РУКОПИСИ НЕ ГОРЯТ!

Место издания
Москва, Российская Федерация

Объем
57.2 Kbytes

Количество слов
7077




ИНСТИТУЦИОНАЛИЗМ(Ы): ОБЪЯСНИТЕЛЬНЫЕ МОДЕЛИ И ПРИЧИННОСТЬ
Автор: П. В. Панов
DOI: 10.17976/jpps/201S.03.09
ПАНОВ Петр Вячеславович, доктор политических наук, зав. кафедрой государственного управления и истории Пермского национального исследовательского политехнического университета, профессор кафедры политических наук Пермского государственного национального исследовательского университета. Для связи с автором: [email protected]
Статья поступила в редакцию: 16.02.2015. Принята к печати: 25.02.2015
Аннотация. Объяснение является существенной задачей политического исследования как особого жанра текстов о политике. В данной работе обсуждаются и сопоставляются две объяснительные модели, которые получили развитие в рамках институционального подхода. Здесь явно выделяются институционализм рационального выбора и социологический институционализм, которые фундаментально различаются в понимании социальной реальности и природы
стр. 39

институтов. Для институционализма рационального выбора характерна дедуктивно-номологическая объяснительная модель, которая в наибольшей мере соответствует требованиям логического позитивизма: изучаемое явление объясняется посредством подведения его под общие законы, т.е. посредством показа того, что происходит в соответствии с этими законами при определенных условиях. В то же время следует отметить некоторые ограничения такой объяснительной модели. Во-первых, большое подозрение вызывают ее "универсалистские претензии", свойственные теории рационального выбора. Другая серьезная проблема - невозможность исчерпывающе обосновать сам принцип рациональности. Наконец, в-третьих, феномен рациональности требует понимания социального контекста; объяснения, основанные на рациональности - не просто логическая абстракция, пригодная для любого эмпирического материала, это - абстракция, пригодная для вполне определенного случая, - для того социального контекста, в котором люди мотивированы действовать рационально. Для социологического институционализма в качестве объяснительной модели характерны более гибкие категориальные схемы. Они позволяют уточнять используемые концепты, расщеплять их, если есть необходимость, на несколько составляющих, вводить в объяснительную схему новые концепты, в которых фиксируются те феномены эмпирической реальности, которым прежде не придавалось существенного значения.
Ключевые слова: объяснительная модель; институционализм рационального выбора; социологический институционализм; причинность; категориальная схема; дедуктивно-номологическая модель.
Объяснить явления в мире нашего опыта, ответить скорее на вопрос 'почему?', чем просто на вопрос 'что?' - одна из важнейших задач любого рационального исследования.
Гемпель К. Г. Логика объяснения
Авторы многочисленных текстов о политике ставят перед собой самые разные задачи - описания некого предмета (события, процесса, актора и т.д.), его оценки, разработки рекомендаций по улучшению положения дел, побуждения других людей к каким-либо действиям и т.д. Атрибутом политического исследования как особого жанра, несомненно, является объяснение (что, разумеется, не исключает других задач). Объяснение, как правило, предполагает ответ на вопрос "почему?", поэтому для исследовательской деятельности так важна идея причинности (каузальности). Чаще всего причинность понимается как "генетическая взаимосвязь" между явлениями, когда одно явление (причина) порождает, вызывает к жизни другое (следствие). Как правило, эта связь реализуется при определенных условиях, среди которых особо выделяются необходимые - такие обстоятельства причинного события, которые сами по себе не порождают его (и поэтому не являются причиной), но необходимы для порождения.
Вместе с тем остается открытым вопрос: каким именно должно быть "правильное" научное объяснение, как оно должно логически выстраиваться? Широкое признание завоевала дедуктивно-номологическая модель объяснения, разработанная К. Гемпелем и П. Оппенгеймом. Авторы полагали, что она является универсальной для всех наук. Далеко не все, однако, согласны с этим утверждением, и в настоящее время в социальных науках широко используются иные модели. Не претендуя на безаппеляционность суждений, я попытаюсь обсудить некоторые из этих объяснительных моделей, получивших развитие в рамках институционального подхода в политической науке.
стр. 40

Для начала несколько слов об институционализме, или, точнее, о "новом институционализме" в политической науке. Заявление о "новом открытии институтов" (Rediscovering Institutions) сделали в 1984 г. американские ученые Д. Марч и Й. Олсен [March, Olsen 1984]. Разумеется, когда провозглашают что-то "новое", это означает, что оно уже "появилось на свет". Так и в данном случае. "Поворот" к изучению институтов явно наметился в политической науке уже в 1970-е годы, и происходило это в рамках различных традиций, которые, собственно, и породили несколько направлений в новом институционализме, причем настолько разных, что возникает вопрос, насколько вообще уместно при таком разнообразии использование единого термина "институционализм".
Этим вопросом задается, например, Г. Питере в одной из самых известных обобщающих работ об институционализме в политической науке. Проанализировав различные направления, он все же счел возможным говорить об институционализме в единственном числе, поскольку "первая и фундаментальная общая черта всех подходов - это их подчеркивание важности институтов" [Peters 2005: 142]1. Д. Марч и Й. Олсен также указывают на важность институтов как на ключевую характеристику институционализма (в единственном числе). Они отмечают, что многие десятилетия в политической науке доминировали объяснительные модели, которые не рассматривали институты как значимый фактор и сводили объяснения к социальному контексту или редуцировали их к индивидуальным интересам. В противовес этому, "не отрицая важности и социального контекста политики, и мотивов индивидуальных акторов, новый институционализм настаивает на более автономной роли политических институтов" [March, Olsen 1984: 738].
Тем не менее за этим сходством - "институты имеют значение" - скрываются настолько глубокие различия, что многие авторы склонны говорить о разных "институционализмах". П. Холл и Р. Тейлор полагают, что "за последние пятнадцать лет появились как минимум три различных аналитических подхода, каждый из которых называет себя новым институционализмом" [Hall, Taylor 1996: 936]. Об "институционализмах" во множественном числе пишет и В. Шмидт, выделяя, правда, не три, а четыре институционализма [Schmidt 2010:65].
Мне представляется, что о разных институционализмах имеет смысл говорить тогда, когда речь идет об имеющих фундаментальное значение различиях в понимании социальной реальности и природы институтов. В этом плане явно выделяются институционализм рационального выбора и социологический институционализм.
Начнем с того, что у них совершенно разное "происхождение". Первый стал следствием экспансии экономической науки и зародился в рамках "политической экономии". Ключевое значение имели политэкономические исследования Конгресса США, которые привели группу ученых (К. Шепсл, Б. Вейнгаст и др.) к выводу, что поведение конгрессменов невозможно объяснить без учета институциональной структуры конгресса. Социологический институционализм возник в рамках теории организаций (Д. Мейера и Б. Рован, П. Димаджио и У. Пауэлл). "Первооткрыватели" нового институционализма Д. Марч и Й. Олсен принадлежали именно к этой научной традиции. Не случай-

1 Большой четырехтомник, подготовленный тем же Питерсом совместно с Д. Пьером, в котором собраны наиболее важные за последние десятилетия тексты, также называется " Институционализм" в единственном числе [Institutionalism 2007].
стр. 41

но новый институционализм поначалу ассоциировался именно с ней, а также со школой сравнительных историко-политических исследований (Р. Бендикс, С. Роккан, Ш. Эйзенштадт и др.). Последняя изначально базировалась на структурно-функционалистской парадигме, но постепенно исследователи стали обращать все больше внимания на институциональную составляющую, так как именно институты могли объяснить устойчивость одних и слабость других политических форм и в целом многообразие путей политического развития (С. Хантингтон, Т. Скочпол). Позднее из этой традиции вырос исторический институционализм. Таким образом, можно говорить о трех разных научных традициях2. Иначе говоря, разные школы политической науки шли очень разными путями к выводу, что "институты имеют значение".
Исторический институционализм, однако, не сформулировал какой-то особой позиции в понимании природы институтов [Hall, Taylor 1996: 940; Scharpf 2000: 770]. Поэтому мне представляется, что его (как и некоторые другие направления, например, дискурсивный институционализм) можно рассматривать в качестве особых "версий", тогда как институционализм рационального выбора и социологический институционализм придерживаются настолько разных представлений о социальной реальности, что о них можно говорить как о "различных институционализмах". Они фундаментально различаются тем, что задают разные "рамки" (frameworks), которые заставляют исследователя по-разному интерпретировать реальность. Они дают принципиально разные "оптики", в которых ученые по-разному "смотрят" на мир и, соответственно, "видят" ("различают") в этом мире разные объекты, по-разному связывают их между собой. Наконец, они используют различные логические модели объяснения.
ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ МОДЕЛЬ ИНСТИТУЦИОНАЛИЗМА РАЦИОНАЛЬНОГО ВЫБОРА
Если мы объясняем социальные взаимодействия в "оптике" институционализма рационального выбора, мы "видим" в первую очередь индивидов. Индивид имеет определенные предпочтения (preferences). Будучи рациональным актором, он анализирует имеющиеся альтернативные варианты поведения и выбирает тот, который наиболее соответствует его предпочтениям. Выбор из альтернативных вариантов производится через сопоставление (калькуляцию) выгод (максимизация предпочтений) и издержек, которыми будет сопровождаться каждая альтернатива. Поэтому рациональным будет выбор той альтернативы, которая в сумме дает самый оптимальный результат.
Вместе с тем для того чтобы сделать рациональный выбор, индивид должен учитывать, как будут вести себя другие акторы - его контрагенты. Сделать это по меньшей мере затруднительно, и тогда возникает ситуация неопределенности, в которой крайне сложно сделать рациональный выбор. Проблема решается путем создания институтов. Они понимаются как "правила игры", или "созданные человеком ограничительные рамки, которые организуют взаимоотношения между людьми" [Норт 1997: 17 - 18]. Снижая трансакционные издержки, институты уменьшают неопределенность и тем самым позволяют акторам координировать свои действия. В этом смысле наличие институтов выгодно всем участникам взаимодействия, что позволяет объяснять их со-

2 Как отмечают П. Холл и Р. Тейлор, "несмотря на их сходство, эти три школы мысли развились совершенно независимо друг от друга, по крайней мере, если судить по тому, что в литературе между ними практически нет перекрестных ссылок" [Hall, Taylor 1996: 937].
стр. 42

здание опять-таки в качестве рационального выбора взаимодействующих акторов. Разумеется, у них разные предпочтения по поводу того, какой институт лучше, и институциональный выбор зависит от соотношения сил между акторами. Но даже менее выгодный институт для акторов лучше, нежели отсутствие института, хотя подчинение этому институту - опять-таки не императив, а вопрос рационального выбора [Ostrom, Crawford 1995: 587 - 588].
В целом логика институционализма рационального выбора вполне соответствует дедуктивно-номологической модели объяснения. Суть такого объяснения состоит в том, что изучаемое явление "объясняется посредством подведения его под общие законы, т.е. посредством показа того, что происходит в соответствии с этими законами в силу реализации определенных антецедентных условий" [Гемпель 1998: 90]. Объяснение состоит из двух главных частей - экспланандум и эксплананс. Первое представляет собой описание некоего события, второе состоит из общих утверждений, которые позволяют объяснить экспланандум. Эти утверждения включают в себя: а) специфические антецедентные условия; б) общие законы. Как отмечают К. Гемпель и П. Оппенгейм, "если E описывает отдельное событие, то антецедентные условия, описанные в предложениях С1, С2... Сk, можно сказать, причинно 'вызывают' это событие в том смысле, что существуют определенные эмпирические закономерности, выраженные законами L1, L2.., Lt, согласно которым появление условий, зафиксированных в С1, С2..., Сk, обеспечивает появление события, описанного в E. Высказывания типа L1, L2.., Lt, устанавливающие общие и абсолютные связи между определенными характеристиками явлений, обычно называют причинными, или детерминистскими законами" [Гемпель 1998:95].
Следует заметить, что термин "антецедентные условия" не соответствует общепринятому значению понятия "условие" как совокупности обстоятельств причинного события, которые сами по себе не "порождают" следствие (и в силу этого не являются причиной), но способствуют его порождению. Антецедентные условия в модели К. Гемпеля и П. Оппенгейма - это скорее "наличие" в объясняемом явлении признака, который содержится в общем законе. Поэтому "причинными" оказываются оба компонента эксплананса: антецедентные условия "вызывают" событие, а общие законы представляют собой "причинные законы".
Что считать причиной (если руководствоваться дедуктивно-номологической логикой) в институционализме рационального выбора? Предпочтения индивидов, их взгляды, убеждения? Мотивации? Рациональность? Вероятно, возможны разные интерпретации, но, на мой взгляд, более точно рассматривать в качестве причины рациональность, которая связана с мотивацией (но не с предпочтениями). Иначе говоря, "причинным законом" (L) здесь является рациональность индивидов: "люди ведут себя рационально", т.е. производят рациональный выбор в пользу наиболее благоприятных альтернатив. Данный закон вместе с антецедентными условиями (наличие в данной ситуации людей, способных к рациональному поведению, т.е. обладающих рациональными мотивациями) "порождает событие" - соответствующее поведение, действие индивида. Строго говоря, "выбор" и "действие" находятся в сложном соотношении: сам "выбор" можно интерпретировать как действие или, по крайней мере, как "момент" действия. Но в данном случае
стр. 43

имеет смысл развести эти понятия. Тогда действием (как следствием) будет поведение, а "выбором" (как причиной) - решение действовать определенным образом.
Вместе с тем, как и другие каузальные связи, "закон рациональности" реализуется при наличии некоторых необходимых условий (здесь речь идет уже не об антецедентных условиях, а об условиях в обычном понимании). И наличие у индивидов предпочтений, на мой взгляд, является в логике институционализма рационального выбора как раз условием, а не причиной. То есть при наличии предпочтений рациональность (как причина) порождает определенное действие (следствие). Это первое. Второе необходимое условие - наличие альтернатив, причем их "список" должен быть таким, чтобы рациональный выбор был возможным. Иначе говоря, альтернативы должны быть как минимум сравнимы, транзитивны и рефлексивны - то, что в теории рационального выбора обозначается как "мягкие" условия рациональности [Tsebelis 1990: 24 - 26]. В-третьих, в перечень условий следует включить институты, поскольку именно их наличие снижает неопределенность и делает возможным рациональный выбор.
Таким образом, институты в этой логике являются не причинами, а "всего лишь" условиями, необходимыми для "производства" акторами рационального поведения. Но не только. Институты в модели рационального выбора не просто снижают степень неопределенности, но и влияют на сам "выбор", т.е. на калькуляцию "выгоды - издержки". Хорошо известен, к примеру, феномен стратегического голосования (или "психологические эффекты принципа большинства"), когда избиратели голосуют не за наиболее предпочтительного кандидата, а за того, кто имеет шанс победить на выборах, когда они проводятся по мажоритарному принципу. Если бы на выборах использовался пропорциональный принцип (другие институты - правила игры), они бы голосовали за наиболее предпочтительную для них партию. Кроме того, институты влияют и на "набор альтернатив". Например, правила регистрации кандидатов (более жесткие или мягкие) в значительной степени определяют, сколько кандидатов будет в избирательном бюллетене.
Но означает ли это, что институты приобретают "причинное значение" при голосовании, т.е. рациональном выборе, который делает избиратель? Думается, нет, ни на рациональность, ни на предпочтения избирателя институты здесь не влияют, но они воздействуют на сам процесс рационального выбора, и это можно описать в терминах влияния на "стратегии акторов", на "принятие решений" и т.д. Как представляется, это иной вид взаимосвязи, нежели причина и условие. Здесь скорее можно говорить о том, что институты являются фактором, если понимать факторы как существенные обстоятельства, имеющие значение, оказывающие влияние на данное явление (событие), но, в отличие от условий, не являющиеся необходимыми для возникновения данного явления.
Дедуктивно-номологическая модель объяснения, свойственная институционализму рационального выбора, вызывает множество вопросов и критических замечаний. Некоторые из них, на мой взгляд, очень серьезны, а на другие находятся вполне резонные контраргументы.
Прежде всего, нельзя не заметить, что рациональность как причина, объясняющая поведение акторов, тесно связана с "мотивацией". Насколько кор-
стр. 44

ректно сводить причины к мотивам? Вообще-то, в логике принято разводить причинные и мотивационные виды объяснений, но в данном случае формальное различие между мотивационным и причинным объяснением устраняется [Гемпель 1998: 100]. Впрочем, о такой возможности писал еще М. Вебер: "'Мотивом' называется некое смысловое единство, представляющееся действующему лицу или наблюдателю достаточной причиной для определенного действия" [Вебер 19906: 611]. На это же обращает внимание П. Уинч, анализируя наиболее близкий к "идеальному типу", как он называет, "парадигматический" случай совершения действия - действие "по причине": "Предположим, что о некой персоне, N, говорят, что он проголосовал за лейбористов на последних общих выборах, потому что он полагал, что лейбористское правительство скорее всего сохранит индустриальный мир. Что это за объяснения? Самым ясным случаем является тот, в котором N перед тем, как голосовать, обсудил все 'за' и 'против' голосования за лейбористов и пришел эксплицитно к выводу: 'Я буду голосовать за лейбористов, потому что это - наилучший путь сохранить индустриальный мир'. Это представляет собой парадигматический случай совершения кем-то действия 'по причине'" [Уинч 1996: 34].
Но даже если мы признаем корректность сведения причин к мотивациям, возникает вопрос: откуда же мы знаем "истинные мотивы" акторов? В тех редких случаях, когда актор отдает себе отчет в своих действиях, у него можно спросить, однако нет гарантии, что он ответит "честно". Кроме того, людям свойственна так наз. рационализация, когда они сами ищут мотивы своих действий, зачастую для оправдания этих действий. Все это, разумеется, создает определенные трудности, но они в принципе решаемы путем создания более тонкого исследовательского инструментария, который позволяет фиксировать скрытые от непосредственного наблюдения явления, устранять погрешности в наблюдении и т.д. В этом плане ситуация в социальных науках ничем не отличается от естественных наук. Физики, к примеру, изучают огромное количество явлений, которые невозможно наблюдать непосредственно, создавая самые разнообразные приборы - от простейшей лупы до адронного коллайдера.
Но что делать, если сам актор не в состоянии сформулировать свой мотив? И это может быть вызвано не только его низкими рефлексивными или интеллектуальными способностями, но и тем, что не все акторы и не всегда ведут себя рационально. Последнее утверждение - пожалуй, наиболее широко распространенное возражение против теории рационального выбора, но, на мой взгляд, с точки зрения логики объяснения оно не выдерживает критики.
Во-первых, задача политической науки, как и социологии, - не в том, чтобы объяснить каждый отдельный случай, а в том, чтобы выявлять и объяснять общие закономерности для неких классов явлений. Здесь опять-таки прослеживается сходство с естественными науками, о чем писали, защищая дедуктивно-номологическую логику, К. Гемпель и П. Оппенгейм: "Каждое отдельное явление в физических науках не менее, чем в психологии или социальных науках, уникально в том смысле, что оно, во всех своих характеристиках, не повторяется. Однако отдельные явления могут подчиняться общим законам причинного типа, следовательно, быть объясненными с их помощью... Все, что необходимо для проверки и применения таких законов, - это повторение явлений с антецедентными характеристиками, т.е. повторение этих характеристик, а не их индивидуальных воплощений" [Гемпель 1998:99].
стр. 45

Во-вторых, исследователь имеет право, более того, он должен объяснять то, что не могут объяснить себе "обычные люди". П. Уинч, например, описав "парадигматический случай действия по причине", указывает, что "не все случаи осмысленного поведения так ясны, как этот... N - до голосования - может не сформулировать никакой причины такого своего голосования. Но это совершенно необязательно исключает возможность сказать, что он имеет причину голосовать за лейбористов, и определить эту причину" [Уинч 1996: 35].
В-третьих, и это представляется наиболее важным, как подчеркивал М. Вебер, "знание социальных законов не есть знание социальной действительности", задача научного объяснения - "мысленное упорядочение эмпирической действительности" [Вебер 1990а: 378, 349]. С этой целью ученые "производят" понятия, законы, идеально-типические конструкции. В качестве примера М. Вебер приводит как раз экономические объяснения поведения и отмечает, что они "в том смысле 'далеки от действительности', что их значение находит свое выражение в следующем вопросе: каким было бы поведение при идеальной и чисто экономически ориентированной целерациональности?" [Вебер 19906: 623]. Разумеется, мыслительные конструкты, упорядочивающие наше представление о реальности, должны подтверждаться эмпирическими исследованиями: "Законы... являют собой подтвержденную наблюдением типическую вероятность того, что при определенных условиях социальное поведение примет такой характер, который позволит понять его, исходя из типических мотивов и типического субъективного смысла, которыми руководствуется действующий индивид" [там же: 620].
Если руководствоваться таким взглядом на научное объяснение реальности, "общий закон рациональности" и созданная на его основе объяснительная модель вполне корректны, даже если мы не можем наблюдать рациональность, даже если актор "не знает", что он был рационален, и даже если часть акторов ведет себя совсем не рационально. Исследователь, разумеется, понимает все это, но, описывая их поведение с точки зрения рациональности, дает более или менее внятную способную упорядочить в нашем представлении социальную реальность картину того, как протекают социальные взаимодействия. Фактически речь идет о так наз. логике as if - той самой, которую исповедуют многие представители институционализма рационального выбора.
Тем не менее проблема здесь есть, но она, на мой взгляд, не столько в логике рационального объяснения, сколько в том, каким образом эти объяснения производятся. Рациональностью можно объяснить практически все, хотя бы потому, что исследователь сам находит рациональные объяснения наблюдаемым эмпирическим явлениям (событиям, взаимодействиям, процессам и т.д.), тем более объяснения производятся post hoc, т.е. истолковываются уже известные факты. Более того, если объяснения не подтверждаются эмпирическим материалом, можно найти другие рациональные объяснения, которые будут подтверждаться. В конце концов, можно найти рациональные объяснения того, почему люди ведут себя нерационально. Все это приводит порой к уязвимости объяснений в институционализме рационального выбора. Как отмечают в ставшей широко известной критической работе К. Грин и Й. Шапиро, "теории рационального выбора порой формулируются столь общо, что вмещают всякую мыслимую альтернативную гипотезу" [Грин, Шапиро 1993: 70].
стр. 46

В чем причина такой "легковесности", поверхностности объяснений? Как подчеркивал М. Вебер, "правильное каузальное толкование конкретного действия означает, что соответствие внешнего хода событий его мотивам познано правильно и что они стали понятны по смыслу своего соотношения" [Вебер 19906: 612]. Отнюдь не будучи противником конструирования мыслительных конструкций, которые упорядочивают наши представления о реальности, он тем не менее не уставал подчеркивать, что объяснение предполагает интерпретацию, которая имеет целью понимание смысла поведения людей: "Мы понимаем действия того, кто рубит дрова или прицеливается перед выстрелом, не только непосредственно, но и мотивационно, в том случае, если нам известно, что первый действует либо за плату, либо для своих хозяйственных нужд, либо отдыхая от других дел (рациональное действие), либо стремясь снять возбуждение (иррациональное действие), а прицеливающийся перед выстрелом человек действует либо по приказу, выполняя приговор, или сражаясь с врагом (т.е. рационально), либо из мести (под влиянием аффекта, т.е. иррационально)" [там же: 608].
Можно привести немало примеров объяснений, выполненных в дедуктивно-номологической логике и учитывающих возможность разных смыслов рационального поведения акторов. Так, исследователи электоральной конкуренции учитывают, что партии и кандидаты, действуя рационально, могут руководствоваться различными смыслами. Одни стремятся к максимизации голосов избирателей (vote-seeking), другие борются за должности (office-seeking), третьи продвигают свои политические курсы (policy-seeking), четвертые хотят извлечь из электорального процесса ренту (rent-seeking) [Mtiller, Strom 1999]. По-разному могут выстраиваться взаимоотношения между партиями и их сторонниками, соответственно: наряду с программно-ориентированными партиями (programmatic parties) выделяются клиентелистские, этнические и т.д. [Patrons, clients, and policies... 2007]. Но нередко авторы просто не задаются вопросом о смысле взаимодействий, довольствуясь наблюдением за внешним ходом событий, несмотря на то, что за внешней похожестью могут скрываться очень разные смыслы. Если люди верят, что, воткнув иголку в куклу, они причинили страдание прототипу этой куклы, желание нанести вред недругу будет причиной "втыкания иголки в куклу". И если исследователь не понимает этот смысл, он будет искать (и найдет!) рациональные объяснения, почему люди втыкают иголку в куклу, исходя из собственных представлений о том, зачем это можно делать. Более того, верифицируя свои объяснения на эмпирическом материале, он, вполне возможно, обнаружит какие-то статистически значимые регулярности и взаимосвязи. Однако вряд ли это будет адекватное каузальное объяснение3. Этих слабостей можно избегать при условии, что исследователь стремится понять смысл поведения людей, прежде чем объяснять их "законом рациональности".
Тем не менее среди критических замечаний в отношении институционализма рационального выбора есть такие, на которые, на мой взгляд, невозможно дать ответ в рамках дедуктивно-номологической логики. Во-первых, большое подозрение вызывают "универсалистские претензии", свойственные теории рационального выбора. Как подчеркивают К. Грин и Й. Шапиро,

3 По словам М. Вебера, "лишь такого рода статистические виды регулярности, которые соответствуют субъективно понятному смыслу социального действия, являются (в принятом здесь значении) типами понятного действия, то есть "социологическими закономерностями" [Вебер 19906: 612 - 613].
стр. 47

"одно дело - полагать, что политическому поведению свойствен закономерный характер, и совсем другое - что оно целиком подчиняется одним и тем же законам" [Грин, Шапиро 1993: 70]. Правда, нельзя не заметить, что стремление свести самые разнообразные (по большому счету, все) социальные явления к одному общему, и в этом смысле "универсальному", закону рациональности - не столько вина институционализма рационального выбора, сколько неизбежный результат дедуктивно-номологической модели объяснения.
Другая серьезная проблема - невозможность объяснить сам феномен рациональности. Строго говоря, дедуктивно-номологическая модель объяснения выстроена так, что одни причинные объяснения - "законы" должны как бы "вкладываться" в другие. "Вопрос 'почему?', - пишут К. Гемпель и П. Оппенгейм, - может возникать также и в отношении общих законов... Таким образом, объяснение закономерности заключается в подведении ее под другую, более общую закономерность, под более общий закон" [цит. по: Гемпель 1998: 91]. Закон всемирного тяготения, например, как таковой объясняет множество эмпирических явлений, но не объясняет, почему же все-таки тела притягиваются друг к другу. Для объяснения этого должен быть открыт другой, видимо, более общий закон. Точно так же утверждение "люди ведут себя рационально" объясняет класс эмпирических явлений - поведение людей, однако оно не содержит объяснения "самого себя". И в скрытом виде сама по себе постановка этого вопроса означает, что люди не всегда ведут себя рационально, потому что, если следовать той же дедуктивной логике, для ответа на этот вопрос необходимо сформулировать: а) причину, "порождающую" феномен рациональности, и б) необходимые условия, при которых это "порождение" происходит. Следовательно, рациональность - не атрибут индивидов, она "возникает" вследствие неких причин и при наличии неких условий.
Наконец, в-третьих, дедуктивно-номологическая модель объяснения предполагает, что между социальными и естественными науками нет существенной разницы с точки зрения логики объяснения, однако это достаточно сомнительное утверждение. Попробуем чуть дальше продолжить пример с избирателем, голосующим за лейбористов, который П. Уинч использует для иллюстрации своих размышлений. Мы остановились на том, что избиратель не может объяснить мотивы своего голосования, и за него это делает исследователь, руководствуясь некими теоретическими представлениями. Представим себе, что предложенное им рациональное объяснение получило широкое распространение и признание, вошло в школьные учебники, активно воспроизводится в публичном дискурсе, в средствах массовой информации и т.д. Если так, то очень может быть, что через какое-то время это объяснение превратится из эмпирической теории в нормативное утверждение, и рациональность станет легитимным, "правильным" способом поведения на выборах. Но это означает, что, изменив представления участников процесса о голосовании, мы поменяли объект исследования, тогда как позитивистская логика исследования требует, чтобы тот класс явлений, который мы объясняем, не изменялся (разумеется, не вообще, а в части тех характеристик, которые характерны для него как класса явлений).
Как представляется, в данном случае мы имеем принципиальные отличия социальных наук и естественных. Естествоиспытатели могут исследовать
стр. 48

феномен грома и молнии как класс огромного количества случаев, удовлетворяющих признакам "гром и молния". Это - общий для всех случаев признак, и то, что мы "назвали" этот признак именно так, не влияет на его наличие / отсутствие в отдельных случаях. В социальных науках ситуация совсем иная. "Назвав", т.е. обозначив некое явление и объяснив его так или иначе, исследователь оказывает на него влияние, изменяет как раз те его характеристики, которые должны быть постоянными, чтобы можно было выделять некий класс явлений. Значит, этот класс "возникает" в определенном контексте, а, в отличие от грома и молнии, не "существует всегда". Иными словами, сформулировав "закон рациональности", мы "делаем" людей рациональными. Следовательно, феномен рациональности требует понимания социального контекста, объяснения, основанные на рациональности, - не просто логическая абстракция, пригодная для любого эмпирического материала, это - абстракция, пригодная для вполне определенного материала - для того социального контекста, в котором люди действуют рационально. С другой стороны, и сами эти объяснения - продукт вполне определенных социальных условий, они обусловлены контекстом и имеют смысл только в этом контексте.
Проблема, судя по всему, в том, что в рамках теории рационального выбора все эти вопросы не могут быть поставлены, данная теория оказывается "заперта в клетке" общего закона рациональности, и в этом, на мой взгляд, главное ограничение объяснений в рамках институционализма рационального выбора. Такое ограничение отсутствует в социологическом институционализме благодаря тому, что он базируется на иной логике объяснения.
ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ МОДЕЛЬ СОЦИОЛОГИЧЕСКОГО ИНСТИТУЦИОНАЛИЗМА
Если в "оптике" институционализма рационального выбора мы видим, в первую очередь, рациональных индивидов, "оптика" социологического институционализма направляет наш взгляд на социальные порядки. На это, в частности, обращает внимание один из наиболее влиятельных представителей социологического институционализма Н. Флигстин: "Все новые институциональные теории исследуют то, как конструируются локальные социальные порядки [local social orders], которые могут быть названы 'полями', 'аренами' или 'играми'... Новые институциональные течения основываются на теории социального конструктивизма - в том смысле, что они рассматривают создание институтов как результат социального взаимодействия между акторами, сталкивающимися друг с другом на полях или аренах" [Флигстин 2002: 120 - 121].
Таким образом, отвергая принцип (постулат) методологического индивидуализма, социологические институционалисты отказываются и от холистского взгляда на мир, свойственного "старым" структуралистским теориям. В этом смысле они занимают интеракционистскую позицию, которая преодолевает контрадикцию "структура versus агент" и вместо этого фокусирует внимание на социальных взаимодействиях, которые здесь не редуцированы к поведению рациональных индивидов. Скорее, напротив, индивиды являются продуктом социальных взаимодействий. Институты в этой "оптике" невозможно объяснять рациональными расчетами акторов, поскольку в данном случае акторы сами укоренены в институтах, т.е. в инсти-
стр. 49

туционализированных социальных порядках. С другой стороны, эти порядки "существуют" не объективно, а постольку, поскольку они воспроизводятся акторами в практиках социальных взаимодействий.
В этой "оптике" задача институционального исследования - прежде всего, описать социальный порядок, соотнести его с другими порядками, определить, в чем специфика данного порядка. Это позволяет объяснить, почему люди ведут себя именно так, а не иначе. Но одновременно стоит и другая задача - объяснить социальными взаимодействиями воспроизводство и (или) изменения социального порядка. Маловероятно, чтобы все это можно было понять с помощью дедуктивно-номологической модели и какого-то одного "общего закона". Логика объяснений в социологическом институционализме выстраивается совсем иначе, через создание категориальной схемы.
Создание категориальной схемы как модели объяснения требует, прежде всего, выделения определенных свойств, явлений реальности. Это делается с помощью понятий или терминов, "охватывающих аспекты социального мира, которые считаются существенными для определенных аналитических целей" [Тернер 1985: 29]. Понятия выстраиваются в суждения, характеризующие отношения между феноменами, которые зафиксированы в понятиях, а суждения, в свою очередь, систематически (т.е. взаимосвязано и логически непротиворечиво и последовательно) организуются в некую "систему". Как и дедуктивно-номологический "общий закон", категориальная схема, разумеется, не является "реальностью", а представляет собой конструкт, который позволяет мысленно упорядочить эмпирическую действительность. Но, в отличие от дедуктивно-номологического объяснения, категориальная схема как объяснительная модель не сводит все объяснения к одному "общему и причинному закону". Взаимосвязи между понятиями, точнее, между различными сторонами реальности, зафиксированными в данных понятиях, в этой схеме могут быть самые разные - каузальные, интерактивные, структурно-функциональные и т.д.
Так, если в качестве "центрального" взять концепт "социальный порядок", при его описании мы выходим, в первую очередь, на понятие институтов, поскольку социальный порядок предполагает институционализацию. Однако институты в социологическом институционализме понимаются не просто как правила игры, регулирующие социальные взаимодействия, а представляют собой значительно более насыщенное понятие. Несмотря на то, что до единства в определении институтов в лагере социологических институционалистов очень далеко, все авторы рассматривают институты как комплексное явление. Р. Скотт, к примеру, выделяет "три опоры" (pillars) социальных институтов - регулятивную, нормативную и когнитивную [Scott 1995: 49 - 55]. По мнению Д. Марча и Й. Олсена, "институт - это относительно устойчивый набор правил и организованных практик, укорененных в структурах значений и ресурсах, которые относительно неизменны перед лицом изменчивости индивидов и относительно устойчивы в контексте уникальных индивидуальных предпочтений и ожиданий и меняющихся внешних обстоятельств" [March, Olsen 2006: 3]. Н. Флигстин полагает, что "институты - это правила и разделяемые участниками взаимодействия смыслы, подразумевающие, что люди знают об их существовании или что они могут быть осознаны" [Флигстин 2002: 122].
стр. 50

Таким образом, концепт институтов "распаковывается" на несколько составляющих - правила, нормы, коллективные смыслы, системы значений и т.д. При этом особый акцент делается на "укорененность" институтов в социальных представлениях, на культурных смыслах, "разделяемых ментальных моделях" и т.д. Иначе говоря, институционализация предполагает легитимацию, благодаря чему институциональный порядок воспринимается как оправданный, обоснованный. Соответственно, понятия, описывающие процессы легитимации, также включаются в категориальную схему социального порядка.
Наряду с легитимацией, социологический институционализм подчеркивает властную природу социальных порядков, что фиксируется в таких концептах, как "арены", "поля", "иерархии", "центры" и т.д. Как отмечает Н. Флигстин, "правила взаимодействия и распределения ресурсов действуют как источники власти, а в сочетании с моделью акторов выступают в качестве фундамента, на котором происходит конструирование и воспроизводство институтов" [там же: 121].
Кроме того, институты не "существуют объективно", а воспроизводятся в социальных взаимодействиях. Поэтому принципиально важным для социологического институционализма понятием является концепт "практик" как некий класс взаимодействий, которые интерпретируются акторами как происходящие в одной и той же "типичной ситуации" и осмысливаются определенным образом.
Вместе с тем властные иерархии порождают конфликты и борьбу на институционализированных аренах взаимодействия, что становится источником институциональных изменений и трансформаций социальных порядков. "Основным источником динамики современного общества, - подчеркивает Н. Флигстин, - являются непростые взаимоотношения между привилегированными группами и теми, кто стремится изменить ситуацию, борьба между господствующими группами в рамках полей и за их пределами, направленная на создание и поддержание полей, а также намеренное или непреднамеренное вторжение на соседние поля как результат этой борьбы" [там же: 125].
Даже такое краткое и весьма упрощенное изложение показывает, что "оптика" социологического институционализма не способна выработать дедуктивно-номологическую модель объяснения, поскольку взаимосвязи между понятиями настолько сложны и разнообразны, что их редукция к какому-либо "общему закону" практически невозможна. Вероятно, это выглядит как недостаток с точки зрения логического позитивизма, но это позволяет снять ограничение, свойственное институционализму рационального выбора, и объяснить феномен рациональности. Индивиды здесь - не рациональные акторы perse. Они институционально и культурно укоренены в социальных порядках, и если они ведут себя рационально - это эффект соответствующего социального порядка.
В данном случае институты оказываются именно причиной того или иного поведения индивидов, а не условием, которое необходимо для производства рационального выбора. Однако, с другой стороны, институты "существуют" лишь постольку, поскольку они воспроизводятся акторами. Следовательно, каузальная связь здесь несколько иная, чем в дедуктивно-номологической модели: о том, что институты "порождают" соответствующее поведение, можно говорить лишь тог-
стр. 51

да, когда акторы "следуют правилам". Если же этого не происходит, если акторы стремятся изменить институциональную среду, создать новые смыслы и нормы поведения, "действующие" институты, очевидно, теряют "причинное значение", и объяснение поведения, направленного на институциональные изменения, основывается на других взаимосвязях, например, - между поведением актора и его "местом" в структуре властно-иерархического поля.
Такая категориальная схема как объяснительная модель обладает большим объяснительным потенциалом, потому что включает в себя количественно превосходящую и более разнообразную по качеству совокупность взаимосвязей между концептами. Соответственно, мы можем объяснить (но разным образом!) и то поведение, где акторы "следуют правилу", и то, где они нарушают правила, где они "создают" новые институты - поля, правила и смыслы4. Это, в свою очередь, позволяет объяснить и такой феномен как множественность сосуществующих институциональных порядков, когда в рамках одной арены взаимодействия институционализируются различные практики поведения. Они по-разному осмысливаются, обосновываются и оправдываются5. При этом речь идет не только о том, что разные акторы (группы акторов) производят, продвигают, навязывают разные правила и смыслы. Одни и те же акторы могут воспроизводить разные модели поведения, и это означает, что они освоили некий "репертуар практик" [Граждане и политические практики в современной России... 2011]. Таким образом, на аренах взаимодействия происходит борьба, и через этот конфликт развиваются, эволюционируют и трансформируются социальные порядки.
Все это, разумеется, отнюдь не означает, что в объяснении социальных порядков в логике категориальной схемы социологического институционализма нет нерешенных проблем. Напротив, вопросов остается предостаточно. Почему не все акторы, которые в силу своего места в иерархических полях должны бы стремиться к изменению институциональной среды, делают это? Почему и как, имея в своем распоряжении "репертуар практик", акторы "выбирают" (и "выбирают" ли?) именно ту, которую воспроизводят в данной конкретной ситуации? Все это выводит на более общий вопрос о соотношении индивидуального и коллективного. Тезис об укорененности индивида в социальном порядке, с одной стороны, и объяснение борьбой в иерархических полях того, почему индивиды "не следуют" сложившимся правилам, с другой стороны, дают лишь общую рамку для исследования этого вопроса, но не раскрывают всю сложность соотношения индивидуального и коллективного в социальных практиках. Существенные трудности возникают в эмпирических исследованиях, поскольку изучение социальных практик требует очень тонкого инструментария, который позволял бы обнаруживать, фиксировать и анализировать скрытое от непосредственного наблюдения.
* * *
Резюмируя, рискну высказать мнение, что категориальная схема как объяснительная модель является значительно более гибкой, нежели дедук-

4 См., например, концепции "институциональных предпринимателей" [DiMaggio 1988], "социальных навыков" [Fligstein, McAdam 2012].
5 См. концепцию "множественности миров" [Болтански, Тевено 2013].
стр. 52

тивно-номологическая модель. Она позволяет уточнять используемые концепты, расщеплять их, если есть необходимость, на несколько составляющих, вводить в объяснительную схему новые концепты, в которых фиксируются те феномены эмпирической реальности, которым прежде не придавалось существенного значения. Все это внушает оптимизм с точки зрения перспективы дальнейших исследований в рамках данной объяснительной модели.
Болтански Л., Тевено Л. 2013. Критика и обоснование справедливости: Очерки социологии градов. М.: Новое литературное обозрение. 576 с.
Вебер М. 1990а. "Объективность" социально-научного и социально-политического познания. - Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс. С. 345 - 415.
Вебер М. 19906. Основные социологические понятия. - Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс. С. 602 - 643.
Гемпель К. Г. 1998. Логика объяснения. М.: Дом интеллектуальной книги; Русское феноменологическое общество. 240 с.
Граждане и политические практики в современной России: воспроизводство и трансформация институционального порядка (Ред. коллегия: С. В. Патрушев (отв. ред.), С. Г. Айвазова, П. В. Панов). 2011. М.: Российская ассоциация политической науки (РАПН); Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН). 318 с.
Грин К., Шапиро Й. 1993. Объяснение политики с позиций теории рационального выбора: Почему так мало удалось узнать? - Полис. Политические исследования. N 3. С. 59 - 74.
Норт Д. 1997. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. М.: Фонд экономической книги "НАЧАЛА". 189 с.
Тернер Д. 1985. Структура социологической теории. М.: Прогресс. 471 с.
Уинч П. 1996. Идея социальной науки и ее отношение к философии. М.: Русское феноменологическое общество. 107 с.
Флигстин Н. 2002. Поля, власть и социальные навыки: критический анализ новых институциональных течений. - Экономическая социология: Новые подходы к институциональному и сетевому анализу. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН). С. 119 - 156.
DiMaggio P. 1988. Interest and Agency in Institutional Theory. - Institutional Patterns a
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
· and Policies: Patterns of Democratic Accountability and Political Competition (Ed. by Kitschelt H., Wilkinson S.). 2007. Cambridge, N.Y.: Cambridge University Press. 377 p.
стр. 53

Peters G. 2005. Institutional Theory in Political Science: "The New Inst
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·ow: Russian Political Science Association (RPSA); Russian Political Encyclopedia (ROSSPEN) Russian Political Encyclopedia. 2011. 318 p.
стр. 54

Green, K., Shapiro J. Explanation policy from the standpoint of rational choice theory: Why so little able to
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
стр. 55






Заглавие статьи
МОРФОЛОГИЯ И КАУЗАЛЬНОСТЬ

Автор(ы)
В. Дж. Патцельт

Источник
ПОЛИС. Политические исследования,  № 3, 2015, C. 56-71

Рубрика
РУКОПИСИ НЕ ГОРЯТ!

Место издания
Москва, Российская Федерация

Объем
53.9 Kbytes

Количество слов
6468




МОРФОЛОГИЯ И КАУЗАЛЬНОСТЬ
Автор: В. Дж. Патцельт
DOI: 10.17976/jpps/2015.03.04
ПАТЦЕЛЬТ Вернер Дж., Ph.D., профессор Института политических наук Технического университета Дрездена (Германия). Для связи с автором: [email protected]
Статья поступила в редакцию: 16.02.2015. Принята к печати: 25.02.2015
Аннотация. В статье морфология анализируется как базовая исследовательская программа общей эволюционной теории, представляющая собой основной подход к объяснению появления любых упорядоченных структур и их трансформации, вне зависимости от того, существуют ли они сегодня или исчезли в ходе истории. Подробно рассматриваются ключевые морфологические концепты, позволяющие проводить углубленный анализ многоуровневой каузальности и эффектов взаимодействия разноскоростных "ритмов развития" на разных уровнях биологической, социальной и культурной реальности. В частности, раскрываются содержание понятий гомологии, гомономии, гомодинамии, аналогии, "морфологической архитектуры" и других и их объяснительные возможности применительно к биотическим, культурным, институциональным эволюционным процессам. В последних случаях автор также рассматривает объяснительный потенциал понятия "мемов", или "мемплексов", выступающих в качестве "культурных форм" ("культурно закодированных образцов"), вокруг которых и посредством которых происходят "построение реальности", сохранение социальных и культурных структур, их воспроизводство и передача от поколения к поколению с разной степенью вариативности и изменения. Исследование культурной традиции или "практического меметического воспроизводства", по мнению автора, может осуществляться методом расчета вероятности по трем основным критериям: положению структуры во вновь образовавшейся структуре, наличию особого качества и существованию переходных форм. Для изучения (эволюционной) морфологической динамики ключевым понятием является "асимметрия морфологической архитектуры" любой сложной культурной структуры, позволяющая рассматривать характер и возможную направленность ее эволюционных изменений. Особое внимание автор также обращает на значение для морфологического анализа учения о четырех видах причинности Аристотеля.
Ключевые слова: морфология; общая теория эволюции; каузальность; гомология; гомономия; гомодинамия; аналогия; гомоаналогия; мем/мемплекс; морфологическая архитектура.
I. НАУКА И ЕЕ ЧЕТЫРЕ ИСТОЧНИКА ОШИБОК
Наука начинается с интереса к феноменам и взаимосвязям. Она пытается выяснить, что происходит вокруг. Далее она приступает к объяснению происходящего. И достаточно часто то, что наука обнаруживает, проходя путь от интереса через выяснение к объяснению, может иметь практическую пользу.
На четырех вышеупомянутых стадиях научного познания можно совершить четыре большие ошибки. Во-первых, можно заинтересоваться такими феноменами и взаимосвязями, которые на самом деле оказываются иллюзорными или неважными. В течение нескольких столетий ученых интересовали траектории, по которым планеты крутятся округ Земли (!), или поиск взаимосвязи между формой черепа и характером человека. Во-вторых, может
стр. 56

получиться, что с объектами и взаимосвязями, которые были выделены, все обстоит совсем не так, как предполагалось. Например, больше века многие социологи придерживались мнения, что все общества развивались формационно: от первобытного через рабовладельческое и феодальное к капиталистическому, которое затем сменяется социалистическим или коммунистическим. В-третьих, может оказаться, что даже для правильно определенных явлений подобраны неправильные объяснения, как, например, войны из-за "мирового сионистского заговора". И в-четвертых, случается, что ученые, вместо того чтобы давать волю личному любопытству, слишком большое внимание во время работы концентрируют на том, что является практической проблемой в конкретный временной промежуток, в результате чего научная креативность с самого начала подчинена существующим обстоятельствам. Возможно, это одна из причин того, что в Китае, который в техническом развитии многие века опережал другие страны, не появилось современное естествознание как наука.
Учитывая эти четыре ошибки, было бы полезным получить из научной программы такой импульс к изучению чего-либо, который расширяет поле научного интереса, исключает возможность его сужения в процессе выявления феноменов и взаимосвязей, приводит к разработке сложных междисциплинарных объяснений и обеспечивает углубленному фундаментальному исследованию практическую пользу. Такая научная программа и есть морфология. Она расширяет интерес, направляет сложные процессы выявления объектов и связей и предлагает далеко идущие возможности объяснения, которые могут оказаться в высшей степени полезными на практике.
II. ЧТО ТАКОЕ МОРФОЛОГИЯ?
1. Основные положения
Понятие "морфология" было введено Иоганном Вольфгангом Гёте в XVII в. Под ним понимается анализ упорядоченных структур, такие исследования и их результаты, которые посвящены:
а) "распознаванию форм" (нем. Gestalterkenntnis) как главному вызову всего научного познания;
б) дескриптивному и объяснительному анализу развития и трансформации этих форм, выходящему за рамки простого описания выявленных форм;
в) дескриптивному и аналитическому изучению отношений между формами, обладающими (или не обладающими) общим прошлым.
В таком понимании морфология представляет собой сравнительный анализ форм, как исторических, так и современных1. Другими словами, мы можем сказать, что морфология - это главный подход к пониманию процесса эволюции (и природы, и культуры), а также к объяснению появления упорядоченных структур и их трансформации, вне зависимости от того, существуют ли они до сих пор или уже исчезли.
Под разными названиями морфологическое познание присутствует в исследованиях по истории искусства, языков, идей, (правовых) институтов и в изу-

1 Морфология: от греч. morphe - "образ" или "форма" и logia - "наука о чем-либо", как, например, геология или биология [Patzelt 2007; 2010].
стр. 57

чении эволюции живых существ в целом. Так, внезапное обнаружение того, что "индоевропейский язык" является прародителем санскрита и большинства европейских языков, стало самым большим триумфом морфологии за всю историю. Всего около ста лет назад зоологи преуспели в классификации двух миллионов животных так, что не только их "семейные отношения" были воспроизведены без каких-либо значимых противоречий, но и вся достоверная история всех форм жизни на Земле стала исходить из этой формоцентричной классификации. Сравнительный анализ генов, который стал возможен только несколько десятилетий спустя и был основан на совершенно ином подходе, полученные зоологами результаты подтвердил. Такие поразительные успехи науки наглядно продемонстрировали способность морфологии объяснить причины появления и описать особенности любых упорядоченных структур.
Важно отметить, что успешное морфологическое познание в естественных науках не исходило ни из исторических фактов, ни из анализа генов. Оно базировалось исключительно на наблюдении за объектами (ископаемыми, организмами и другими структурами) и приводило к созданию "больших теорий " (avant la lettre [см. Glaser, Strauss 1974]). Перемещаясь между наблюдением и теоретизацией, можно было, основываясь на некоторых "индикаторах", которые подогревали интерес к их систематическому изучению, определить формы, а затем и объяснить их.
Однако исследователи форм в культуре и социальных институтах в дополнение к наблюдению используют исторические и современные источники данных. Эти данные зачастую могут довольно точно показать нам процессы обмена "образцами" для создания структур между индивидами и поколениями. Вокруг этих "культурных форм" (называемых в теории эволюции "мемами" и "мемплексами"2 [Patzelt 2007а]) построение реальности происходит "здесь и сейчас", в процессе чего культурные и социальные структуры сохраняются, воспроизводятся и передаются от поколения к поколению с разной степенью вариативности и изменения.
В современную эпоху Интернета мы даже можем наблюдать быстрые процессы такой культурной эволюции "в реальном времени". Например, следя за тем, как увеличивается число кликов и расширяется география просмотров наиболее интересного видео в Youtube, мы можем проследить изменение "культурных форм" в связанных с ним видео и комментариях к нему посредством социальных сетей и блогов. Мы также можем наблюдать (быстрые) процессы социальной эволюции, рассматривая, например, изменения в социальном поведении (то, как люди шутят, напевают мелодии или одеваются), источником чего являются культурные формы, распространяемые через социальные сети.
2. Морфологические концеты и их объяснительная сила
Гомодинамия и гомономия - это базовые концепты морфологии, обладающие существенной объяснительной силой. Следом идут значительно более известные концепты - гомология и аналогия. Исходя из этих понятий, разрабатывается сложный концепт гомоаналогии (также называемый "гомоиономия"). Наконец, все эти концепты можно отнести к более широким понятиям "куль-

2 "Мемплекс" - это комплекс взаимосвязанных мемов, т.е. организованный набор более или менее согласованных культурных форм.
стр. 58

турная архитектура" или "институциональная архитектура". Оба указанных концепта позволяют проводить глубокий анализ многоуровневой каузальности и эффектов взаимодействия разноскоростных "ритмов развития" на разных уровнях социальной и культурной реальности, поскольку объяснение изучаемых феноменов выстраивается от биотических структур через культурные и социальные структуры к институтам и международным системам.
А. Гомодинамия. "Гомодинамии" - это общие способности живых существ, которые приводят к формированию схожих структур. Основной механизм заключается в том, что определенная "программа" поведения, обычно врожденная или выработанная, запускается некоторым триггером и затем организует процедуры, в которых создаются конкретные структуры.
В биологии наиболее показательным примером гомодинамии является онтогенез эмбриона: однажды начавшись и не будучи прерван извне или в результате "серьезных ошибок" в ходе создания структур, этот процесс завершается рождением похожих индивидов. На следующем уровне создания структур социобиология и эволюционистская психология обнаружили такой же эффект врожденных программ: люди сходным образом реагируют на сексуальные стимулы, физическую угрозу, на объекты, которые они хотели бы получить или защитить, при этом используя схожие базовые формы коммуникации и кооперации.
На уровне культуры гомодинамии можно наблюдать, когда, например, совершенно разные по физическим и личностным качествам пожарные демонстрируют одни и те же формы профессиональных навыков или когда скрипачи играют мелодию одинаково. Причина такой схожести такая же, как и на предыдущих уровнях действительности, при этом единственное различие заключается в том, что "меметические программы", также известные как "культурные сценарии", непосредственно вызывают процесс создания структур, в то время как "генетические программы" лишь создают условия для корректного функционирования "культурных образцов". Во всех случаях схожесть структур "на выходе" является результатом одинаковых программ "входа", которые, будучи однажды запущены, работают одинаково (почти) всегда и везде.
Гомодинамии - одна из самых важных причин существования сходств между живыми организмами. Другими словами, мы можем объяснить "порядок в мире" общими способностями "исполнять одинаковые (генетические или меметические) программы", которые однажды были начаты. И если существует дополнительная схожесть в характеристиках окружающей среды различных существ, которые обусловливают запуск программ создания структур, то сила гомодинамии преумножается и объем порядка увеличивается.
Б. Гомономия. В то время как гомодинамии представляют собой общие программы, которые могут генерировать схожие структуры, гомономии - это структуры, которые регулярно создаются (и воссоздаются) гомодинамиями, когда они встречаются с запускающими этот процесс вызовами. Гомономии становятся, таким образом, базовыми порядковыми структурами мира, зачастую схожими между собой, но выполняющими разные функции3 в совершенно разных общих структурах.

3 Функция - это работа, которую субсистема выполняет для находящейся уровнем выше системы. Функции могут быть инструментальными или символическими, явными и скрытыми [Patzelt 2013:228 - 230].
стр. 59

В биологии примером являются такие формы, как конечности многоножки, или разные типы волос, имеющиеся на нашем теле, начиная от волосяных пучков в ушах, служащих детекторами звука, до волос на коже, которые обеспечивают регулирование температуры тела. На уровне социального взаимодействия примерами гомономии являются различные, но не безграничные формы интеракции между мужчинами и женщинами или процесс деторождения. На уровне организаций мы обнаруживаем, что люди неизбежно используют "комитеты" в случае, когда необходимо решить проблемы сообщества или передают полномочия лидеру с этой же целью. Именно посредством анализа гомономии социобиология и эволюционистская психология обеспечили себе место среди социальных наук.
В. Гомология. Гомология описывает схожесть, которая является результатом общего прошлого. Технически эта схожесть базируется на схожих генах или мемах, появляющихся благодаря генетическим или меметическим цепям воспроизводства, начало которым было положено общим "предком" или "учителем".
Достаточно двух примеров. Когда мы, обладая определенным экспертным знанием, смотрим на скелеты, мы обнаруживаем, что конечности лошади и человека имеют большое сходство. Результаты исследования эволюции показывают, что оба эти организма являются позвоночными и имеют одинаковое происхождение. И если мы, обладая определенным историческим знанием, посмотрим на политические институты, мы можем обнаружить, что рейхстаг Священной Римской империи германской нации, рейхсрат Германской империи и бундесрат современной ФРГ, равно как и Совет Европейского союза, созданы на основе одной и той же идеи, одного и того же мемплекса: посланники и, иногда, главы правительств частей федерации собираются, чтобы обсудить или утвердить законы.
Именно наличие общего "образца" обеспечивает гомологическое сходство. Таким образом, гомология означает "сходство глубинных структур", поскольку они формируются в процессе создания структур общими генами и мемами. Такая схожесть не может исчезнуть, однако может быть скрыта двумя способами: трансформацией исходной формы (что происходит в процессе передачи создающих форму "образцов") или наличием дополнительных "уровней" поверхностных структур (что улучшает их "совместимость" с "окружающей средой" и появляется в процессе эволюции). Члены германского бундесрата, например, являются "обычными политиками", в то время как члены имперского рейхсрата были дипломатами; и причина этого - адаптация современного бундесрата к изменению общей структуры германской политической системы и к новым возможностям, возникающим благодаря упрощению сообщения между столицей и другими частями Германии.
Сокрытие общих глубинных структур, вызванное различиями в поверхностных структурах, может достигать такого уровня, что их базовую схожесть больше нельзя обнаружить "невооруженным взглядом", она может быть выявлена только посредством тщательного анализа. Иногда даже могут возникнуть серьезные научные дебаты относительно того, является ли схожесть глубинных структур реальной, или предположительное "гомологическое сходство" - всего лишь результат интерпретации или иллюзия. В прошлом важный спор такого рода велся по поводу того, есть ли на самом деле общий предок у людей и обезьян. Сегодняшние дебаты касаются отношений между
стр. 60

религией и идеологией, тайными обществами и политическими партиями, досовременными государственными ассамблеями и современными парламентами.
Лучший способ разрешения указанных споров - обращение к меметическим цепям воспроизводства. Этот подход может быть применен, если культура использует или использовала скрипты, которые мы можем прочитать, и если она произвела достаточно текстов, которые освещают развитие институтов, законов или идей. При этом чем дальше мы углубляемся в историю, тем меньше мы можем найти текстов или записей, которые способны подтвердить, что определенный институт, закон или идея восходит к предыдущему институту, закону или идее, т.е. разделяет с ним гомологическую схожесть. И если тексты, в которых обнаруживаются мемы, создающие структуры, вообще отсутствуют, мы не можем подтвердить, что гомологическая схожесть существует. Вместо этого нам приходится опираться на герменевтическую достоверность, т.е. на синтез наблюдения и интерпретации.
Однако все не так плохо, как кажется. В XVIII в. зоологи и биологи не имели лучшего подхода для создания классификации животных и растений, но двести лет спустя биохимическая генетика доказала, что их классификация в основе своей корректна. Таким образом, было показано, что герменевтическое познание может приводить к валидным и надежным результатам.
То же самое было продемонстрировано исследователями, которые изучали развитие архитектурных форм (таких как соборы или мечети), живописи (например, изображение Рождества в разных стилях в разное время) или музыки (эволюция мотета от Жоскена Депре до Иоганна Баха). Все эти исследования реконструировали историю изучаемых форм, пытаясь обнаружить в доступных данных гомологическую схожесть. Если они находили дополнительные письменные источники того, как "образцы" для создания этих форм передавались от одного поколения архитекторов, художников и композиторов к следующему, они могли подтвердить то, что они раньше "видели", "слышали" или предполагали на основе интерпретации. То же самое касается исследователей ранней истории и доисторического периода. Они пытались, зачастую успешно, восстановить целые культуры и системы торговли, изучая утварь, монеты или развалины человеческих жилищ. С точки зрения герменевтического анализа данных их деятельность ничем не отличается от деятельности биологов типа Линнея, который пытался упорядочить огромное многообразие растений и животных.
Почему они преуспели? Да, археологи знакомы с культурной традицией и диссеминацией, т.е. с "практическим меметическим воспроизводством". Биологи же, в свою очередь, могут опираться на тысячелетний опыт животноводства, т.е. на "практическое генетическое воспроизводство". Решающим фактором, особенно в случае биологов, все же является то, что они систематически руководствуются методологией, которая называется (биологической) морфологией. Этот подход, в прошлом базирующийся на интуиции и договоренностях, с течением времени был систематизирован, среди прочих, Адольфом Ремане [Riedl 2003].
Он создал три хорошо разработанных критерия, которые позволяли достоверно выявлять гомологическую схожесть даже без доступа к тем скриптам (генетическим или меметическим), которые обеспечивали физическую
стр. 61

передачу "образцов" для создания структур от одного поколения к другому. Все эти критерии опираются на калькуляции вероятности. Основная идея заключается в том, чтобы гипотетически предположить, что если гомологическая схожесть является совершенно невозможной, то наблюдаемое сходство в структуре - результат случайности, а не следствие существования общего "предка" или "учителя", каким бы отдаленным он ни был.
Однако необходимо заметить, что у этой базовой идеи "воспроизводства образца" существует важная модификация, когда указанный подход применяется к социокультурной эволюции. В то время как генетическое воспроизводство, кроме искусственного оплодотворения, предполагает одновременное наличие донора и получателя образца, в случае меметического воспроизводства ситуация иная. Мемы могут "перепрыгивать" через столетия (как, например, идеи Аристотеля вдохновили Фому Аквинского, несмотря на то что они многие века пребывали в забвении на Латинском Западе) и континенты (так, институциональная форма британского парламента укоренилась в бывших британских колониях). В этом модифицированном понимании того, что означает "общий предок", определить гомологическую схожесть помогают следующие критерии:
а) Положение структуры во вновь образовавшейся структуре: найдем ли мы структуры, гомологическую схожесть которых мы хотим подтвердить, на тех же самых местах в разных скелетах или формах соборов, институтов и т.д., куда они были помещены? Если да, значит, существует некоторая вероятность, что это произошло не случайно, а из-за того, что "образец", по которому структура была встроена в образовавшуюся затем структуру, является, хотя бы в основе своей, одинаковым во всех случаях. Конечно, возникает вопрос, каким образом этот мем или мемплекс "переместился" между разными местами или "образовавшимися структурами", где мы их теперь обнаруживаем. Если речь идет о человеке, мы должны в таком случае анализировать процессы культурной диссеминации.
б) Особое качество: отражают ли структуры, гомологическую схожесть которых мы хотим подтвердить, одни и те же "архитектуры" во всех разных скелетах и институтах, формах религиозных сооружений, музыкальных произведений или картин, которые мы сравниваем? Если да, то вновь существует вероятность, что это произошло не случайно, а из-за того, что "образец", по которому структура создана, одинаков во всех случаях. Затем нам снова предстоит определить, как этот ген или мем, создающий структуры, "переместился".
в) Существование переходных форм: если мы можем найти переходные формы между существующей структурой и более ранней, предположительной "праструктурой", то гомологическая схожесть весьма вероятна. В таких случаях мы можем предположить существование гомологической схожести, даже несмотря на тот факт, что существующая структура серьезно отличается от предшествующей структуры или является частью совершенно иной конструкции. Это можно продемонстрировать на примере современных парламентов, предки которых - государственные ассамблеи, хотя оба эти института выглядят совершенно по-разному.
Структуры, которые отвечают хотя бы последнему критерию, без серьезных сомнений можно называть гомологиями. Даже если они отвечают первым
стр. 62

двум критериям, весьма вероятно, что мы имеем дело с гомологической схожестью. Более того, во многих случаях соответствие изучаемого объекта хотя бы одному из первых двух критериев служит подтверждением нашему предположению.
Г. Аналогия. Аналогией обозначается схожесть, которая является результатом адаптации структур разного происхождения к схожим вызовам окружающей среды. Таким образом, аналогическая схожесть - это схожесть в поверхностных структурах вследствие адаптивных процессов (в то время как гомологическая схожесть - это схожесть в глубинных структурах вследствие генетического или меметического воспроизводства).
Основополагающее различие между этими двумя формами схожести может быть показано на двух примерах. Крылья птиц и насекомых имеют совершенно разное происхождение, однако они выглядят (и, по сути своей, являются) очень похожими, потому что обе структуры развивались многие поколения как ответ на один и тот же вызов, а именно поднятие тела в воздух и полет. В мире политических институтов американский сенат и германский бундесрат кажутся похожими при посещении пленарных заседаний или заседаний комитетов. Таким образом, обыватель, не обладающий экспертным знанием, может поверить, что эти палаты принадлежат к одному и тому же типу "федеральной репрезентативной ассамблеи". Но на самом деле у них совершенно разные "предки", в которых, в случае США, заседали депутаты законодательных органов штатов, а в случае Германии - представители региональных правительств.
Поскольку аналогическая схожесть является результатом взаимодействия разных структур с одинаковой окружающей средой, такая схожесть появляется и исчезает в зависимости от меняющихся функций, которые указанная структура должна выполнять, и объема "структурного бремени", которое она должна нести4. Изучение аналогий, таким образом, помогает нам определить и объяснить, как изменяющееся воздействие окружающей среды и функциональные требования могут спровоцировать развитие весьма различных форм изначально идентичных структур. Аналогии лучше раскрывают процессы внешнего отбора и важные факторы дифференциального воспроизводства5. Историки, представители социальных наук и практикующие политики любят выявлять аналогии и пытаются на них научиться.
Однако существуют серьезные разногласия по поводу того, чему именно может научить определенная аналогия "на самом деле" и является ли установленная аналогия "валидной". Почему это так? Главная причина заключается в том, что поиск аналогий обычно осуществляется интуитивным, а не методологически контролируемым способом. И это вызвано тем, что большинство

4 Обремененная структура - это структура, на которой построены другие структуры или от наличия которой зависят выполнение функций и работа функциональных цепей. Концепт "обременения" особенно важен, потому что обремененные структуры имеют значительно меньшую "степень свободы" для изменения, чем необремененные структуры. Это предполагает, что эволюция необремененных структур протекает быстрее. Результатом является то, что обремененная структура в долгосрочной перспективе значительно более упорядочена, чем могут быть необремененные структуры. Если мы хотим понять и объяснить порядок, мы должны, в первую очередь, изучать обремененные структуры.
5 Поэтому Конрад Лоренц в своей знаменитой речи после получения Нобелевской премии назвал аналогии "источником знаний" [Lorenz 1994].
стр. 63

обывателей и даже ученых не имеют четкого представления о гомологии. Таким образом, они не только не видят важную разницу между "схожестью по происхождению" (т.е. гомологической схожестью, основанной на общих генах или мемах) и "схожестью по адаптации" (т.е. аналогической схожестью, базирующейся на параллельной адаптации к схожим условиям окружающей среды). Вместо этого они используют понятие аналогии для общего описания всех типов схожести. Поскольку существуют весьма различные типы схожести (гомодинамия, гомономия, гомология...), есть серьезные основания допустить, что так наз. аналогия (имеющая некоторые сходные черты с чем-нибудь еще) далеко не так похожа, как предполагалось, или вообще не похожа на оригинал. Зачастую предположение может оказаться верным благодаря тому, что схожесть по происхождению на самом деле отличается от схожести по адаптации. В результате подобной путаницы мы постоянно вынуждены вступать в бессмысленные дебаты о "неправильных аналогиях" или "вводящих в заблуждение примерах".
В худшем случае исследователь начинает чувствовать себя некомфортно, выполняя масштабное сравнительное исследование, и теряет интерес к поиску схожести. Эмпирическая наука во многом основана на сравнениях, и ничто, кроме сравнения, не может показать, существует ли схожесть или нет. Поэтому мы просто нуждаемся в четких концептах, позволяющих выделить разные формы схожести, которые и предлагает морфология.
Д. "Гомоаналогия ". Разве не могут похожие вызовы окружающей среды воздействовать на структуры, которые уже являются схожими по происхождению? Определенно, могут. И называются такие эффекты взаимодействия, приводящие к формированию (дополнительной) аналогической схожести на основе (уже данной) гомологической схожести, "гомоаналогией", которая раньше называлась "гомоиология". В случаях подобного "взаимодействия" адаптивное воздействие, приводящее к большей аналогической схожести, осуществляется на структуры, которые уже являются схожими благодаря общим генам или мемам. Такую форму схожести мы можем обнаружить, например, среди избранных на свободных выборах многопартийных парламентов, которые в либеральных демократиях выполняют такие функции, как контроль над работой правительства, законодательство и коммуникация. В указанном случае схожие вызовы схожей окружающей среды воздействуют на институты с общим происхождением и приводят к возникновению ассамблей, которые обычно называются "полноценными", или "настоящими" парламентами.
Компаративисты, утверждающие, что для "сравнимости" необходима "достаточная схожесть", имеют в виду именно эту комбинацию двух взаимно усиливающих форм схожести. Подобным образом они склонны исключать из своего анализа "недостаточно схожие" случаи, которые имеют сходство "только" по происхождению или только по адаптации к одинаковым вызовам. Конечно, это лишает нас возможности учиться у (множества) аналогий и восстанавливать "скрытые отношения" (т.е. гомологическую схожесть) внутри структур, по-разному адаптировавшихся к окружающей среде. Например, в исследованиях легислатур некоторые ученые утверждают, что только парламенты в либеральных демократиях можно сравнивать, а их сравнение с социалистическими легислатурами или государственными ассамблеями "неизбежно" приведет к искаженным или неправильным результатам. В таком
стр. 64

случае у этих теорий значительно меньшая эмпирическая база, из-за чего они теряют свою объяснительную силу.
3. Институциональная и культурная "архитектура" и ее объяснительная сила
А. Морфология и теория эволюции. Очевидно, что теория эволюции лежит в основе морфологического подхода. Причина в том, что морфология, базирующаяся на всеобъемлющей попытке выявления форм, требует объяснения того, почему выявленные формы существуют или же могут существовать во множестве отличающихся друг от друга случаев. Такое объяснение дается теорией эволюции. Ее базовые принципы представлены ниже.
В живой природе осуществляется передача "химически закодированных образцов" (т.е. генов, закодированных в ДНК) от родителей к потомству с последующими процессами создания структур на основе этих "образцов". В итоге те биотические структуры, которые создаются по этим образцам, становятся "проводниками" собственной строительной информации и передают эти образцы "дочерним структурам". В сфере культуры и общества такие же процессы происходят благодаря:
- передаче "культурно закодированных образцов" (например, правила танго, написания фуги, создания компьютера, председательства в комитете, строительства института) от "учителя" к "ученику";
- последующему практическому использованию этих правил в повседневной или профессиональной жизни. Причем генерируются и осуществляются именно те культурные формы, технические устройства, социальные роли или институты, которые установленные правила позволяют создать6;
- биологической и культурной "передаче образцов" и "созданию структур", которые всегда приводят к гомологической схожести и в которых заложена некоторая вариативность. Затем происходит отбор среди разных образцов и структур, возникающих благодаря случайным или преднамеренным изменениям либо в образцах, либо в действиях по созданию структур, которые на них основаны. Этот процесс происходит в две фазы.
Сначала идет "внутренний отбор": что на самом деле подходит для возникающей структуры? Затем следует "внешний отбор": что дает возникающей системе преимущество в получении доступа или использовании недостаточных ресурсов окружающей среды? В это время параллельная адаптация (даже) разных структур к схожим вызовам окружающей среды приводит к аналогической схожести.
Оба этапа отбора приводят к дифференциальному воспроизводству образцов и их "проводников", тех структур, которые несут в себе химически и культурно закодированные образцы и обеспечивают их передачу от "родительской" к "дочерней" структуре. Благодаря такому дифференциальному воспроизводству возникают и исчезают во времени "типы " и "семьи" образцов и структур. Это называется "видообразованием". В этих процессах возникают все те разные формы, образы и структуры, которые изучает морфология. Это приводит к следующей формуле: если морфология обеспечивает выявление образа, то теория эволюции дает ему объяснение.

6 Пример исследования случаев создания институтов по "образцам" [Patzelt 2011].
стр. 65

Б. "Архитектура" как концепт в морфологии и теории эволюции. Первым результатом такого поступательного процесса эволюции является асимметричная "архитектура" любого данного института или (сложной) культурной структуры. Второй результат - процессы с заданным направлением и траекторией дальнейшей институционализации или культурного развития. В случае структур всегда существуют некоторые (сравнительно старые) базовые структуры или основополагающие слои культурных элементов, которые несут на себе все другие ("высшие") институциональные слои как свое "бремя". В свою очередь, "верхние уровни" любого института или культурной конструкции зависят от поддержки своих "нижних уровней".
Первым следствием является то, что рандомное изменение в верхних слоях "институциональной или культурной архитектуры" имеет больше шансов подстроиться под оставшиеся составляющие данного института, чем изменение его базовых структур. Второе следствие: изменение верхних слоев институциональной или культурной конструкции имеет больше шансов пройти внутренний отбор, чем изменение в ее нижних, основополагающих слоях.
Этот процесс известен как "структурная" или "культурная" инерция, которая вступает в действие, даже если изменения в окружающей институт среде требуют быстрой и глубокой адаптации. Если речь идет о функциях, то, в случае институтов, этот механизм работает следующим образом: в очень сложном институте существуют базовые функции, которые необходимо выполнять, когда нужно, чтобы другие, зависимые, функции исправно выполнялись. Таким образом, любая организация или институт представляет собой узел "функциональных цепей". Рандомное изменение в "дальних концах" таких функциональных цепей имеет значительно больше шансов на закрепление, чем изменение в "зафиксированных концах" функциональной цепи. Это приводит к "функциональной инерции", второй форме "институциональной инерции".
Функциональные требования к системе, возникающие в окружающей ее среде или нише, изменяются совершенно случайным, иногда беспорядочным образом. Вследствие чего асимметрия функциональных цепей не может участвовать в процессе развития с заданной траекторией и направлением в той же мере, в которой это делает асимметрия структурных слоев. Однако поскольку все функции выполняются структурами, существуют важные эффекты взаимодействия между факторами внутреннего и внешнего отбора и между обеими формами институциональной асимметрии. Их изучение обеспечивает понимание институционального или культурного изменений.
Другим важным эффектом этой двойной асимметрии структурного бремени и функциональных цепей стало то, что не все вариации структур и функций в действительности обладают равными шансами на закрепление, т.е. приводят к "мутации" институциональной формы. Напротив, определенные пути развития системы всегда более возможны, чем другие. Поэтому, изучая институциональную и культурную историю, мы можем выделить множество "направленных процессов". По той же причине не все допустимые варианты будущего на самом деле являются "открытыми" в данный временной промежуток. Например, даже наличие огромной политической и экономической силы не позволяет провести желаемую институциональную или культурную трансформацию, по крайней мере, не в любое время или с результатами,
стр. 66

отличными от ожидаемых. Именно таким образом возникают эти "диахронически упорядоченные" частицы, что морфология выявляет и чему требует объяснение, которое обеспечивает теория эволюции.
III. МОРФОЛОГИЯ И КАУЗАЛЬНОСТЬ
Всевозможная объяснительная сила морфологических концептов отчетливо видна:
-посредством концепта гомодинамии можно объяснить основополагающие, базовые процессы создания биотических, культурных и социальных структур;
- посредством концепта гомономии можно объяснить, почему даже в совершенно разных взаимосвязях присутствуют одинаковые биотические, культурные и социальные структуры, которые являются результатом гомодинамических процессов;
- посредством концепта гомологии можно объяснить, почему основополагающие признаки совершенно разных комплексов структур со своей стороны могут быть одинаковыми;
- посредством концепта аналогии можно объяснить, почему даже без гомологических и гомодинамических причин для сходства структуры могут быть одинаковыми.
Теория эволюции, в свою очередь, объясняет:
- почему вообще существуют гомодинамии и гомономии;
- каким образом появляется гомологическая схожесть;
- как развивается то, что является гомологически схожим;
- каким образом появляется аналогическая схожесть;
- почему все может изменяться не случайно или преднамеренно, а эволюционно, ведь эволюция - с самого ее начала - создает, прежде всего, биотические, а затем и культурные или институциональные "архитектуры", которые - несмотря на всю контингенцию и новации - задают направление и траекторию процессов развития.
Если морфология позволяет выявить и объяснить, скорее, статические аспекты упорядоченных структур, то теория эволюции делает то же самое в отношении динамических аспектов становления, самоизменения (нем. Sich-Wandelri) и исчезновения порядка. Между тем существует еще более древний и надежный "алгоритм поиска" для выявления строения сложных структур и подбора многогранных объяснений. Это теория причин Аристотеля. Если бы оказалось, что аристотелевский и морфологическо-эволюционистский подходы к анализу каузальности в основе своей одинаково эффективны, это придало бы большую уверенность в их объяснительном потенциале.
Аристотель говорил, что существуют четыре направления, в которых необходимо искать теорию, позволяющую объяснить наблюдаемые действительность, состояние или взаимосвязь. Эти направления вытекают из четырех причин, сформулированных ученым7.
- Causa efficiens, или "производящая причина" (аргументация "потому что"): между X и Y существует причинная зависимость тогда, когда феномен

7 См. [Riedl 1985: 80 - 98; Patzelt 2007: 259ff; Patzelt 2012b: 59 - 64, 101f].
стр. 67

X вызывает феномен Y. Пример: государство, в котором существует политическая оппозиция, может избежать множества ошибок, поскольку оппозиция обнаруживает ошибки правительства и таким образом выполняет функцию "системы поиска ошибок" или "системы раннего оповещения".
- Causa materialis, или "материальная причина": между X и Y существует причинная зависимость тогда, когда материальные свойства феномена X устанавливают общие условия для появления феномена У и наличия у него определенных свойств. Пример: в обществе, где люди массово смотрят телевизор, а новостные передачи короткие, политики склонны к сильным упрощениям, поскольку они используют телевидение как важное средство коммуникации и агитации и имеют при этом совсем немного времени на развитие своего аргумента.
- Causa formalis, или "формальная причина": между X и Y существует причинная зависимость тогда, когда форма феномена X устанавливает общие условия для появления феномена Y и наличия у него определенных свойств. Пример: форма работы парламента Z приводит к тому, что обмен аргументами происходит в рабочих группах или, в лучшем случае, в комитетах, а на пленарном заседании они лишь в самом общем виде излагаются в театральной манере.
- Causafinalis, или "целевая причина" (аргументация "чтобы", функциональное объяснение): между X и Y существует причинная зависимость тогда, когда феномен X возникает, принимая во внимание феномен У. Пример: правительство повышает налоги, чтобы финансировать растущие бюджетные расходы, не прибегая к увеличению государственного долга.
Впрочем, в этих четырех причинах очевидна двойная симметрия:
- производящая и целевая причины воздействуют на объясняемый феномен "извне", материальная и формальная - "изнутри";
- производящая и целевая причины воздействуют на объясняемый феномен "снизу", материальная и формальная - "сверху".
Использование этих четырех причин - возможно, даже в их двойной симметрии - как схемы поиска для понимания взаимосвязей позволяет быть достаточно уверенным, что с самого начала ни одна важная причинная связь не будет упущена. Однако можно пойти еще дальше. Аристотелевская схема причин не дает объяснения относительно конкретных характеристик каждой причинной цепи, которые с ее помощью могут быть выявлены. Именно здесь оказываются полезны разные концепты морфологии и теории эволюции. Их лишь нужно связать с аристотелевской схемой причин следующим образом.
- В "производящей причине" речь идет о гомодинамиях, т.е. об образце поведения, который либо является врожденным, либо создан или поддерживается благодаря культурной специфике: аналогичного воспитания, опыта или социального контроля. Оппозиционное поведение, например, обусловлено врожденной склонностью к борьбе за влияние и территории, однако имеет и культурное основание: правители постоянно совершают ошибки, которые можно использовать для собственной выгоды. Таким образом, производящая причина состоит частично из генетического, частично из меметического.
- В "материальной причине" речь идет о гомономических структурах, которые возникают на основе врожденных гомодинамий и являются, таким образом, "строительным материалом" для всей культурной и социальной
стр. 68

действительности. К ним относятся, прежде всего, базирующиеся на разделении труда структуры "мужчина - женщина - ребенок". Речь идет о таких культурных и социальных ресурсах, которые регулярно возникают и доступны "здесь и сейчас", оказывая влияние на действительность. В нашей культуре примером тому выступает понятное каждому создание "рабочих групп" в случае, когда проблему нельзя решить в одиночку или спонтанно.
- В "формальной причине" речь идет о такой биотической, культурной или социальной архитектуре, которая "здесь и сейчас" формирует возможный или эффективный образ действия. Она приводит в этом смысле к процессам с определенными направлением и траекторией, когда путь задается непосредственно возникающими структурами, в то время как производящая и материальная причины делают возможным возникновение совершенно иного направления движения. Например, в парламентских демократиях для критического отношения к правительству гражданам доступна роль легитимной оппозиции, в диктатурах же они вынуждены институционализироваться в роли "заговорщиков" или "мятежников".
- В "целевой причине" речь идет о формировании элементов системы посредством функций, которые они выполняют в рамках системы или на границе системы и окружающего ее мира. Поиск целевых причин или аналогических сходств осуществляется по той же схеме. Однако проще всего установить целевые причины с помощью анализа функциональных цепей. Так, видеокамеру покупают с определенной целью: обычно, чтобы снимать видео; у крыльев тоже есть свое назначение: они удерживают тело в воздухе - будь то муха, птица или самолет. При таком функциональном анализе важно учитывать, что в зависимости от степени сознательности системы функции могут быть еще неумышленными или уже преднамеренными, т.е. выполняться из рационального расчета. Кроме того, надо принимать во внимание, что некоторые системные элементы объектов действительности, начиная с уровня организмов со сложной центральной нервной системой, создаются исключительно с учетом функций, которые необходимо выполнять, т.е. ради когнитивно или эмоционально осознаваемых целей. Полицию создают для того, чтобы обеспечить выполнение правил, даже несмотря на сопротивление; луговая трава, напротив, дает укрытие мелкой дичи, и никто об этом не задумывается. В первом случае представление о цели предшествует созданию системных элементов, а во втором наблюдателю еще предстоит выяснить, какую роль какой элемент системы для какого другого элемента играет.
Нельзя не отметить, что анализ каузальности, который соединяет в себе аристотелевское учение о причинах с положениями из морфологии и теории эволюции, не только обеспечивает отличные возможности для объяснения. Такой анализ с самого начала приводит к широкому интересу к (в том числе различным) составляющим окружающей нас действительности и, в свою очередь, к весьма любопытным взаимосвязям между ними. Таким образом, подготавливается основа для по-настоящему сложного познания объектов. Оно может сводиться к совсем простому пониманию (тогда его, например, называют "институциональной архитектурой", "алгоритмом эволюции" или "гомоаналогией"). При этом его "гармоничность" обусловлена относительно сложными пратеориями, которые с самого начала делают взгляд на действительность тривиальным. Более того, широкий интерес, многостороннее по-
стр. 69

знание объектов и дальновидное объяснение несут в себе значительно большую практическую пользу, чем могут предложить простой анализ корреляций, экстраполирование трендов или анализ входов-выходов. Они могут лишь представить исследуемую систему в виде "черного ящика", поскольку у них отсутствует интеллектуальный инструментарий для изучения того, что находится внутри нее. Эволюционистская морфология же способна ее познать.
Перевод с нем. и англ. Д. А. Климовича
Glaser B.G., Strauss A.L. 1974. The Discovery of Grounded Theory. Strategies for Qualitative Research. Chicago: Aldine Publishing Company. 271 p.
Lorenz K. 1974. Analogy as a Source of Knowledge. - Les Prix Nobel en 1973/ The Nobel
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·sden.de
Received: 16.02.2015. Accepted: 25.02.2015
Abstract. In the article morphology is considered as a basic research program for general evolutionary theory that is a main approach to the explanation of any organized structures either historic, or
стр. 70

existing today. The author explores the key morphological concepts that can be used in the analysis of multilayered causality and of different rhythms of development in biological, social and cultural reality. In particular, the meanings of such conc
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·Grundlagen des Erklarens und Verstehens. Berlin; Hamburg: Verlag Paul Parey. 1985. 333 p.
Riedl R. Riedls Kulturgeschichte der Evolution. Berlin u.a.: Springer. 2003. 236 p.
стр. 71






Заглавие статьи
СЕМИОТИКА ИЛИ МЕМЕТИКА? К ВОПРОСУ О СПОСОБАХ ИНТЕГРАЦИИ СОЦИАЛЬНО-ГУМАНИТАРНОГО ЗНАНИЯ

Автор(ы)
И. В. Фомин

Источник
ПОЛИС. Политические исследования,  № 3, 2015, C. 72-84

Рубрика
РУКОПИСИ НЕ ГОРЯТ!

Место издания
Москва, Российская Федерация

Объем
45.1 Kbytes

Количество слов
5559




СЕМИОТИКА ИЛИ МЕМЕТИКА? К ВОПРОСУ О СПОСОБАХ ИНТЕГРАЦИИ СОЦИАЛЬНО-ГУМАНИТАРНОГО ЗНАНИЯ
Автор: И. В. Фомин
DOI: 10.17976/jpps/2015.03.05
ФОМИН Иван Владленович, кандидат политических наук, младший научный сотрудник Центра перспективных методологий социально-гуманитарных исследований ИНИОН РАН. Для связи с автором: [email protected]
Статья поступила в редакцию: 16.02.2015. Принята к печати: 25.02.2015
Работа выполнена в рамках проекта "Разработка интеграционных методов и методик фундаментальных социально-гуманитарных исследований" (грант РФФИ N 13 - 06 - 00789)
Аннотация. Статья посвящена рассмотрению семиотики и меметики в качестве двух теоретико-методологических конструкций, каждая из которых по-своему может претендовать на то, чтобы стать трансдисциплинарным методологическим фундаментом для гуманитарных наук. Семиотика с ее теоретико-методологическими концепциями, позволяющими препарировать отнюдь не только тексты на естественных языках, но и вообще любую знаково оформленную действительность, в перспективе может сыграть для гуманитарных наук ту же роль, какую для естественных играет математика. Но в настоящий момент семиотические методы исследований существуют только как россыпь отдельных приемов, которые разбросаны по различным дисциплинам, школам, направлениям и исследовательским традициям. Для того чтобы семиотика в полной мере стала интегрирующей методологией, пронизывающие это пространство базовые семиотические концепции должны быть с этой точки зрения отрефлексированы. При этом понятие знака, выступающее в качестве базового концепта для семиотики, отнюдь не является единственными претендентом на роль элементарной категории описания осмысленного человеком мира. В различных попытках описания форм, обеспечивающих существование, развитие и воспроизводство человеческой культуры, мы сталкиваемся с целым набором концептов (миф, образ, идея, метафора и т.п.), которые представляются схожими, но при этом всегда оставляют пространство для сомнений в своей тождественности, а потому продолжают существовать параллельно. Одно из самых молодых таких слов - мем. Из мемов, согласно концепции меметики (науки о мемах), состоит любая культурная информация, точно так же, как биологическая информация состоит из генов. Однако может ли меметика пойти дальше этого своего исходного наблюдения? Можно ли ее использовать как действующий аналитический инструмент? Может ли меметика быть дополнена семиотикой и в чем? Каковы сильные и слабые стороны этих двух теоретико-методологических рамок?
Ключевые слова: методология гуманитарных наук; мем; меметика; морфология; семиотика; эволюционный институционализм; трансдисциплинарность.
СОЦИАЛЬНЫЕ И ГУМАНИТАРНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ В ПОИСКАХ ОРГАНОНА
"Человек свободен и потому может нарушить любые навязанные ему закономерности", - пишет Михаил Бахтин в одной из своих работ, посвященных творчеству Достоевского [Бахтин 2002: 69]. Такой гуманистический тезис, пожалуй, не может не радовать. Но даже приняв идею свободы человеческой воли и ее
стр. 72

неограниченности закономерностями, трудно избежать признания того факта, что свобода эта распространяется, в лучшем случае, только на социальные закономерности и рамки. При этом законы Природы, физического мира обычно все же признаются как тот ультиматум со стороны Реального, с которым человек вынужден соглашаться, даже не имея права на возражение, не говоря уж о преодолении.
Вместе с тем законы Природы определенно дают человеку много поводов для протеста. Желание иметь возможность эти законы преодолеть возникает, когда, например, мы сталкиваемся с рассуждениями Эрвина Шрёдингера о глобальных физических закономерностях: "Каждый процесс, явление, событие (назовите это, как хотите), короче говоря, все, что происходит в Природе, означает увеличение энтропии в той части Вселенной, где это имеет место. Так и живой организм непрерывно увеличивает свою энтропию, или, иначе, производит положительную энтропию и, таким образом, приближается к опасному состоянию максимальной энтропии, представляющему собой смерть" [Шрёдингер 2002: 75]. С точки зрения научного знания особых поводов для споров в этом высказывании не просматривается, однако экзистенциально освоиться с этой мыслью без чувства протеста и специальной внутренней работы довольно сложно.
Но, может быть, все не столь фатально пессимистично, если добавить к этой печальной картине несколько важных штрихов. У Шрёдингера далее по тексту можно прочитать следующее: "[Живой организм] может избежать состояния максимальной энтропии, т.е. оставаться живым, только постоянно извлекая из окружающей его среды отрицательную энтропию..." [там же]. Иными словами, сама жизнь оказывается протестом против прискорбного факта нарастающей энтропии, а вся суть жизни выражается в постоянной борьбе против этой фатальной закономерности.
Еще несколько важных нюансов в эту картину добавляет тот факт, что человек - это не только живое существо, но еще и существо, способное отразить мир в своем сознании, осознать и факт своего существования, и ситуацию конечности оного. Более того, человек способен вообразить другие возможные и невозможные миры, а также представить в этих мирах не только себя, но и Другого. Человек оказывается, таким образом, существом двоякой природы, обитающим одновременно в двух универсумах: в устремленной к энтропии физической реальности и в противоположно направленной, осмысленной действительности [Ильин 2009: 186 - 189].
Человеческую жизнь можно поэтому представить разложенной одновременно на два вектора - материальный и информационный1. Она оказывается, с одной стороны, подчинена законам физического мира - и в этом своем модусе стремится к распаду, к смерти. С другой же стороны, реализуясь в своем информационном измерении, она обращена ко все большему упорядочению и осмысленности.
Изучая физическую реальность, в науке обычно пользуются моделями и методами на основе математики. Аналогичные же модели нередко применя-

1 Т. Парсонс высказывал похожую мысль, отмечая, что наш мир пронизывают два структурообразующих и взаимодополняющих "кибернетических" параметра: энергетическое нарастание контролирующих факторов (hierarchy of controlling factors) в сторону физико-органической среды и информационное нарастание обусловливающих факторов (hierarchy of conditioning factors) в сторону того, что он именовал "Конечной Реальностью" [Parsons 1966: 28].
стр. 73

ются и в социальных науках. Но могут ли у обществоведческих и гуманитарных исследований найтись в распоряжении исследовательские инструменты другого свойства - такие, которые в большей степени были бы адекватны для задач описания именно действительности, а не реальности, но не уступали бы при этом математическим методам в эпистемологической ценности результатов? Ведь, будем откровенны, сегодня по-прежнему слишком часто - хоть иногда и негласно (что еще более коварно) - ставится знак равенства между математичностью и научностью. И апологетика специфичности наук о человеке и обществе а-ля Риккерт [Риккерт 1998] нередко выглядит скорее как симптом комплекса неполноценности гуманитарного знания, нежели как надежное средство, которое позволило бы от этого комплекса избавиться.
Где же искать то, что станет подлинным, деятельно проявленным методологическим фундаментом гуманитарного знания, а не его апологией? В настоящей статье обратимся к разбору двух теоретико-методологических конструкций, каждая из которых по-своему может претендовать на то, чтобы стать такого рода фундаментом или хотя бы его частью. Две эти концепции - семиотика и меметика.
СЕМИОТИКА
Семиотикой обычно называют науку, занимающуюся изучением знаков, знаковых систем (языков) и целостных совокупностей знаков (текстов). При этом понятия знак и текст понимаются максимально широко, т.е. под текстами понимаются отнюдь не только устные или письменные сообщения на естественных языках, но и вообще любые фрагменты человеческой действительности, результаты осмысленной деятельности.
При этом любой текст как средство передачи информации имеет свойство исчерпывать количество энтропии в мире. Именно этим все то, что существует в тексте, отличается от существующего в физической реальности. Мир в его физическом измерении состоит из объектов, которые изменяются во времени в сторону нарастания энтропии. Мир, реализующийся в тексте и создаваемый посредством осмысленной деятельности по мере своего развертывания, напротив, накапливает негэнтропию (определенность)2.
Вадим Руднев идет еще дальше и в одной из своих работ, посвященных философии текста, пишет: "Вещи движутся в положительном времени, тексты - в отрицательном". Это может показаться парадоксом, но лишь из-за того, что мы привыкли представлять движение по времени как движение от прошлого к будущему, по лучу, по "стреле времени" слева направо. Движение в отрицательном времени действительно в некотором смысле противоестественно (поскольку являет собой движение по вектору, противоположному темпоральной колее физической реальности), но отнюдь не невозможно.
По определению Ганса Рейхенбаха, направление времени совпадает с направлением большинства термодинамических процессов во Вселенной - от менее вероятных состояний к более вероятным. Но мировая линия событий представляет собой не луч от менее энтропийного состояния к более энтропийному, а кривую, где при общей тенденции к возрастанию энтропии есть отрезки, на протяжении которых энтропия понижается.

2 Подробнее см., например: [Руднев 2000:9 - 22].
стр. 74

Для энтропийного времени реальности Рейхенбахом [Рейхенбах 2003: 35 - 39] были сформулированы несколько постулатов-определений. Вот основные из них, которые касаются прошлого:
1) Прошлое не возвращается.
2) Нельзя изменить прошлое, но можно изменить будущее.
3) Нельзя иметь протокола (достоверного знания) о будущем, только о прошлом.
Но в информативном времени текста эти постулаты меняются на противоположные.
1) Прошлое текста возвращается, так как каждый текст может быть прочитан сколько угодно раз.
2) С позиции автора прошлое текста, как и его будущее, изменяемо. С позиции читателя - нельзя изменить ни прошлое, ни будущее текста.
3) Можно иметь достоверные знания о будущем текста. Сравним две фразы: а) завтра будет дождь; б) завтра будет пятница. Первое утверждение носит вероятностный характер, поскольку относится к физической реальности. Второе является достоверным, поскольку описывает исключительно семиотическую действительность.
Интересно также, что любой предмет реальности, существуя в "положительном" энтропийном времени, движется к разрушению, а текст, напротив, укрепляется, обрастая все большим количеством информации. Древний текст хранит в себе информацию о своих прежних восприятиях [Руднев 2000:18 - 19]. То есть в определенном смысле мы, например, знаем о книгах Ветхого Завета больше, чем о них знали древние евреи.
Важно обратить внимание и еще на одно обстоятельство: проживание жизни в ее семиотическом измерении для человека обязательно влечет актуализацию необходимости существования Другого - Другого в роли Творца (Автора) или по меньшей мере Другого в роли Наблюдателя (Читателя).
Необходимость человеческого существования в действительности - внутри текста - неизбежно подталкивает нас к тому, чтобы изучать человека именно с позиций семиотической перспективы, с позиций методов, ориентированных на изучение мира в его знаковом, информационном аспекте. Такого рода оптика может обеспечить получение как гуманитарного знания (знания о бытии-в-тексте), так и знания социального (знания о бытии-в-тексте-для-Другого). При этом всю совокупность методов, ориентированных на изучение текстов и знаков, можно назвать семиотическим органоном3.
На сегодняшний день пока, пожалуй, рано говорить о семиотическом органоне как о чем-то, что уже в полной мере сформировалось и реализовало весь свой потенциал, однако для развития семиотического инструментария в обществоведении можно усмотреть весьма богатые перспективы. В политической науке потенциальное поле применения семиотически ориентированных методов исследования очень широко.
При этом перспективы развития семиотически ориентированных методов исследования связаны не только с высоким аналитическим потенциалом семиотического органона, но и с тем, что он может сыграть роль интегратора

3 Подробнее об органонах-интеграторах см. [Ильин 2014]. О семиотическом органоне см. [Круглый стол... 2014].
стр. 75

в отношении разделенных дисциплинарными границами областей социально-гуманитарного знания. Иными словами, язык семиотики может стать тем общим языком для гуманитарных наук, каким стала математика для наук естественных.
Базовыми концепциями для семиотики можно считать прежде всего предложенные в рамках этой дисциплины модели знака. Такие модели были предложены Фердинандом де Соссюром (знак как единство означаемого и означающего), Готлобом Фреге (знак - значение - смысл), Чарльзом Моррисом (знаковое средство - десигнат - интерпретанта - интерпретатор) и др. Также стоит обратить внимание на предложенную Моррисом концепцию трех уровней семиозиса: семантика (отношения между знаками и обозначаемыми объектами), синтактика (отношения между знаками), прагматика (отношения между знаками и ситуацией их порождения).
В качестве одного из возможных трансдисциплинарных методологических интеграторов семиотика обсуждается уже в течение достаточно долгого времени. В частности, такая перспектива была намечена Моррисом, который в своей работе 1938 г. "Основания теории знаков" пишет: "Понятие знака может оказаться важным для объединения социальных, психологических и гуманитарных наук, когда их отграничивают от наук физических и биологических" [Моррис 1983:38].
При этом Моррис также отмечал, что семиотика должна занять двойственное положение в системе наук: с одной стороны - стать наукой в ряду других наук, с другой - взять на себя роль унифицирующей метадисциплины, которая будет выступать основой всякой другой частной науки о знаках (лингвистики, логики, математики, риторики и т.д.) [Моррис 1983: 38].
Впрочем, в своей максималистской версии намеченная Моррисом программа для семиотики на сегодня еще далека от реализации. Тем не менее вследствие произошедшего в науке XX в. "лингвистического поворота" некоторые инструменты наук о знаках сегодня уже встроены в арсенал наук о человеке и обществе. Однако существующие в этом пространстве семиотические инструменты пока не сложились в устоявшуюся и целостную систему семиотических методов исследования. Они существуют как россыпь отдельных приемов, которые образуют разнообразные сочетания и разбросаны по различным дисциплинам, школам, направлениям и исследовательским традициям (дискурс-анализ, когнитивное картирование, контент-анализ, метафорология, нарративный анализ и т.п.).
МЕМЕТИКА
Понятие знака, выступающее в качестве базового концепта для семиотики, отнюдь не является единственными претендентом на роль элементарной категории описания очеловеченного мира действительности. В различных попытках описания форм, обеспечивающих существование, развитие и воспроизводство человеческой культуры, мы сталкиваемся с целым набором концептов, которые представляются схожими, но при этом всегда оставляют пространство для сомнений в своей тождественности, а потому продолжают существовать параллельно. Круг таких категорий довольно широк, в него входят такие понятия, как идея, образ, миф, нарратив, метафора, идеология, дискурс и т.д. И, пожалуй, одно из самых молодых слов в этом ряду - мем4.

4 Встречаются случаи, когда английское тете переводят на русский как мим. Однако на сегодняшний день вариант мем, пожалуй, уже можно считать устоявшимся.
стр. 76

Понятие мема ввел в 1976 г. эволюционный биолог Ричард Докинз в своей книге "Эгоистичный ген" [Dawkins 1990]. Идея Докинза заключается в том, что вся культурная информация состоит из базовых единиц - мемов, точно так же как биологическая информация состоит из генов.
Докинз ставит вопрос: может ли существовать во Вселенной такой закон, которому бы подчинялось все живое? И сам себе отвечает: "Разумеется, я этого не знаю, но если бы мне пришлось держать пари, я бы сделал ставку на [...] закон о том, что все живое эволюционирует в результате дифференциального выживания реплицирующихся единиц. Случилось так, что реплицирующейся единицей, преобладающей на нашей планете, оказался ген - молекула ДНК. Возможно существование и других таких единиц. Если они существуют, то при наличии определенных условий они составляют основу некоего эволюционного процесса. Но надо ли нам отправляться в далекие миры в поисках репликаторов иного типа и, следовательно, иных типов эволюции? Мне думается, что репликатор нового типа недавно возник именно на нашей планете" [ibid.: 191 - 192]5.
Такой репликатор нового типа Докинз и называет мемом. "Первичным бульоном" для этого нового репликатора служит человеческая культура, а его примерами выступают единицы культуры во всем их разнообразии: "мелодии, идеи, модные словечки и выражения, способы варки похлебки или сооружения арок" [ibid.: 192].
"Точно так же, как гены распространяются в генофонде, переходя из одного тела в другое с помощью сперматозоидов или яйцеклеток, мемы распространяются в том же смысле, переходя из одного мозга в другой с помощью процесса, который в широком смысле можно назвать имитацией. Если ученый услышал или прочитал об интересной идее, он сообщает о ней своим коллегам и студентам. Он упоминает о ней в своих статьях и лекциях. Если идея подхватывается, то говорят, что она распространяется, передаваясь от одного мозга другому[...] Посадив в мой разум плодовитый мем, вы буквально поселили в нем паразита, превратив тем самым разум в носителя, где происходит размножение этого мема, точно так же, как размножается какой-нибудь вирус, ведущий паразитическое существование в генетическом аппарате клетки-хозяина. И это не просто fagon de parler. мем, скажем, 'веры в загробную жизнь' реализуется физически миллионы раз, как некая структура в нервной системе отдельных людей по всему земному шару" [ibidem].
Мы начали эту статью с разговора о возможностях выхода человека за рамки, предписанные ему физической реальностью. И в некотором смысле можно говорить о том, что меметический аспект существования - это также один из способов справиться с некоторыми экзистенциальными ультиматумами Реального. При взгляде через призму меметики отчасти снятой или, по крайней мере, снимаемой оказывается проблема человеческой смертности. Докинз рассуждает так: "После смерти от нас остаются две вещи: наши гены и наши мемы. Мы были построены как генные машины, созданные для того, чтобы передавать свои гены потомкам. Но в этом аспекте мы будем забыты через три поколения. Ваш ребенок, даже ваш внук, может быть похож на вас чертами лица, музыкальной одаренностью, цветом волос. Но с каждым поколением

5 Перевод цитат из "Эгоистичного гена" здесь и далее приводится на основе русскоязычного издания [Докинз 2013] с некоторыми редакторскими правками автора статьи.
стр. 77

вклад ваших генов уменьшается вдвое. Очень скоро этот вклад становится пренебрежимо мал. Наши гены могут оставаться бессмертными, однако сочетание генов, имеющееся в каждом из нас, неизбежно погибнет. Елизавета II - прямой потомок Вильгельма Завоевателя. Тем не менее вполне возможно, что у нее нет ни одного из генов старого короля. Не стоит искать бессмертия с помощью размножения... Если, однако, вы вносите какой-то вклад в мировую культуру, если у вас возникла хорошая идея, если вы сочинили песню, изобрели свечу зажигания, написали стихотворение, они могут продолжать жить в первозданном виде в течение еще долгого времени после того, как ваши гены растворятся в общем фонде [...]. Никого не беспокоит вопрос о том, сохранились ли на свете хотя бы один или два из генов Сократа. Мемокомплексы же Сократа, Леонардо да Винчи, Коперника или Маркони все еще сохраняют полную силу" [ibid.: 199].
Если вести речь о проблемах эпистемологических, а не экзистенциальных, то и здесь меметика вызывает оптимизм не у всех.
Пик интереса к меметике пришелся на конец XX - начало XXI вв. Она получила распространение благодаря работам самого Ричарда Докинза, а также ряда других ученых, таких как Дэниел Деннет [Dennett 1991 ] и Аарон Линч [Lynch 1996]. Кроме того, ее вхождению в оборот послужили научно-популярные работы Дугласа Хофстадера [Hofstadter 1985] и Ричарда Броуди [Brodie 1996]. С 1997 г. начал выходить журнал "Вестник меметики" (Journal of Memetics - Evolutionary Models of Information Transmission).
В начале 2000-х годов, однако, волна эпистемологического энтузиазма в отношении меметики пошла на спад. В 2005 г. вышел в свет последний, девятый, номер "Вестника меметики". Одна из статей, в нем опубликованных, написанная Брюсом Эдмондсом, была посвящена обсуждению того факта, что меметика сама по себе оказалась не способна обеспечить никакой познавательной "прибавочной стоимости". Ей, как констатировал Эдмондс, не удалось послужить аппаратом, который позволял бы вырабатывать оригинальные объяснения социальных феноменов и давать по поводу них прогнозы. Она стала лишь одним из возможных языков их описания, не сумевшим состояться в качестве теории, которая могла бы обеспечивать приращение знания [Edmonds 2005].
Таким образом, концепции, пытающиеся сделать мем своей центральной категорией, развития не получили. Однако само слово мем вошло в повседневный обиход. Кроме того, можно обнаружить интересные попытки встроить понятие мема в более широкие теоретические системы. В частности, результативное применение некоторым идеям, связанным с мемами, нашел немецкий политолог Вернер Патцельт. В его концепции эволюционного институционализма меметика оказывается тем языком, на котором описывается один из ключевых сегментов этой теоретической рамки.
Согласно концепции Патцельта, институциональная эволюция основана на передаче мемов. Эти мемы выступают как рецепты или чертежи при воспроизводстве каждого нового поколения институтов. Их освоение происходит, например, в процессе институциональной социализации, и именно благодаря им воспроизводятся нормативные и поведенческие модели (институциональные формы) в процессе замены одного поколения институциональной генерации следующей.
Как только происходит процесс репликации или социализации, начинает работать алгоритм эволюции. И, как полагает Патцельт, работа этого алгорит-
стр. 78

ма в мире культуры и общества не многим отличается от работы в мире природы. Институты в механизме культурной эволюции оказываются включены в такие же процессы, в какие в живой природе включены виды.
Каждое новое поколение в природе воспроизводит, копирует генетическую картину, присущую этому виду, каждое новое поколение института таким же образом воспроизводит набор меметических предписаний, формирующих соответствующий институт. И в обоих случаях при имитации могут происходить некоторые изменения. Но не все новые версии генетических и меметических картин имеют одинаковые шансы быть сохраненными и стать основой для дальнейших конструкций. Они проходят два этапа отбора - внешний и внутренний. При прохождении внутренней селекции больше шансов быть сохраненными имеют те изменения, которые соответствуют уже существующей структуре конструкции, будь то один из видов или институтов. Затем включаются внешние факторы селекции. Под их действием сохраняются или отбрасываются возникшие вариации в зависимости от того, насколько сбалансированными они делают отношения между видом или институтом и окружающей его средой.
В итоге из возникающих в каждом поколении генетических или меметических вариаций лишь некоторые сохраняются. И в случае с институтами эти сохранившиеся после отбора отклонения можно назвать культурными мутациями [Патцельт 2014].
Таким образом, виды эволюционируют через воспроизводство и изменение генов, институты - через воспроизводство и изменение мемов. Мемы - это культурные образцы, которые могут быть распознаны и использованы для оформления мыслей или действий. Это информация о правилах, которым необходимо следовать в том или ином институте, это предписания, задающие ролевые структуры института, это руководящие идеи, которые разделяются участниками института. Мемы переносятся и распространяются носителями (vehicles) - мыслями и речами людей, текстами и фотографиями, ритуалами и религиозными церемониями, а также такими институтами, как, например, политические партии или кафедры политической науки [там же].
Патцельт пишет, что эволюцию институтов можно рассматривать как частный случай эволюции вообще, и представляет впечатляющий параллельный вокабуляр для концептов, использующихся при описании эволюционных процессов в культуре и в живой природе (см. ниже). При этом важно обратить внимание, что концептуальные параллели между процессами эволюции видов и институтов, по мнению Патцельта, не являются результатом метафорического перенесения генетической логики на изучение институтов. Как не является это и аналогией. Патцельт настаивает, что такого рода параллели - следствие того, что и генетика, и меметика суть частные случаи более общего принципа эволюции [Patzelt 2014].
Однако один момент в очерченных Патцельтом параллелях вызывает сомнение. В процессах, которые мы наблюдаем в живой природе, генотип и фенотип обладают фундаментальными субстанциональными различиями. Генотипом называют набор данных наследственности, закодированных в ДНК. Фенотипом - набор характеристик организма, приобретенных им в результате индивидуального развития. При этом между мемотипом (эквивалент генотипа) и фемотипом (эквивалент фенотипа) в концепции Патцельта никакой выраженной субстанциональной разницы мы не обнаруживаем. И то, и другое суть наборы культурных образцов. С той лишь разницей, что в мемотипе
стр. 79

представлены образцы нормативного характера, разделяемые всей группой, а в фемотипе - индивидуализированные, персонально искаженные образцы.
Можно предположить, что параллель между генетическими и меметическими процессами могла бы быть проведена более последовательно, если бы между мемотипом и фемотипом также была бы прослежена некоторая субстанциональная разница. Вероятно, фемотип, в отличие от мемотипа, мог бы быть представлен не как набор кодированных образцов, а как совокупность когнитивных схем или же как набор культурных практик.
Следует обратить внимание еще на одну проблему. Патцельт подробно прорабатывает вопрос о том, как мемы функционируют по отношению к институтам, однако, как представляется, следует более внимательно отнестись к тому, что есть мемы сами по себе. Как они устроены? Как они могут описываться? Как могут фиксироваться изменения, в них происходящие? Возможно, для ответа на эти вопросы окажется полезным выстраивание интерфейса между аппаратами меметики и семиотики.
СЕМИОТИКА И/ИЛИ МЕМЕТИКА?
Поскольку мем существует как нечто закодированное, для него, как для любого знака, возможны описания с точки зрения трех семиотических измерений: семантики, синтактики и прагматики. Выделение этих трех аспектов позволяет развести три функциональности мема:
- способность накапливать и представлять смыслы - семантика;
- способность вступать в связи с другими мемами - синтактика;
- способность быть полезным (действенным) в определенных ситуациях - прагматика.
Но в связи с этим возникает вопрос: в чем вообще отличие мема от знака? Отвечая на этот вопрос, мы, по всей видимости, должны констатировать, что понятие мема. уже понятия знака. Мемом мы называем знак в тот момент, когда рассматриваем его с точки зрения включенности в процессы культурной эволюции.
Однако отнюдь не все знаки существуют в пространстве культуры. Поле применения аппарата семиотики выходит за пределы культурного универсума. И, например, генетические коды могут быть предметом семиотического рассмотрения ничуть не в меньшей степени, чем коды меметические. Таким образом, всякий мем является знаком, но не всякий знак является мемом.
Можно попытаться дополнить выстроенную Патцельном параллельную терминологию генетики и меметики семиотическими терминами (см. табл.).
Таблица
Параллельные вокабуляры генетики, меметики, семиотики
Генетика
Меметика
Семиотика

Ген
Мем
Знак

Суперген
Мемплекс (мемокомплекс)
Текст

Генофонд
Мемофонд
Язык (код, langue)

Генотип
Мемотип
Дискурс-программа

Фенотип
Фемотип
Идиодискурс

Фенофонд
Фемофонд
Словарь идиодискурсов

Эпигенетическая система
Эпимеметическая система
Дискурсивные практики



стр. 80

Возникает, однако, справедливый вопрос: а в чем же вообще ценность различения мемов и знаков?
Если речь идет об уровнях семантики и синтактики, ценность понятия мем действительно едва ли просматривается. Выделяя семантический и синтактический аспекты рассмотрения, мы можем прояснить устройство мема, но вряд ли можем выйти за пределы утверждения о том, что для мема в плане семантики и синтактики верно все то, что верно для любого другого знака.
Рассматривать знак именно как мем имеет смысл на уровне прагматики, поскольку, используя аппарат меметики, можно попробовать выработать такие модели, которые позволяли бы объяснять, почему определенные знаки в определенных обстоятельствах действенны - и потому вирулентны.
Формальных моделей описания прагматики на сегодня в семиотике не выработано, и, вероятно, причина как раз в том, что это та точка, в которой семиотика нуждается в метаязыке, отличном от ее собственного. Меметика, пожалуй, не сможет сразу предложить универсальных прагматических моделей, однако окажется в состоянии выработать аналитические схемы, применимые при разборе любых культурных объектов. Некоторые перспективные направления для такой работы были намечены Майклом Лиссаком [Lissack2004].
Есть и еще одно обстоятельство, в связи с которым термин мем может оказаться полезным. Семиотика, хоть и выступает как метадисциплна в отношении лингвистики, тем не менее несет в себе глубокий отпечаток лингвистической "наследственности". Ведь исторически именно лингвистика была для семиотики материнской дисциплиной [Соссюр 1977: 54]. По этой причине и по сей день ключевые семиотические концепты, такие как, например, язык или текст, несут в себе хоть и следовые, но почти всегда ощутимые лингвистические коннотации. С этой точки зрения понятие мем имеет преимущества. Оно может быть использовано для описания тех же знаково оформленных фрагментов действительности, но при этом не обременено лингвистическими смыслами.
Есть, однако, у мема и свой изъян. На сегодняшний день это слово часто употребляется исключительно в отношении наиболее вирулентных культурных образцов. При том, что, строго говоря, мемами следует называть вообще любые культурные единицы, а не только те из них, что успешно распространяются. Иными словами, оттого, что мем не очень вирулентен, он не перестает быть мемом.
Переводя вопрос о соотношении семиотики и меметики в область более абстрактных рассуждений, мы можем отметить, что зона пересечения этих дисциплин расположена в том месте, где переходят друг в друга и друг друга дополняют две познавательные способности (два органона) - морфология и семиотика. При этом в точке смыкания семиотики и меметики эти органоны пересекаются не в общий своих формах, а в предметно насыщенных вариациях. Семиотика - в виде семиотики культуры, а морфология - в виде эволюционного институционализма.
Если будет предпринята попытка очистить меметику от культурной предметности (об очищении и насыщении методологий см. [Фомин 2015]), то она, как можно предположить, сможет, во-первых, обогатить общую семиотику
стр. 81

некоторыми фундаментальными прагматическими моделями; а, во-вторых, стать частью общей эволюционной морфологии, позволив выработать некоторые универсальные принципы для изучения "рецептов" и "чертежей" в любых эволюционных процессах. Впрочем, взаимное дополнение морфологии и семиотики даже только на уровне культурных процессов уже позволяет преодолевать ограничения, присущие каждому из этих органонов в отдельности.
Бахтин М. М. 2002. Собрание сочинений. Т. 6: Проблемы поэтики Достоевского. М.: Русские словари. 800 с.
Докинз Р. 2013. Эгоистичный ген. М.: АСТ: CORPUS. 512 с.
Ильин М. В. 2009. Существуют ли общие принципы эволюции? - Полис. Политические исследования. N 2. С. 186 - 189.
Ильин М. В. 2014. Методологический вызов. Что делает науку единой? Как соединить разъединенные сферы познания? - МЕТОД: Московский ежегодник трудов из обществоведческих дисциплин. Вып. 4. М.: ИНИОН РАН. С. 6 - 11.
Круглый стол "Математика и семиотика: две отдельные познавательные способности или два полюса единого органона научного знания?". 2014. - МЕТОД: Московский ежегодник трудов из обществоведческих дисциплин. Вып. 4. М.: ИНИОН РАН. С. 122 - 142.
Моррис Ч. У. 1983. Основания теории знаков. - Семиотика. М.: Радуга. С. 37 - 89.
Патцельт В. Дж. 2014. Прочтение истории. - МЕТОД: Московский ежегодник трудов из обществоведческих дисциплин. Вып. 4. М.: ИНИОН РАН. С. 228 - 260.
Рейхенбах Г. 2003. Направление времени. М.: Едиториал. 360 с.
Риккерт Г. 1998. Науки о природе и науки о культуре. М.: Республика. 413 с.
Руднев В. П. 2000. Прочь от реальности. М.: Аграф. 432 с.
Соссюр Ф. де. 1977. Курс общей лингвистики. - Труды по языкознанию. М.: Прогресс. С. 31 - 273.
Фомин И. В. 2015. Политические исследования в трансдисциплинарной перспективе: возможности семиотического инструментария. - Политическая наука. N 2. (В печати.)
Шрёдингер Э. 2002. Что такое жизнь? Физический аспект живой клетки. М.; Ижевск: НИЦ "Регулярная и хаотическая динамика". 92 с.
Brodie R. 1996. Virus of the mind: The new science of the meme. Seattle, Wash: In
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·стр. 82

Parsons T. 1966. Societies: evolutionary and comparative perspective. Englewood Cliffs: Prentice-Hall. 120 p.
Patzelt W.J. 2014. Evolutionary institutionalism and morphology: [Materials for the Moscow lectures]. Author's archive.
DOI: 10.17976/jp
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·стр. 83

Ilyin M.V. Methodological Challenge. What Unites the Science? How to Integrate the Separated Fields of Knowledge?. - METOD: Moscow Yearbook of Social Studies. Issue 4]. Moscow: INION RAN. 2014. P. 6 - 11. (In Russ.)
Round Table " Mathematics and
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·
·стр. 84







Заглавие статьи
СОВРЕМЕННЫЕ ПАРТИЙНЫЕ СИСТЕМЫ: СЦЕНАРИИ ЭВОЛЮЦИИ И ТЕНДЕНЦИИ РАЗВИТИЯ

Автор(ы)
Б. И. Макаренко, И. М. Локшин

Источник
ПОЛИС. Политические исследования,  № 3, 2015, C. 85-109

Рубрика
ORBIS TERRARUM

Место издания
Москва, Российская Федерация

Объем
114.1 Kbytes

Количество слов
10590




СОВРЕМЕННЫЕ ПАРТИЙНЫЕ СИСТЕМЫ: СЦЕНАРИИ ЭВОЛЮЦИИ И ТЕНДЕНЦИИ РАЗВИТИЯ
Автор: Б. И. Макаренко, И. М. Локшин
DOI: 10.17976/jpps/2015.03.06
МАКАРЕНКО Борис Игоревич, председатель правления Центра политических технологий, профессор НИУ ВШЭ. Для связи с автором: [email protected]; ЛОКШИН Илья Михайлович, младший научный сотрудник НИУ ВШЭ. Для связи с автором: [email protected]
Статья поступила в редакцию: 15.01.2015. Принята к публикации: 20.03.2015
Аннотация. Вниманию читателя предлагается статья, посвященная сравнительному анализу партийных систем в период после Второй мировой войны и в последние десятилетия XX в. В фокусе исследования - страны, переживавшие в это время коренную трансформацию политического строя, прошедшие период демократизации или имеющие иной тип политического режима, при котором в стране действуют одна или несколько политических партий. Сопоставление производится на основе выведенных критериев оценки эффективности партийных систем и различных методов количественного анализа. Выделяются три различных сценария развития партийных систем: через временное ограничение политического плюрализма; "линейное" развитие многопартийности; сохранение низкой конкурентности в партийной системе на продолжительный период. В рамках этих сценариев анализируются функции политических партий, закономерности и различные тенденции их эволюции. Для анализа становления и развития переходных партийных систем применена система показателей электоральной статистики.
Ключевые слова: партии; партийные системы; политическое развитие; демократизация; переходные общества; посткоммунистическое пространство.
Роль и функции современных политических партий все чаще становятся предметом как научных, так и политических дискуссий: критики указывают на такие тенденции, как падение массовости партий и явки на выборы, снижение веса крупных центристских партий, десятилетиями составлявших "ядра" правительственных коалиций, и заметный рост популярности радикальных новых партийных образований как на правом, так и на левом фланге политики, зачастую добивающихся успеха на "антипартийности", т.е. на жесткой критике традиционных политических партий.
Признавая реальность и важность всех упомянутых тенденций, в своем исследовании, на материалах которого построена настоящая статья, мы анализировали, в какой степени партии остаются центральным институтом политических систем. Мы рассматривали режимы с разной степенью политического плюрализма, в разных исторических и географических контекстах. Особый интерес представляли государства, в которых становление партий и партийных систем последовало за коренным переустройством политического строя - после поражения в войне, падения диктатуры, освобождения от колониального гнета, падения коммунистического режима. В таких переходных ситуациях начавшееся партийное строительство не могло следовать путем медленной эволюции, как в "старых демократиях". Во-первых, активное избирательное право сразу вводилось как универсальное, свободное от цензовых ограничений. Во-вторых, эра массовых партий уже подходила к концу, преобладающими стали партии иного, электоралистского, типа с компактной организационной структурой, нацеленной на максимизацию электорального
стр. 85

результата. В-третьих, партийные структуры (как левого, так и правого толка), в прошлые эпохи достигавшие массовости благодаря патронажу, т.е. оказанию социальной поддержки малообеспеченным слоям, уступили эту функцию государству. В-четвертых, активное развитие телевидения, а потом и Интернета позволяло молодым партийным структурам легко устанавливать контакт с избирателем, завоевывать доверие и авторитет. Как показал наш анализ, многие из появившихся за этот период новых партийных систем вполне состоялись в рамках конкурентной политики и успешной демократизации, другие - отстают по своей эффективности, но все же являются вполне дееспособными. Во многих обществах, в которых отсутствует полноценная конкуренция, партийные системы также возникают, хотя исполняют иной набор функций в отношениях между правителями, элитами и обществом.
1. ЭМПИРИЧЕСКИЕ ПОКАЗАТЕЛИ ЭФФЕКТИВНОСТИ ПАРТИЙНЫХ СИСТЕМ
Для изучения качественных характеристик партийных систем применимы количественные показатели, в первую очередь - электоральная статистика. Доли голосов, полученных партиями на выборах, а также соотношение сил между партиями правящей коалиции и оппозицией, оцениваемые в динамике, позволяют объективно интерпретировать политические процессы и деятельность партий. Наше исследование применяло показатели электоральной статистики в качестве переменных, оценивающих качество политического представительства и агрегации партиями общественных интересов, а в случаях с ограниченным плюрализмом - описывающих тип доминирования в политическом поле одной партии.
Первая из таких переменных - так наз. формула Лейпхарта: выведенная этим политологом взаимосвязь между числом значимых электоральных расколов в обществе (от традиционных социально-экономических и иных до современных постмодернистских) и эффективным числом парламентских партий (ЭЧПП - по наиболее часто применяемой формуле Лааксо-Таагеперы1). Согласно гипотезе Лейпхарта, "эффективное число парламентских партий примерно равно числу электоральных расколов плюс один" [Lijphart 1999: 80 - 89], т.е., чем больше измерений имеет поле политических конфликтов, тем большее число партий требуется для адекватного представительства интересов общества. Соблюдение этой формулы на длительных временных отрезках свидетельствует об адекватности представительства многообразных интересов партийной системой, а отклонения от нее - о нарушении такой адекватности. Слишком высокий показатель ЭЧПП указывает на нестабильную партийную систему, слишком низкий - на преобладание в партийном поле одной, реже - двух политических сил.
Эта формула, точнее - гипотеза была проверена нами при помощи регрессионного анализа на различных подвыборках стабильных демократий и переходных режимов для разных временных периодов2. Для подвыборки 14 зрелых демократий подтвердилась высокая степень точности этой гипотезы на всем периоде наблюдений, в том числе за последние 15 лет (т.е. после публикации упомянутой книга

1 Индекс ЭЧПП Лааксо-Таагеперы рассчитывается по формуле: [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть картинку ], где Nlt - показатель эффективного числа партий, pj2 - доля парламентских мандатов партии i, возведенная в квадрат; n - общее число партий, представленных в парламенте.
Зависимой переменной было эффективное число парламентских партий (enp_parl), единственным предиктором - число электоральных расколов (cleavages), а также оценивалась константа (intercept). Если предположение Лейпхарта верно, то должно быть также верно, что коэффициент при enpjart равен 1, intercept = 1.
стр. 86

А. Лейпхарта): коэффициент корреляции за эти годы хотя и ниже, чем в исследовании Лейпхарта, но остается статистически значимым: 0,64 (у Лейпхарта - 0,84).
Однако на подвыборке посткоммунистических государств "формула Лейпхарта" не работает, хотя в восьми из этих стран соотношение формально соблюдено. Таким образом, подтверждено, что партийные системы переходного характера либо отличаются избыточной дробностью, не диктуемой объективными обстоятельствами, либо, напротив, подчинены доминированию одной партии, а потому не выражают плюрализма общественных интересов через политические партии (см. табл. 1).
Таблица 1
Общественно-политические размежевания и эффективное число парламентских партий
Public-political Cleavages and Effective Number of Parties in Parliament
Страна
Число размежеваний
Среднее арифметическое значение ЭЧПП (Лааксо-Таагеперы)
Диапазон колебаний ЭЧПП за период наблюдений

"Старые демократии"

Австрия
1,5
2,84
2,09 - 4,59

Бельгия
3,5
5,16
2,45 - 8,42

Великобритания
1,5
2,16
1,99 - 2,57

Германия
3
3
2,24 - 4,83

Греция
1,5
2,55
1,82 - 4,83

Индия
3
3,26
1,57 - 5,84

Испания
2,5
2,63
2,33 - 2,93

Италия
3
3,5
1,98 - 7,13

Нидерланды
3
4,91
3,49 - 6,74

Португалия
2,5
2,9
2,23 - 4,12

США
1
1,94
1,77 - 2,02

Франция
2,5
3,68
1,81 - 6,23

Швейцария
3
5,21
4,7 - 6,98

Япония
2,5
2,84
1,87 - 4,75

"Новые демократии"

Мексика
 
1,97
1,07 - 3,93

Аргентина
 
3,46
2,17 - 6

Бразилия
 
7,68
2,83 - 10,43

Намибия
 
1,85
1,66 - 2,41

ЮАР
 
1,91
1,47 - 2,43

Посткоммунистические государства

Азербайджан
1,25
3,53
2,69 - 4,38

Албания
1,25
2,3
1,31 - 3,8

Армения
1,75
4,29
2,51 - 8,92

Болгария
1,5
3,03
2,41 - 4,8

Босния и Герцеговина
3
6,35
3,41 - 7,95

Венгрия
1,75
2,66
1,98 - 3,76



стр. 87

Продолжение таблицы 1
Страна
Число размежеваний
Среднее арифметическое значение ЭЧПП (Лааксо-Таагеперы)
Диапазон колебаний ЭЧПП за период наблюдений

Грузия
1,75
2,61
1,55 - 3,941*

Казахстан
2
4,63
1 - 8,93

Латвия
2,75
5,37
3,93 - 7,59

Литва
1
4,71
3,04 - 6,27

Македония
2
3,01
1,57 - 4,06

Молдавия
4
2,74
1,85 - 3,43

Монголия
1
1,81
1,11 - 3,02

Польша
2
4,48
2,82 - 10,86

Румыния
1,75
3,24
2,09 - 4,42

Сербия
2,75
3,79
2,26 - 4,87

Словакия
1,75
4,56
2,85 - 6,12

Словения
1
5,54
4,42 - 7,8

Таджикистан
2,5
1,71
1,27 - 2,41

Украина
4,5
6,3
3,3 - 13,22

Хорватия
1,75
3,07
2,48 - 4,1

Черногория
1
2,94
2,47 - 3,18

Чешская Республика
1,5
3,83
3,1 - 4,51

Эстония
1,75
4,51
2,44 - 5,89



* Не учтены первые выборы, в результате которых, из-за большого числа независимых депутатов в парламенте, ЭЧПП превысило 19.
Разумеется, данное соотношение нельзя считать абсолютно точным показателем эффективности политического представительства. Во-первых, число размежеваний в каждом обществе выводится экспертно и может со временем изменяться (особенно в странах, находящихся в переходном состоянии3). Во-вторых, в отдельных электоральных циклах даже в устойчивых демократиях можно наблюдать отклонения от "формулы Лейпхарта", а в неустойчивых - совпадения с ней. Описанные выше результаты регрессионного анализа на разных подвыборках позволяют утверждать, что "формула Лейпхарта" уверенно выявляет общую тенденцию в развитии партийных систем.
Вторая проведенная нами эмпирическая оценка партийных систем - кластерный анализ, определяющий типы партийных систем и степень их устойчивости. Для кластерного анализа были взяты два разных показателя ЭЧПП: к уже упоминавшейся формуле Лааксо-Таагеперы была добавлена формула Х. Молинара4, которая позволяет выявить наличие в партийной системе доминирующей партии. В стабильных партийных системах разность между двумя показателями ЭЧПП колеблется умеренно даже при подвижках в раскладе политических сил, а в нестабильных - непредсказуемо меняется. Третья пе-

3 Число размежеваний для посткоммунистических стран было выведено экспертно в ходе исследования.
4 Индекс ЭЧПП Х. Молинара рассчитывается по формуле: [ Cкачайте файл, чтобы посмотреть картинку ]все обозначения - те же, что в индексе Лааксо-Таагеперы;), pj2 - возведенная в квадрат доля первой (т.е. крупнейшей) партии.
стр. 88

ременная, задействованная в кластерном анализе - индекс Педерсена (ИП), измеряющий волатильность партийных предпочтений избирателей (по шкале от 0 до 100). В своей совокупности эти показатели позволяют составить типологию партийных систем в переходных странах и отследить динамику их развития.
В итоге анализа выделено шесть кластеров (не считая дополнительного - "Вне типологии"); а внутри каждого кластера - по три семейства партийных систем, различающихся значениями индекса Педерсена: стабильная (значение ИП находится в границах от 0 до 15); умеренно стабильная (от 15 до 30); нестабильная (от 30 до 100). Эти кластеры можно описать содержательно, поставив им в соответствие типы партийных систем, выделенные Дж. Сартори [Sartori 1976].
Кластер N 1, комбинирующий низкие показателя ЭЧПП и по Лааксо-Таагепере, и по Молинару, включает в себя партийные системы с партией-гегемоном или доминирующей партией. Примеры: Туркменистан, Мексика, Сингапур.
Кластер N 2 состоит из стран с партийной системой с показателями ЭЧПП, колеблющимися от 2 до 2,5. Примеры: США, Великобритания, в некоторые периоды - Германия, Испания, Австрия, Греция.
Кластер N 3 объединяет партийные системы умеренного плюрализма. Примеры нестабильных систем в этом кластере - значительная часть посткоммунистических стран Центральной и Восточной Европы, стабильных - Германии, Австрии, Нидерландов, Италии в разные периоды их истории.
Кластер N 4 включает в себя партийные системы, стоящие на границе фрагментированности, и собственно фрагментированные. Нестабильные системы в этом кластере - прибалтийские республики, стабильные - Швейцария, Бельгия, Бразилия.
Кластер N 5 описывает партийные системы, в которых существует партия-гегемон и множество мелких партий, причем число членов доминантной партии в парламенте больше численности "ближайшего преследователя" не менее, чем в 3 - 4 раза. Примеры - Азербайджан и Армения, а также Хорватия, Индия, Япония в некоторые периоды их истории.
Кластер N 6 описывает системы с доминантной партией, но лучше организованной, чем в кластере N 5, оппозицией: крупнейшая партия превосходит вторую по числу депутатов в парламенте в 2 - 3 раза. В этом кластере - многие постсоветские страны, а также Испания и Тайвань в разные периоды их истории.
Как показано ниже, в становлении партийных систем можно выделить три сценария, различия между которыми обусловлены как объективными обстоятельствами, так и субъективными причинами. Первый сценарий - временное ограничение политического плюрализма, второй - "линейное" развитие многопартийности, третий - сохранение низкой конкурентности в партийной системе на продолжительный период.
2. К МНОГОПАРТИЙНОСТИ ЧЕРЕЗ ВРЕМЕННОЕ ОГРАНИЧЕНИЕ ПЛЮРАЛИЗМА
Разные исторические обстоятельства вынуждали политические элиты к ограничению плюрализма и электоральной конкуренции. Особенно характерен этот сценарий был для первых послевоенных десятилетий, в странах, тоталитарные режимы которых потерпели поражение во Второй мировой войне либо обрели независимость после падения колониального режима. В таких случаях в партийной системе наблюдалось долговременное доминирование одной политической силы. В нескольких странах континентальной Европы в тот же период существовал режим сообщественной демократии - раздела
стр. 89

власти между крупнейшими политическими силами страны. Политическая конкуренция в таких странах несла риски потери управляемости из-за острых внутриполитических конфликтов или снижения эффективности государства. Смысл такой модели - концентрация ресурсов для развития, минимизация рисков острых социально-политических конфликтов и обеспечение управляемости, маргинализация антагонистических для существующего режима сил при сохранении базовых демократических процедур.
В странах, потерпевших поражение во Второй мировой войне, эти задачи включали восстановление страны, а также недопущение возврата к власти реваншистских сил и ограничения влияния коммунистических партий. В практическом плане это означало становление широких правоцентристских коалиций.
В Германии до конца 60-х годов прошлого века у власти неизменно оставалась правоцентристская коалиция ХДС/ХСС, которая успешно решила проблему восстановления экономики, построения "государства всеобщего благоденствия" и стабилизации политической жизни. С 1970-х годов в ФРГ действует система полноценной политической конкуренции. Вплоть до 1982 г. эффективное число парламентских партий в стране колебалось в узком диапазоне - от 2,24 до 2,79 при умеренной волатильности - что было ниже числа идейно-политических размежеваний. С тех пор германская партийная система пережила две значимые трансформации: вхождение на политическую арену одной из первых "постиндустриальных" партий - "Зеленых", а также появление после объединения Германии и раскола в 2003 г. социал-демократов "постленинист-ской" партии "Левых". Эффективное число партий ныне превышает отметку "4", увеличивается волатильность партийной системы, однако все показатели остаются в рамках, типичных для европейских континентальных демократий.
Режим доминантной партии действовал и в "Первой республике" в Италии (1945 - 1992 гг.): ее система характеризовалась как "режим с нестабильными кабинетами, относительно стабильными министрами и премьерами, долговременными коалициями и стагнирующей политикой" [Colomer 2001: 133]. Доминирующей оставалась Христианско-демократическая партия, которая была вынуждена идти на все более широкие коалиции с центристскими, а позднее - и левоцентристскими силами, при непременном недопущении в правительство коммунистов - второй по силе политической партии страны. В то же время сама ХДП была достаточно широкой коалицией различных территориальных объединений - "скорее, набором фракций, чем единой партией" [Lijphart 1999: 72]. Эффективное число партий до 1980-х годов колебалось между 2,57 и 3,74, четко соответствуя "формуле Лейпхарта", лишь в последнее десятилетие "Первой республики" превысило 4.
Коррупционные скандалы и исчезновение "коммунистической опасности" с распадом СССР обрушили в 1992 г. режим "Первой республики". ХДП самораспустилась, а во "Второй республике" сформировалась партийная система с двумя "центрами" - левым и правым. Ведущую роль в обоих блоках играли умеренные силы, но входили в них и "наследники" бывших коммунистов и "постфашистов". После кратковременного подъема до отметки 7 в начале 1990-х годов эффективное число парламентских партий опустилось до 1,98 - 2,20 (поскольку по новой избирательной системе мандаты распределялись не между партиями, а между блоками), что ниже объективного числа значимых размежеваний в обществе. Тем не менее, кризисные явления последнего десятилетия - персоналистский характер "правой" коалиции и подрыв доверия избирателей к партиям, выразившийся в появлении популистского и "антипартийного"
стр. 90

движения "5 звезд" (25% на выборах 2013 г.)5, своими корнями уходят именно в природу режима "Первой республики", в частности - в чрезмерное влияние лидеров партий на формирование и деятельность исполнительной власти.
В Японии режим доминирования Либерально-демократической партии сохраняется до сего дня, хотя дважды она на непродолжительное время оказывалась в оппозиции. ЛДП часто рассматривают как "партии внутри партии" или "коалицию фракций " влиятельных традиционных элит [ibidem], "в которой депутаты получают персональную поддержку от определенных групп скорее, чем от партии" [Sohn 2014: 80 - 90]. Наряду с этой автономией, придающей политической системе специфическую форму плюрализма, причина сохраняющегося доминирования - слабость и частые расколы в других партиях. С 1958 г. по 1993 г. (первая утрата большинства ЛДП) эффективное число партий составляло от 1,37 до 2,49, и в последующие периоды не превышало 3,94.
В развивающихся странах длительное доминирование одного политического объединения достаточно распространено. Мы ограничимся лишь теми казусами, когда и при доминировании сохранялись политическая конкуренция и свободные выборы. Наиболее показательными являются "партии-конгрессы" в Индии и Южно-Африканской Республике.
Индийский национальный конгресс (ИНК) с 1947 г. до 1977 г. неизменно находился у власти; в целом Индия управлялась правительствами ИНК на протяжении полувека. Сохранив еще с колониального периода черты широкой коалиции в элитах и обществе, ИНК строил свою программную идентичность на образе "отцов независимости" и успехах в строительстве независимой Индии. Все эти годы показатель ЭЧПП в Индии колебался между 1,57 и 3,16. Главная причина столь низкого показателя - абсолютное доминирование ИНК в партийном пространстве, но сильным способствующим фактором являлась мажоритарная однотуровая система выборов.
Ослабление ИНК в последующие десятилетия (вплоть до его поражения на выборах 2014 г.) было следствием как сдвигов в социальной структуре индийского общества (становление рыночной экономики и среднего класса, что размыло его многосоставную электоральную базу), так и подъема с 1980-х годов движений, основанных на индуистских религиозных настроениях [Hazan 2014:32]. Показатель ЭЧПП в период максимальной раздробленности и при ослабленном ИНК поднялся выше 5.
В ЮАР после демонтажа системы апартеида в 1990 - 1994 гг. Африканский национальный конгресс (АНК) - не только "партия-конгресс", но и национально-освободительное движение с вооруженным "крылом", на всех выборах с 1994 г. получал от 62% до почти 70% голосов. Показатель ЭЧП в ЮАР за эти годы составлял от 1,97 до 2,21 (по индексу Молинара - 1.1 - 1.2), т.е. имело место почти абсолютное доминирование. Широту коалиции определяет уникальная конструкция партии: "тройственный союз" собственно Конгресса с Компартией и Конгрессом тред-юнионов. Характерно, что если в большинстве партий мира членская база сокращается, то членство в АНК только за последнее десятилетие утроилось - с 416 тыс. до более чем миллиона человек [ibid.: 11].
Абсолютное доминирование партии порождает конфликты и коррупцию во внутрипартийной конкуренции за выдвижение кандидатов, избыточную фракционность и т.п. Отметим, что даже при столь сильном доминировании в ЮАР сохраняется политический плюрализм: вторая по силе партия,

5 Здесь и далее электоральная статистика приводится по данным Архива Адама Карра. См. Adam Carr's Election Archive. URL: psephos.adam-carr.net/ (accessed 15.04.2015).
стр. 91

"Демократический Альянс", с каждыми выборами увеличивает свое представительство в парламенте (от 9% в 1999 г. до 22% в 2014 г.), а в Западно-Капской провинции является правящей. Реальной остается и внутрипартийная конкуренция в АН К, наглядным примером которой можно считать провал в 2007 г. попытки уходящего президента ЮАР Табо Мбеки сохранить влияние путем победы на выборах президента АНК. Политический режим ЮАР еще не прошел развилку между установлением полноценного многопартийного режима и превращением доминирующей партии в авторитарный институт.
Особенности доминантной Институционально-революционной партии в Мексике поучительны для компаративистики во многих отношениях. Главные из них: во-первых, откровенно корпоративистский и клиентелистский характер партийной организации; во-вторых, уникально высокая роль партии в национальной политике: предписанная законом ротация как президента, так и депутатов парламента после одного срока полномочий превращала партию в механизм кадрового отбора и преемственности власти; в-третьих, успешный - хотя и реализованный спустя несколько десятилетий доминирования - сценарий демократизации страны с президентской формой правления.
Еще одна модель временного ограничения плюрализма - описанная А. Лейпхартом модель сообщественной демократии [Liphart 1977:4 - 5]. Смысл этой теории в том, что в обществах, неоднородных по этноконфессиональному составу, шансы на сохранение демократического устройства возрастают, если политические лидеры сегментов общества идут на раздел власти, т.е. ограничивают конкуренцию и сотрудничают в управлении страной. В таком случае сохраняется полноценная конкуренция партий на выборах, однако формирование правительств и отправление политики происходит по некоторым правилам, сдерживающим конкуренцию и не допускающим доминирования одной политической силы.
Подробно рассмотрев модель сообщественной демократии на примере четырех стран (Австрии, Швейцарии, Бельгии и Нидерландов), А. Лейпхарт вывел ее основные признаки [ibid.: 25 - 44]. Это большая коалиция - формирование исполнительной власти представителями всех значимых политических партий страны; автономия сегментов - создание для каждого значимого сегмента общества возможностей для самоорганизации и адекватного политического представительства, пропорциональное представительство сегментов во власти; право меньшинства на вето - консенсус политических элит о пределах возможных изменений либо гарантиях сохранения определенных принципов и ценностей.
Выполнив свою роль модератора политических конфликтов в многосоставных обществах, сообщественные механизмы (кроме Швейцарии, где они сохраняются и поныне) уступили место "регулярной" межпартийной конкуренции и сменяемости партий у власти. Показатель ЭЧПП в Швейцарии и Нидерландах все время оставался на высоком уровне (около пяти партий), а в Австрии и Бельгии система стала фрагментированной (рост с трех до пяти партий) именно после отказа от сообщественности. Показатели волатильности при режиме сообщественности находились в низких или умеренных пределах. Традиции компромисса и политической организации сегментов, а также формирования коалиционных правительств позволяют этим странам существовать в условиях высокофрагментированного плюрализма без ущерба для политической стабильности.
Сценарий развития конкурентных партийных систем через частичное ограничение политического плюрализма реализовывался по-разному в раз-
стр. 92

ных исторических и культурно-политических контекстах, но имел общие черты. Либо внутри доминирующей партии наблюдалась автономия различных фракций и течений, либо действовали независимые друг от друга партии, достигающие согласия по ключевым параметрам политического курса. Однако в любом случае сохранялась установка политических элит на сотрудничество во имя стабильности страны и управления конфликтами, недопущение антагонистических противоречий, а ограничение плюрализма рассматривалось не как самоцель, а как необходимый и временный инструмент. В развивающихся странах в сравнении с развитыми доминантная партия на ранних этапах независимого развития может сыграть еще более значимую роль как в формировании и осуществлении политики развития, так и в институциональном строительстве - не только партийной системы, но и государства и нации.
Достоинство этой модели - в способности обеспечить концентрацию ресурсов и снизить риски политических и социальных кризисов. Ее недостаток - ограниченная гибкость: далеко не во всех случаях доминантный политический субъект способен соразмерить силу своего доминирования с запросами общества, меняющимися по мере успешного развития страны; у него также появляется искушение закрепить преимущества своего доминантного положения, когда объективные реалии уже требуют расширения плюрализма.
Проявления этих достоинств выявлены во всех рассмотренных случаях, недостатки - во многих (Италия, Индия, Япония, ЮАР). Выводом из анализа этого сценария может стать парадокс: оптимальный критерий успеха режима с доминантной партией - постепенное ослабление этого доминирования и поражение доминантной партии на выборах (если эти процессы не приводят к политическим кризисам), т.е. становление полноценной и эффективной многопартийности.
3. ЛИНЕЙНОЕ РАЗВИТИЕ ПОЛИТИЧЕСКОГО ПЛЮРАЛИЗМА
В отличие от первых послевоенных десятилетий, в период, получивший название "третьей волны демократизации" (70-е - 90-е годы прошлого века), становление конкурентных партийных систем обуславливалось принципиально более широким набором причин - от внушительного экономического роста в 1960-е годы до обострения проблемы легитимности авторитарных режимов и новой социальной доктрины католической церкви. На более позднем этапе к данным факторам добавился распад Советского Союза и всего европейского "социалистического лагеря" [Хантингтон 2003: 51 - 57]. В этих условиях "актор-ориентированные", т.е. субъективные факторы (в первую очередь - целеполагание элит), стали играть более важную роль в определении траектории политического развития страны [Мельвиль и др. 2012: 8 - 30]. Это, в частности, сделало возможным "прямой" переход к политическому плюрализму без применения описанных выше сдерживающих механизмов.
В 1974 - 1975 г. три авторитарных режима - в Испании, Португалии и Греции - прекратили свое существование. При всех различиях в сценариях у этих событий имелись общие черты, во многом определившие становление новых партийных систем.
1. Усталость элиты от неэффективных диктаторских режимов, неспособных решить проблемы развития страны. Именно в государствах Южной Европы возникла ставшая классической схема начала демократизации через компромиссы умеренных сил в старой и реформаторской элитах, т.е. выявление зоны национального консенсуса.
стр. 93

2. Ни в одной из этих стран авторитарный режим не опирался на сильную доминантную партию [linz, Stepan 1996:139]. Партийные системы создавались практически заною, с участием вышедших из подполья левых и других антидиктаторских сил.
3. Все три страны выбрали парламентский или премьер-президентский режим, что создавало условия для активного развития политических партий и заключения между ними гибких коалиций [ibidem; Shugart, Carey 1992: 18 - 27].
4. Несмотря на почти консенсусный характер реформ, во всех странах существовали риски возвращения авторитаризма: попытки переворотов в Испании и Португалии, опасность установлении монополии одной партии в Греции. Все это повышало подозрительность субъектов политики по отношению к оппонентам.
5. Во всех странах законодательство, регулирующее деятельность политических партий и выборы, обеспечило достаточно жесткую регламентацию этих процессов, нехарактерную для "старых" европейских демократий.
6. Наличие сильных ленинистских партий, отношение к легализации которых было двойственным - с одной стороны, как к последовательной антидиктаторской силе, без легализации которой демократизация не была бы полной, с другой - как к опасным радикалам, к тому же "зависимым от Москвы". Коммунистические партии были легализованы и вошли в парламенты своих стран, но к настоящему времени либо утратили позиции в политике (Испания), либо превратились в периферийную силу (Португалия и Греция).
Все три страны Южной Европы - примеры становления полноценных партийных систем, эффективных как с точки зрения представления интересов сегментов общества (они в целом соответствуют "формуле Лейпхарта"), так и стабильно работающих парламентов и правительств. До последнего времени в каждой из них у власти друг друга сменяли право- и левоцентристкая партия, правившие единолично либо в коалициях. Проблемы переходного периода - преодоление наследия авторитаризма ("Пакт Монклоа" в Испании, принятие конституций и формирование баланса ветвей власти), сменямость власти, учет интересов региональных автономий (в Испании) и т.п. были успешно решены.
Предпосылки этого успеха имеют преимущественно актор-ориентированный характер: установка на сотрудничество элит ради достижения поставленных целей, мощный стимул к интеграции в Европейское Сообщество, поддержка демократизационных процессов общественным мнением. Именно эти факторы снизили риски переходного периода.
В зависимости от соотношения долей крупных и малых партий показатель ЭЧПП колебался между 2 и 4, показатели волатильности - между слабыми и умеренными, и, соответственно, в кластерном анализе эти страны оказываются либо среди двухпартийных, либо умеренно фрагментированных партийных систем. Лишь после кризиса 2008 - 2009 гг., сильно ударившего по социально-экономической стабильности, в партийных системах Греции и Испании обозначился кризис. В Греции повысилась популярность "новых левых" (в первую очередь - коалиции СИРИЗА) и радикальных "новых правых" ("Золотая заря"), в Испании социалисты столкнутся с жесткой конкуренцией со стороны новой левой коалиции ПОДЕМОС. СИРИЗА сформировала правительство по итогам выборов 2015 г., фактически заместив традиционных социал-демократов в роли крупнейшей левой партии страны; причем показатель ЭЧПП в 2015 г. даже снизился по сравнению с "ничейными" выборами 2012 г. - с 3,76 до 3,09.
Становление партийных систем в Латинской Америке с 1980-х годов происходило в принципиально иных условиях. Главное отличие в том, что переход совершался от иерархизированных военных диктатур и в условиях сохранения
стр. 94

президентских режимов: в таких условиях прежняя правящая элита сохраняла больший набор возможностей сопротивления политическому плюрализму. Следствие этого - затяжной характер переходных процессов; даже с их завершением парламенты, а соответственно, и политические партии остаются слабыми, стимулы к строительству коалиций ниже, тогда как риск популистских или авторитарных шагов со стороны президентской власти - выше. Второе отличие - более низкий в сравнении с рассмотренными европейскими случаями уровень социально-экономического развития и выраженные социальные диспропорции.
Переходные процессы в большинстве латиноамериканских стран привели к демократизации, однако сложившиеся партийные системы страдают от множества проблем, порожденных как объективными условиями, так и субъективной (актор-ориентированной) стороной национальной политики. Так, и в Аргентине, и в Бразилии на место режимов бюрократического авторитаризма, при которых политическая конкуренция считалась "невозможной игрой" [O'Donnell 1973: 166 - 200], пришли президентские республики с сильно фрагментированными партийными системами. В Аргентине ее основу составляют два "центра", исторические преемники партий прошлой эпохи: "Фронт за победу" на базе Хустисиалистской партии и социально-либеральный Гражданский радикальный союз - более слабый по представительству в Конгрессе, но дважды приводивший к власти своих президентов. Внутри них существуют множественные фракции, а размежевания между партиями не совпадают с конфигурацией поддержки политической доктрины "киршнеризма" и воплощавших ее двух последних президентов - Нестора Киршнера и ныне возглавляющей республику его вдовы Кристины. Усиливает фрагментированность аргентинской политики и наличие множества региональных партий, как правило, подконтрольных каудильо - влиятельным политическим семьям своего региона. Показатель ЭЧПП в 2001 - 2012 гг. (в пределе - 6,0 в 2009 - 2010 гг.) выводит Аргентину за рамки даже кластера сильно фрагментированных партийных систем. При этом по индексу Молинара это число всегда колебалось от 1,28 до 2,03, что указывает на преобладание в парламенте пропрезидентских сил. Высокая фрагментированность партийной системы и сильный персоналистский элемент в правящей коалиции указывают, что стабилизации и укрупнения в обозримой перспективе не произойдет.
Также вне кластеров в типологии оказывается и Бразилия, в которой показатель ЭЧПП колебался между 7 и 10 - он выше, чем во всех остальных странах нашей выборки, за исключением тех, в парламентах которых присутствует большое число независимых депутатов. Вместе с тем, показатели волатильности власти в Бразилии уже с 1998 г. находятся в умеренной зоне. Причины такой ситуации - либеральное законодательство о партиях [Linz, Stepan 1996:183], интенсивное партийное строительство с массовой базой (в партиях состоят 15,3 млн. бразильцев, т.е. более 10% электората)6. Но важнейшая из причин - широкие конституционные полномочия парламента, в котором президенту необходимо выстроить многопартийную коалицию поддержки, что позволяет наблюдателям считать президентский режим в Бразилии близким к парламентскому [Figueiredo, Limongi 2001:232]. На президентских выборах за основными кандидатами стоит коалиция, включающая одну из крупнейших партий и несколько мелких. На выборах 2010 и 2014 гг. состав коалиции победителя в целом соответствует парламентской коалиции, поддерживающей президента.

6 Brasil tern 15,3 milhoes de filiados a partidos politicos. 2014. - Tribunal Superior Eleitoral. URL: http://www.tse. jus.br/noticias-tse/2014/Abril/brasil-tem-15-3-milhoes-de-flliados-a-partidos-politicos (accessed 13.04.2015).
стр. 95

Восточноазиатские демократизации привели к складыванию менее фрагментированных систем. Хотя многие предпосылки были схожими с латиноамериканскими, важно отметить и отличие. Демократизацию совершали авторитарные режимы, добившиеся качественного сдвига в уровне развития своих стран, и их политические системы приводились в соответствие с новыми реалиями. В Южной Корее и на Тайване имели место неоднократные смены власти, режимы оставались президентскими, парламентские партии боролись за места в парламенте, а на президентских выборах образовывались коалиции вокруг двух партий, к которым принадлежали кандидаты-лидеры. В известной степени эта логика воспроизводит американскую модель: сильной и крупной партия может стать, только если способна конкурировать за президентский пост.
4. ПОСТКОММУНИСТИЧЕСКИЕ ПАРТИИ И ПАРТИЙНЫЕ СИСТЕМЫ
Среди почти 30 новых политических систем, образовавшихся с распадом "советского лагеря", можно выделить две основные группы по критерию развития партий на относительно продвинувшиеся в развитии политического плюрализма и те, в которых плюрализм остается ограниченным или отсутствует.
Как явствует из табл. 2, уровень плюрализма и качество межпартийной конкуренции на посткоммунистическом пространстве описываются набором объективных критериев. Наиболее четкий критерий уровня конкуренции - наличие прецедентов смены верховной власти в стране через выборы. Во всех странах с высокой конкурентностью в политике сложились парламентские или премьер-президентские режимы, тогда как при сильном и всенародно избираемом президенте межпартийная конкуренция ограничена или отсутствует. В странах с высокой конкуренцией сильнее институциональные полномочия парламентов в отношениях с исполнительной властью (замеренные индексом полномочий парламента Фиша - Кренига) [Fish 2006: 11]. Там, где конкуренция в политическом поле высока, применяется пропорциональная избирательная система, а мажоритарная система ни в одной стране этого региона не породила высококонкурентной политики.
Между ареалами "успешных" и "неуспешных" итогов партийного строительства пролегает граница, почти точно совпадающая с границами СССР 1939 г. (т.е. по продолжительности существования коммунистического режима)7. Внутри этих подгрупп можно найти значительные различия, а за четверть века во многих странах происходили существенные перемены как в государственном строе, так и в конкретных параметрах партийной системы и избирательного законодательства; есть прецеденты успешного, но прерванного развития плюралистической партийной системы, так и обратные случаи, когда условия для ее развития возникли лишь по истечении некоторого времени.
С этими оговорками можно выделить значительную группу посткоммунистических государств, в которых развитие плюрализма носило непрерывный поступательный, т.е линейный характер. Предпосылки для развития плюрализма в западной части посткоммунистического пространства схожи со странами юга Европы полутора десятилетиями ранее [Хантингтон 2003; Linz, Stepan 1996]: это стремление приблизиться к "европейской модели" развития, разделяемое и прогрессивной частью старой элиты, следование описанной выше модели транзита (прагматические договоренности между

7 Исключения: Монголия, совпадающая скорее со странами "западного ареала", а также Молдавия и Украина, демонстрирующие черты сходства как с западными, так и с восточными соседями.
стр. 96

умеренными и изоляция радикалов), более высокая роль актор-ориентированных факторов, в т.ч. - стремление войти в состав общеевропейских политических и экономических институтов (ЕС и НАТО). Поэтому элиты стран Центральной и Юго-Восточной Европы намеренно заимствовали институциональное устройство и политические практики партий у своих западных соседей. Воздействие демонстрационного эффекта "старых демократий" было большим, чем в описанных выше случаях, в силу ограниченности собственного опыта демократической политики, низкого уровня развития гражданского общества [Демократия в российском зеркале: 456 - 457].
Таблица 2
Характеристики политических систем посткоммунистических государств
Characteristics of Political Systems in Post-communist States
Государство
Передачи власти через выборы
Политический строй
Избирательная система
Индекс полномочий парламента (PPI)

Албания
+
Парламентский
Смешанная
0,75

Болгария
+
Премьер-президентский
Пропорциональная
0,78

Босния и Герцеговина
-
Конфедеративный
Пропорциональная
-

Венгрия
+
Парламентский
Пропорциональная
0,69

Латвия
+
Парламентский
Пропорциональная
0,84

Литва
+
Премьер-президентский
Смешанная
0,72

Македония
+
Премьер-президентский
Смешанная
0,78

Молдавия
+
Парламентский*
Пропорциональная
0,72

Монголия
+
Премьер-президентский
Мажоритарная
0,81

Польша
+
Премьер-президентский
Пропорциональная
0,66

Румыния
+
Премьер-президентский
Пропорциональная
0,72

Сербия
+
Премьер-президентский
Пропорциональная
-

Словения
+
Премьер-президентский
Пропорциональная
0,78

Словакия
+
Премьер-президентский
Пропорциональная
0,72

Хорватия
+
Премьер-президентский
Пропорциональная
0,72

Черногория
-
Премьер-президентский
Пропорциональная
-

Чешская Республика
+
Парламентский
Пропорциональная
0,78

Эстония
+
Парламентский
Единый передаваемый голос
0,75

Азербайджан
-
Президентский
Смешанная
0,44



стр. 97

Продолжение таблицы 2
Государство
Передачи власти через выборы
Политический строй
Избирательная система
Индекс полномочий парламента (PPI)

Армения
+ /-
Президентско-парламентский*
Смешанная
0,53

Белоруссия
+
Президентский
Мажоритарная
0,28

Грузия
+
Президентско-парламентский*
Смешанная
0,59

Казахстан
-
Президентский*
Пропорциональная*
0,31

Киргизстан
-
Президентско-парламентский*
Мажоритарная (смешанная)
0,41

Таджикистан
-
Президентский
Смешанная
0,41

Туркменистан
-
Президентский
Мажоритарная
-

Узбекистан
-
Президентский
Непрямые выборы
0,28

Украина
+
Премьер-президентский
Пропорциональная*
0,50



Источник: [Макаренко 2008; Fish 2006].
* Параметры, подвергавшиеся изменениям в течение последней четверти века.
Во всех странах этой категории сложились плюралистичные политические системы, реальная многопартийность, успешно прошла демократизация. Однако по качественным характеристикам развития партий и партийных систем они отстают от своих западных европейских соседей, а по некоторым параметрам - и от стран Латинской Америки.
В посткоммунистических странах не соблюдается формула соответствия ЭЧПП числу общественно-политических размежеваний, поскольку в посткоммунистических странах "общества были нивелированы в смысле классовой структуры, церковь и роль религии были маргинализированы, противоречия между городом и деревней во многом устранены, а этнические - подавлены... Это делало невозможной политическую конкуренцию, базирующуюся на размежеваниях... мобилизация избирателей на основе идеологий, интересов и размежеваний не представлялась возможной, легитимность партий - проблематичной" [Tavits 2013: 8]. В подобных обществах скорее партийная система определяет конфигурацию структуры размежеваний, а не наоборот [Zielinski 2002:184].
Из всех посткоммунистических стран лишь в восьми средний показатель ЭЧПП за прошедшие четверть века вписывается в "формулу Лейпхарта". Существенно выше ожидаемого по "формуле Лейпхарта" ЭЧПП остается в странах Прибалтики, в Чешской Республике, Словакии, Словении, Польше, хотя многие из этих стран и по объективным показателям социально-экономического развития, и по степени успеха трансформационных процессов в целом лидируют среди стран посткоммунистического лагеря.
В подавляющем большинстве стран на протяжении всего рассматриваемого периода сохранялась высокая волатильность (индекс Педерсена), что свидетельствует о нестабильности партийных систем. Лишь в Чешской Республике и Словакии волатильность сохранялась в умеренной зоне, а в Эстонии, Польше и Молдавии к настоящему времени снизилась до умеренных значений, при этом ЭЧПП имело тенденцию к понижению; можно предположить, что эти партийные системы становятся более стабильными.
стр. 98

Неполная консолидированность партийных систем является следствием нескольких специфических черт политического развития этих стран.
Специфическим для этого региона общественно-политическим расколом на начальном этапе посткоммунистического развития стало размежевание по отношению к прежнему режиму. Оно объединяет отношение различных политических сил к глубине и темпам реформ, выбору социально-экономической модели и союзников во внешней политике, шире - выбору системы ценностей. По совокупности этих факторов можно констатировать наличие во многих посткоммунистических странах отдельного - идеологического - общественно-политического размежевания, влиявшего на формирование партийных систем. Ностальгия по авторитаризму возникала и в других регионах, но там она выражалась скорее в подъеме популизма [Хантингтон 2003:273 - 278; Linz, Stepan 1996:221 - 230; Przeworski 1991:58]; в посткоммунистических странах бывшие правящие партии представляли собой массовые и жестко структурированные организации, фактически неотличимые от госаппарата, а потому обладали организационными возможностями для сохранения в новых условиях. В части стран (Венгрия, Литва, Польша, Болгария, Албания, Словакия, Хорватия) прежняя компартия стремилась встроиться в национальный консенсус и быстро трансформировалась в социал-демократическую, скорее "программисткую", чем "всеохватную" - по известной классификации [Gunther, Diamond 2003], электоральную - современную партию с компактной оргструктурой, ограниченным массовым членством, нацеленную на достижение электорального успеха (через всеохватность, либо через сохранение программистской позиции, либо при помощи харизматического лидера). В Румынии и "новой" Югославии прежние правящие партии не уступили власть на первых свободных выборах, но с развитием политической конкуренции эволюционировали в том же направлении. Другая модель - сохранение "ленинистского" характера партии, в чистом виде эта модель имела место в Чешской Республике, где руководство прежней компартии было подвергнуто люстрации. Из других стран лишь в отдельных случаях (Словакия, Украина) такая партия проходила в парламент. Сохранение или восстановление электоральной популярности партии "старой элиты" воспринимались "новой" элитой как угроза национальному консенсусу и риск реставрации прежнего режима, а потому такая партия (тем более сохранившая "ленинистский" характер) сталкивалась с неприятием в истеблишменте, враждебным отношением в СМИ, против нее объединялись все остальные значимые политические партии страны. Эти страхи были заведомо преувеличены: скорее, остракизм "старой элиты" использовался как метод борьбы за власть и пропагандистский прием. Однако в любом случае он способствовал мобилизации электоральной поддержки как сторонников, так и противников подобных партий [Tavits 2013:155].
К настоящему времени этот раскол в большинстве стран преодолен, во всяком случае, в отношении социал-демократических партий. Коммунистическая партия Богемии и Моравии регулярно проходит в парламент (лучший результат - 18% на выборах 2002 г.). Особый случай - длительное (до 2014 г.) сохранение Партии коммунистов Молдовы как крупнейшей политической партии страны, но обе эти партии не рассматриваются как коалиционные партнеры остальными партиями.
В нескольких случаях в посткоммунистических странах имела место попытка установления доминирования одной политической силы - либо сохранившей власть преемницы компартии (Румыния, Югославия, Молдавия), либо, напротив, ведущей антикоммунистической силы (Албания, Словакия, Хорватия). Ни одна из этих попыток не оказалась успешной. Во-первых, при парламентской или премьер-президентской политической системе и пропорциональной - избира-
стр. 99

тельной, концентрация власти затруднена, а полномочия плавы исполнительной власти - ограничены. Во-вторых, при стратегии интеграции в Европу и "свежей памяти" о коммунистических режимах все субъекты политики считали недопустимым авторитаризм или монополизацию власти [Way 2008:62 - 64]. В-третьих, даже если у власти оказывался лидер и (или) партия с авторитарными амбициями, они не имели ресурсов для установления такого доминирования: прежние репрессивные аппараты были разрушены и деполитизированы, новые партии не обладали жесткой иерархической структурой; наконец, прошедшая в этих странах приватизация ослабила роль государства в экономике [ibid.: 64 - 66].
Ближе всего к установлению режима доминирования подошли Югославия и Хорватия, где в условиях острого межэтнического конфликта на волне национализма на выборах победили авторитарные силы: в Сербии - Социалистическая партия, представлявшая собой альянс "старой" номенклатуры с националистами, в Хорватии - ультранационалистическое Хорватское демократическое содружество (ХДС). Доминирование этих партий усиливалось персоналистским характером режимов президентов С. Милошевича и Ф. Туджмана. Однако обозначенные выше факторы - стремление к интеграции в Европу и падающая легитимность власти - не позволили закрепить доминирование, и на рубеже веков в обеих странах националистические силы потерпели поражение.
В Венгрии в 2010 и 2014 гг. правоцентристская партия "Гражданский союз" (ФИДЕС) добивалась квалифицированного большинства в парламенте (68% и 67% мест, соответственно). Страна в эти годы помещается в нашей типологии в первом кластере, т.е. фактически сложилась система доминантной партии, при которой были приняты поправки к конституции, вызвавшие резкую критику за свою антидемократичность.
В Молдове Партия коммунистов в начале XXI в. получила конституционное большинство и сохраняла его две легислатуры; лишь в 2009 г. три остальные партии (получившие вместе 51% мандатов) образовали коалицию с целью недопущения коммунистов к власти. В стране разразился политический кризис, потребовавший проведения в общей сложности трех общенациональных выборов за 19 месяцев; с каждым голосованием коммунисты получали все меньше голосов, а перед выборами 2014 г. в этой партии произошел раскол.
Конкретного вывода о невозможности установления режима доминирования одной политической силы в данном регионе сделать нельзя: появление подобия такой системы в одной из самых стабильных стран региона - Венгрии - спустя два десятилетия после начала современного этапа политического развития является наглядным примером волатильности партийных систем. Однако и институциональные условия, и практика действий политических элит свидетельствуют, что в подобных партийных системах доминантная партия скорее является редким исключением и не может сохраняться в долгосрочной перспективе.
В большинстве посткоммунистических стран можно найти свойственные всей Европе "идейные семьи" партий. Их становление опиралось как на собственную политическую традицию страны, так и на заимствование из общеевропейского опыта. Судя по представительству этих стран в общеевропейских партиях8, в большинстве из них существуют партии правоцентристского и левоцентристского толка, а в некоторых - еще и либералы. Из

8 См. European People's Party. URL: http://www.eP.eu/; Party of European Socialists (PES). URL: http://www. pes.eu/; ALDE Party members. - Alliance of Liberals and Democratsfor Europe. URL: http://www.aldeparty.eu/en/members/political-parties; EGP members. - European Green Party. URL: http://europeangreens.eu/learn-about-egp; AECR members. - Alliance of European Conservatives and Reformists. URL: http://www.aecr.eu/members/ (accessed: 13.04.2015)
стр. 100

многочисленных "зеленых" партий лишь четыре входят в парламенты. В ряде стран в качестве значимой политической силы действуют либо "ленинистские" партии, либо "новые левые", отрицающие традиционную партийную политику. "Новые правые" стали заметной силой только в Венгрии (партия "Йоббик"), однако некоторые правоцентристские партии проявляют черты, свойственные скорее повестке дня "новых правых", чем мейнстриму консервативной политики. Кроме того, существуют партии, представляющие права этнических меньшинств: венгерские - в Румынии, Словакии и Сербии, турецкая - в Болгарии, польская - в Литве, албанская - в Македонии.
Общая тенденция в развитии спектра политических сил на начальном этапе - центростремительная. Курс на интеграцию в Европу объективно способствовал усилению центристских тенденций как в правой, так и в левой части политического спектра [Milada 2008: 403].
Идейно-политическая ориентация партий в этих странах имеет электоралистский характер, причем скорее всеохватных, чем программистских. Это объясняется как общемировой тенденцией, так и непроявленностью общественно-политических размежеваний. Левоцентристы, как правило, более четко отстраивали свою идейную ориентацию, тогда как у "правых" после прихода к власти начинались размежевания по линиям "консерватизм - либерализм". Лишь в Венгрии и Чешской Республике крупнейшие правые партии сохранили скорее программный, нежели электоралистский характер. Так, венгерский ФИДЕС изначально позиционировался как либеральная партия, но впоследствии сдвинулся в сторону консерватизма [Tavits 2013: 179].
С конца 1990-х годов вся политическая система, в том числе легитимность политических партий в посткоммунистических странах, подвергается нажиму со стороны общественных настроений чаще правого, чем левого толка, с элементами евроскептицизма [Rupnik 2007: 19 - 20; Way 2008: 62 - 64; Krastev 2007: 58]. Главной причиной этого феномена следует считать неудовлетворенность общества возможностями участвовать в политике [Krastev 2007: 58 - 59].
Кризис партийных систем породил запрос на новые партии и лица, "прямую демократию". Первое проявление кризиса - подъем персоналистских партий. Если на ранних этапах персонализация политики была связана либо с всенародно избранными президентами, либо с крайне правыми националистическими фигурами (Партия "Великая Румыния" В. Тудора или "Партия справедливости и жизни" И. Чурки в Венгрии), то на более позднем этапе "персонализацию" стали применять умеренные политики как политтехнологический прием. Избирателю предлагался "прямой контракт" не с обезличенной структурой, а с популярным лидером [Tavits 2013: 45 - 46], личность которого становилась решающим аргументом на выборах. Примеры таких "персоналистских партий" - Национальное движение Симеона Второго (бывшего царя) в Болгарии, Прогрессивная партия Сербии А. Вучича, Партия М. Церара в Словении, Партия гражданских прав бывшего чешского премьера М. Земана.
Второй феномен - появление "антипартийного популизма ": целый ряд партий идут на выборы с критикой партийности как института, далекого от интересов простого человека. Примеры таких партий - венгерская "Политика может быть другой", близкая к "новым левым", чешские "Акция разочарованных граждан - 2011" и "Рассвет прямой демократии", хорватская "Коалиция Кукареку", названная по имени ресторана, где проходили переговоры о ее создании.
"Персонализация" и "антипартийный популизм" не означают заката партий. Как отмечает И. Крастев, новые популистские движения разрушают
стр. 101

"склеротические партийные лояльности" и стимулируют проявление "подавленных размежеваний и требований", а потому являются не "проявлением кризиса демократии, но переформатированием демократических режимов после окончания переходного периода", повышением участия общества в политической жизни [Krastev 2007: 59 - 60]. Однако консолидация и стабилизация партийных систем в этих странах по-прежнему находятся в низкой точке; "переопределение" партийных систем, описанное политологами в середине прошлого десятилетия, так и не завершено.
5. ПОЛИТИЧЕСКИЕ РЕЖИМЫ С УСТОЙЧИВО ОГРАНИЧЕННОЙ РОЛЬЮ ПАРТИЙ
В восточной части посткоммунистического пространства (республики бывшего СССР, кроме Прибалтики, Молдавии и Украины) политическая конкуренция на выборах получила лишь ограниченное развитие. Это не означает отсутствия ни острых политических конфликтов, ни агрегации и артикуляции общественных интересов, однако такие процессы лишь отчасти институционализируются через выборы и деятельность партий. Все эти десять государств избрали чисто президентскую или президентско-парламентскую форму правления [Демократия в российском зеркале: 456 - 457]; лишь Кыргызстан и Грузия перешли к премьер-президентской республике. Мажоритарная составляющая избирательных систем этих стран породила феномен независимых одномандатников, оказывающий существенное воздействие на партийные системы. Во всех этих странах (за исключением Грузии в 2012 - 2013 гг.) не было прецедентов смены высшей власти через выборы. Такое сочетание факторов образует конфигурацию, неблагоприятную для развития плюралистической партийной системы. Сильное и практически несменяемое президентство при слабом парламенте лишает партии главного смысла политической деятельности - обретения власти; на передний план у них выходит удовлетворение партикуляристских интересов [Shugart, Carey 1992: 8 - 54].
Оговоримся: многие из ныне успешных партийных систем начинали развиваться при сильной исполнительной власти и мажоритарной избирательной системе, однако такая эволюция происходила в другие исторические эпохи и занимала длительное время; также немаловажен контраст в темпах развития партий между всеми предыдущими сценариями и данным набором стран.
Специфическое отличие институциональной роли партий в подобных режимах в том, что доминантными субъектами политики являются всенародно избранные президенты. Если президент опирается на партию, то она не похожа на описанные выше "классические" доминантные партии: таковые формируют власть, а при доминирующем президенте правящие партии формируются властью. Степень их автономии от исполнительной власти существенно ниже, элитные коалиции строятся "сверху вниз", механизмы внутрипартийной демократии слабее. Они образуют особый тип партий, к которому можно применить понятие "партии власти". Такая партия изначально складывается как механизм поддержки исполнительной власти с всенародно избираемым президентом. Она представляет и продвигает ее интересы в законодательных собраниях, публичном пространстве. Демократическая процедура фактически имеет плебисцитарный характер - глава государства обращается к нации "поверх" партийных структур, и последние служат лишь вспомогательным механизмом в отношениях между властью и нацией.
стр. 102

Из десяти стран в двух президентская власть либо обходится без собственной партии (Белоруссия), либо эта партия имеет чисто формальный характер (Туркменистан). Еще в трех странах - Азербайджане, Таджикистане и Узбекистане - "партии власти" возникли в самом начале посткоммунистического развития и сохраняются по сей день.
В Казахстане в первое десятилетие президент Н. Назарбаев предпочитал мажоритарную систему выборов и управление депутатами, которые принадлежали к слабым партиям или были независимыми. С консолидацией президентской власти и контроля над элитами в конце 1990-х годов Казахстан перешел к смешанной системе выборов, а с 2006 г. - к чисто пропорциональной, при которой пропрезидентская партия "Нур Отан" ("Свет Родины") получила 100% мест9. Лишь в следующем созыве появились две небольшие фракции иных партий.
В остальных четырех государствах партии власти существовали лишь на протяжении части рассматриваемого периода. В Кыргызстане первое время доминировали пропрезидентские непартийные депутаты; лишь на выборах 2005 г. впервые большинство мест получила пропрезидентская партия "Вперед, Кыргызстан!", но за выборами в стране последовал государственный переворот. Новый президент Р. Бакиев проигнорировал по сути коалиционный состав пришедшей к власти группировки и попытался монополизировать властные полномочия. На следующих выборах созданная им партия "Ак Жол" ("Светлый путь") получила около половины мандатов и стала фактически доминирующей, однако новый переворот положил конец этому краткому периоду. После переворота политическая элита Кыргызстана сознательно выбрала политическую систему с разделенной властью - фактически премьер-президентскую республику. В избранном в 2010 г. парламенте примерно равное представительство получили 5 партий.
В Грузии доминантная партия возникала лишь дважды на относительно короткое время: "Союз граждан Грузии" получил в 1999 г. 55% мест, но подозрения в массовых нарушениях на выборах 2003 г. привели к "цветной революции"; новый президент, М. Саакашвили, создал свою партию, "Объединенное национальное движение", которое на двух последующих выборах получало соответственно 90% и 80% мест. В Грузии, в отличие от Кыргызстана, конституционная реформа, изменившая строй на премьер-президентский, преследовала цель сохранения у власти М. Саакашвили как премьер-министра и лидера доминантной партии. Однако провалы во внутренней и внешней политике привели к расколу элит. Выборы парламента в 2012 г. вылились в биполярное противостояние прежней власти и оппозиции, которые последняя ("Грузинская мечта - демократическая Грузия") выиграла. В стране открылась перспектива становления полноценной политической конкуренции. Впрочем, в конце 2014 г. коалиция оказалась на грани раскола.
В Армении в 1990-е годы парламент был раздроблен, многие депутаты-одномандатники были независимыми, политика отличалась высокой конфликтностью. С конца 1990-х годов Республиканская партия Армении, на которую опиралась президентская власть, на каждых выборах увеличивала свое представительство в парламенте, а число независимых одномандатен-

9 Кроме нескольких мандатов, получаемых по квоте национальными меньшинствами.
стр. 103

ков - сокращалось. К настоящему времени Республиканская партия контролирует 53% мест в парламенте, а потому более не нуждается в коалиции с меньшими партиями, как в прошлых созывах.
Основные характеристики и функции постсоветских доминантных партий определяются их главной чертой - малой автономностью, зависимостью от всенародно избранных президентов и бюрократической вертикали.
В важнейшей из функций - агрегации интересов - в таких партиях преобладает артикуляция, т.е. формулирование и продвижение интересов "сверху вниз" - от политического лидера и элиты в общество. Мнение граждан учитывается лишь в той мере, в какой это востребовано для оптимизации электорального месседжа. Такая ситуация естественна для стран с малым опытом самоорганизации общественных интересов. Однако, как и всякая неконкурентная ситуация, она чревата рисками отставания политических программ партий власти от меняющегося общественного запроса и подрывом легитимности электоральных процедур. Такое позиционирование делает все эти партии, в терминах нашей типологии, электоралистскими, с сильным персоналистским элементом. Поскольку все данные страны обрели государственность только с распадом СССР, их развитие подается обществу как возрождение нации, а президенты становятся "отцами независимости" и обретают харизматические черты. В программах доминантных партий акцентируется национальное сплочение и развитие, что сближает их с доминантными партиями постколониалъных стран.
Вторая отличительная черта - фактическая сращенность подобных партий с государством. В отличие от КПСС, новые партии власти не обладают жесткой иерархической структурой и не являются центрами принятия политических и кадровых решений; напротив, они выполняют конкретные функции, необходимые президенту и бюрократической вертикали. Сращенность с властью лишает их важнейшей институциональной характеристики - автономности и самоуправляемости, что обессмысливает политическую конкуренцию, так как фаворит всех выборов не является самостоятельным субъектом политики. Из этой характеристики вытекает












































и ограниченность внутрипартийной демократии. Тем не менее такие партии выполняют важные функции в организации элиты: партия власти выступает как общенациональный институт, стоящий над региональными, клановыми, секторальными и иными интересами [Коргунюк 2009: 64 - 71; Воскресенский 2007: 54 - 66], канализирует процессы урегулирования конфликтов внутрь элитной коалиции, способствуя утверждению приоритета общенациональных интересов над региональными, служит механизмом управления конфликтами.
Во всех других странах нашей выборки кластерный анализ не зафиксировал существенного влияния мажоритарной составляющей в избирательной системе на ЭЧПП и волатильность партийной системы, поскольку все или большинство из избранных по мажоритарной системе депутатов выступают под знаменем политической партии; иными словами, принадлежность кандидата к партии оказывается значимым электоральным ресурсом. В восточной части посткоммунистического пространства ЭЧПП намного превосходит объективно существующее число размежеваний в обществе, и.наличие большого числа независимых депутатов - не единственная, но главная причина этого несовпадения.
Многочисленные независимые депутаты - одновременно причина и симптом слабости политических партий: без "партийности" приверженность
стр. 104

кандидата определенной политической позиции не является непременным и сильным электоральным ресурсом, и, следовательно, авторитетность партий как института в обществе ограничена. Фактически избиратели оказывают доверие личности, а не партийной программе [Tavits 2013: 114]. Это оставляет широкий простор для оппортунистического поведения депутатов. У них преобладает установка на сотрудничество с властью, чтобы в обмен на лояльность добиться удовлетворения своих запросов. При принятии политических решений исполнительная власть ведет переговоры не только с политическими партиями, но и с независимыми депутатами, которые зачастую оказываются "резервом" для образования большинства, необходимого для принятия угодного власти решения.
Главные причины сохранения независимых депутатов - неразмежеванное общественно-политическое пространство, слабая способность активных граждан к коллективным действиям и объединению в ассоциации "снизу", а также глубокое недоверие к партиям, вызванное долговременной монополией коммунистических партий. В западной части посткоммунистического пространства действие многих из этих факторов достаточно быстро сошло на нет, хотя стабильность и доверие общества партиям не достигают уровней, характерных для "старой Европы", партии в этих странах не оставили места для независимых депутатов как массового феномена.
Независимые депутаты оказывают неоднозначное воздействие на развитие партий. С одной стороны, они отчасти компенсируют дефицит легитимности слабых парламентов и неавторитетных у граждан партийных систем: в парламент проходят пользующиеся доверием и уважением фигуры. Там, где малоавторитетные партии получали монополию на формирование парламента по партийным спискам (Украина, Казахстан), снижались публичность политики и легитимность власти, а потому в Украине уже произошло возвращение к смешанной системе выборов. С другой стороны, наличие большого числа независимых депутатов ограничивает развитие политических партий как автономных от исполнительной власти субъектов политики, а сами они зачастую становятся младшим партнером "партии власти", элементом конструкции доминирования исполнительной власти в парламентском и публичном пространстве.
Проведенный анализ переходных партийных систем подтверждает применимость системы показателей для оценки процессов их становления и развития. В обществах, находившихся в стадии глубокой трансформации своих политических систем - от Европы до Латинской Америки и иных стран "третьего мира" - за период в несколько десятилетий партии стали полноценными субъектами политики.
По своим содержательным характеристикам и по эффективности деятельности страны Западной Европы, выстраивавшие свои партийные системы после Второй мировой войны, на сегодняшний день вполне сопоставимы со "старыми демократиями". Партийные системы в Латинской Америке, Азии, западной части посткоммунистического пространства и нескольких бывших советских республиках не достигают аналогичного уровня эффективности и стабильности, но также превратились в полноценных субъектов политики, выполняющими тот же набор функций.
Во многих бывших советских республиках сложились режимы абсолютного доминирования одной партии, сращенной с президентской властью
стр. 105

и бюрократической вертикалью. Они образуют континуум от чисто авторитарных режимов до режимов с ограниченной конкуренцией. Доминантные партии выполняют более узкий набор функций по сравнению с партиями в конкурентных политических режимах - особенно в том, что касается связей между партией и обществом - однако и их роль в политической системе своих стран весьма значима.
Может показаться, что проблемы партий и партийных систем, сложившихся в последние десятилетия, особенно в Центральной и Юго-Восточной Европе и Латинской Америке, только усилили аргументы об институциональной деградации партий. Для них характерны повышенная фрагментированность партийной системы, низкое доверие партиям со стороны общества, общественный запрос на персоналистские и "антипартийные" партии. Все эти аргументы основаны на реальных тенденциях, которые действительно размывают партию как субъект "определенного стиля политического представительства давно прошедших дней" [Dalton et al. 2011: 20]. Многие из этих недостатков, по сути, являются "болезнями роста" и не перечеркивают успеха в создании дееспособных партий и партийных систем, равно как и их роли в демократизации страны. Их следует рассматривать в контексте меняющихся условий, в которых действуют партии. Речь идет как об объективных условиях - современных средствах массовой коммуникации, усложняющейся системе государственного управления, так и субъективных - описанных выше сдвигах в системе ценностей и общественном запросе к политикам. Еще один параметр - распространение реально действующих партийных систем за пределы традиционного ареала Западной Европы и Северной Америки, что существенно расширяет континуум разных типов партий в разных исторических и политических условиях.
Наш анализ позволяет сделать два теоретически значимых вывода:
* В странах, достигших определенного порога в уровне социально-экономического развития10, появление политических партий и партийных систем является преобладающим трендом: универсальным в случае относительно успешной демократизации и частотным даже для гибридных и авторитарных режимов.
* В современный период, особенно после окончания холодной войны и распада СССР, системные трансформации в различных типах обществ чаще приводят к становлению либо протодемократического режима, либо режима с доминантной партией, чем иных типов режимов, которые не востребуют институт партий [Magaloni, Kricheli: 2010: 134].
Воскресенский А. Д. 2007. Политические системы и модели демократии на Востоке. М.: Аспект Пресс. 829 с.
Демократия в российском зеркале (под ред. А. Миграняна, А. Пшеворского). 2013. М.: МГИМО-Университет. 519 с.
Коргунюк Ю. Г. 2009. Система с доминирующей партией и режим политической конкуренции. - Политическая конкуренция и партии в государствах постсоветского пространства (под ред. М. Г. Михалёвой, Е. Ю. Мелешкиной). М.: ИНИОН РАН. С. 64 - 71.

10 Определение количественных параметров этого порога не входит в задачи настоящего исследования. Из многочисленных исследований на эту тему мы считаем оптимальным общий методологический подход, изложенный в известной статье [Przeworski, Limongi 1997: 155 - 183].
стр. 106

Макаренко Б. И. 2008. Посткоммунистические страны: некоторые итоги трансформации. - Полития. N 3 (50). С. 105 - 125.
Мельвиль А. Ю., Стукал Д. К., Миронюк М. Г. 2012. Траектории режимных трансформаций и типы государственной состоятельности. - Полис. Политические исследования. N 2. С. 8 - 30.
Хантингтон С. 2003. Третья волна. Демократизация в конце XX века. М.: РОССПЭН. 368 с.
Colomer J. 2001. Political Institutions: Democracy and Social Choice. Oxford: Oxford University Press. 272 p. DOI: http://dx.doi.org/10.1093/019924183X.001.0001
Dalton R.J., Farrell D.M., McAllister I. 2011. Political Parties & Democratic Linkage. Oxford University Press. 258 p. DOI: http://dx.doi.org/10.1093/acprof:osobl/9780199599356.001.0001
Figueiredo C.A., Limongi F. 2001. Executive e Legislative na nova ordem constitucional. Rio de Janeiro: Editora FGV. 232 p.
Fish S. 2006. Stronger Legislatures, Stronger Democracies. - Journal of Democracy. Vol. 17. No. 1. P. 5 - 20. DOI: http://dx.doi.org/10.1353/jod.2006.0008
Gunther R. 2003. Species of Political Parties. - Party Politics. Vol. 9. No. 2. P. 167 - 199. DOI: http://dx.doi.org/10.1177/13540688030092003
Hasan Z. 2014. Congress Party: Ideology, Organization and Finance. - Modem Political Party Management. March. P. 30 - 41.
Krastev I. 2007. The Strange Death of Liberal Consensus. - Journal of Democracy. Vol. 18. No. 4. P. 56 - 63.
Lijphart A. 1977. Democracy in Plural Socieites: A Comparative Exploration. New Haven, L.: Yale University Press. 248 p.
Lijphart A. 1999. Patterns of Democracy: Government Forms and Performance in Thirty-Six Countries. New Haven: Yale University Press. 351 p.
Linz J., Stepan A. 1996. Problems of Democratic Transition and Consolidation: Southern Europe, South America and Post-Communist Europe. Baltimore: The Johns Hopkings University Press. 504 p.
Magaloni B., Kricheli R. 2010. Political Order and One-Party Rule. - Annual Review of Political Science. Vol. 13. P. 123 - 143. DOI: http://dx.doi.org/10.1146/annurev.polis-ci.031908.220529
Milada A.V. 2008. Centre-Right Parties and Political Outcomes in East Central Europe. - Party Politics. Vol. 14. No. 4. P. 387 - 405. DOI: http://dx.doi.org/10.1177/1354068808090252
O'Donnell G. 1973. Modernization and Bureaucratic-Authoritarianism: Studies in South American Politics. Berkeley: University of California Press. P. 166 - 200.
Przeworski A. 1991. Democracy and the Market: Political and Economic Reforms in Eastern Europe and Latin America. Cambridge: Cambridge University Press. 210 p. DOI: http://dx.doi.org/10.1017/CBO9781139172493
Przeworski A., Limongi F. 1997. Modernization: Theories and Facts. - World Politics. 1997. Vol. 49. P. 155 - 183. DOI: http://dx.doi.org/10.1353/wp.1997.0004
Rupnik J. 2007. From Democracy Fatigue to Populist Backlash. - Journal of Democracy. Vol. 18. No. 4. P. 17 - 25.
Sartori G. 1976. Parties and Party Systems: Volume 1. A Framework for Analysis. Cambridge: Cambridge University Press. 368 p.
Shugart M., Carey J. 1992. Presidents and Assemblies: Constitutional Design and Electoral Dynamics. Cambridge: Cambridge University Press. 332 p. DOI: http://dx.doi.org/10.1017/CB09781139173988
Sohn J. 2014. Intra-Party Management of Japan's LDP. - Modern Political Party Management. March. P. 80 - 90.
Tavits M. 2013. Post-Communist Democracies and Party Organization. Cambridge: Cambridge University Press. 200 p. DOI: http://dx.doi.org/10.1017/CBO9781139565196
стр. 107

Way L. 2008. The Real Causes of the Color Revolutions. - Journal of Democracy. Vol. 19. No. 3. P. 55 - 69. DOI: http://dx.doi.org/10.1353/jod.0.0010
Zielinski J. 2002. Translating Social Cleavages into Party Systems: The Significance of New Democracies. - World Politics. Vol. 54. No. 2. P. 184 - 211. DOI: http://dx.doi.org/10.1353/wp.2002.0005
DOI: 10.17976/jpps/2015.03.06
MODERN PARTY SYSTEMS: SCENARIOS OF EVOLUTION AND TRENDS OF DEVELOPMENT
B.I. Makarenko1, I.M. Lokshin2
1 National Research University Higher School of Economics. Moscow, Russia
2 National Research University Higher School of Economics. Moscow, Russia
MAKARENKO Boris Igorevich, Chairman of the Board, Center for Political Technologies, Professor, National Research University Higher School of Economics. Email: [email protected]; LOKSHIN Ilya Mikhaylovich, junior research fellow. National Research University Higher School of Economics. Email: [email protected]
Received: 15.01.2015. Accepted: 20.03.2015
Abstract. The article undertakes a comparative analysis of party systems concentrating on the evolution of parties and party systems since the World War II and particularly in the last decades of the XX century following drastic redefinition of political regimes; it also analyzes modern trends in development of parties in countries that either underwent democratization or ended up with political regimes in which one or more parties operate. The comparison is based on a set of quantitative criteria evaluating the efficiency of party system. Outlined are three scenarios; for each scenario analyzed are functions of political parties and trends of its evolution. The first scenario is tentative limitation of political pluralism; the second is "linear" development of multiparty systems; and the third is long-term period of limited competition in party space. Keywords: political parties; party systems; political development; democratization, transitional societies; post-communist space.
References
Colomer J. Political Institutions: Democracy and Social Choice. Oxford: Oxford University Press. 2001. 272 p. DOI: http://dx.doi.org/10.1093/019924183X.001.0001
Dalton R.J., Farrell D.M., McAllister I. Political Parties & Democratic Linkage. Oxford University Press. 2011. 258 p. DOI: http://dx.doi.org/10.1093/acprof:osobl/9780199599356.001.0001
Demokratiya v rossiiskom zerkale (pod red. A. Migranyana, A. Pshevorskogo) [Democracy in the Russian Mirror (ed. by A. Migranyan, A. Przeworski)]. Moscow: MGIMO-University. 2013. 519 p. (in Russ.)
Figueiredo C.A., Limongi F. Executive e Legislative na Nova Ordem Constitucional. Rio de Janeiro: Editora FGV.2001.232p.
Fish S. Stronger Legislatures, Stronger Democracies. - Journal of Democracy. 2006. Vol. 17. No. 1. P. 5 - 20. DOI: http://dx.doi.org/10.1353/jod.2006.0008
Gunther R. Species of Political Parties. - Party Politics. 2003. Vol. 9. No. 2. P. 167 - 199. DOI: http://dx.doi.org/10.1177/13540688030092003
Hasan Z. Congress Party: Ideology, Organization and Finance. - Modern Political Party Management. 2014. March. P. 30 - 41.
Huntington S. The Third Wave: Democratization in the Late 20th Century. (Russ. ed.: Huntington S. Tret'ya volna. Demokratizatsiya v kontse XX veka. Moscow: ROSSPEN. 2003. 368 p.)
Korgunyuk Yu.G. Sistema s dominiruyushchei partiei i rezhim politicheskoi konkurentsii [The Dominant Party System and Regime of Political Competition]. - Politicheskaya konkurentsiya i partii v gosudarstvakh postsovetskogo prostranstva (pod red. M.G. Mikhalevoi, E.Yu. Meleshkinoi) [Political Competition and Parties in Postsoviet States (ed. by M.G. Mikhaleva, E.Yu. Meleshkina)]. Moscow: INION RAS. 2009. P. 64 - 71. (In Russ.)
Krastev I. The Strange Death of Liberal Consensus. - Journal of Democracy. 2007. Vol. 18. No. 4. P. 56 - 63.
Lijphart A. Patterns of Democracy: Government Forms and Performance in Thirty-Six Countries. New Haven: Yale University Press. 1999. 351 p.
стр. 108

Lijphart A. Democracy in Plural Societies: A Comparative Exploration. New Haven, L.: Yale University Press. 1977. 248 p.
Linz J., Stepan A. Problems of Democratic Transition and Consolidation: Southern Europe, South America and Post-Communist Europe. Baltimore: The Johns Hopkings University Press. 1996. 504 p.
Magaloni B., Kricheli R. Political Order and One-Party Rule. - Annual Review of Political Science. 2010. Vol. 13. P. 123 - 143. DOI: http://dx.doi.org/10.1146/annurev.polisci.031908.220529
Makarenko B.I. Post-communist States: Selected Results of Transformation. - Politeia. 2008. No. 3 (50). P. 105 - 125. (In Russ.)
Melville A.Yu., Stukal D.K., Mironyuk M.G. Trajectories of Regime Transformations and Types of State Consistency. - Polis. Political Studies. 2012. No. 2. P. 8 - 30. (In Russ.)
Milada A.V. Centre-Right Parties and Political Outcomes in East Central Europe. - Party Politics. 2008. Vol. 14. No. 4. P. 387 - 405. DOI: http://dx.doi.org/10.1177/1354068808090252
O'Donnell G. Modernization and Bureaucratic-Authoritarianism: Studies in South American Politics. Berkeley: University of California Press. 1973. P. 166 - 200.
Przeworski A. Democracy and the Market: Political and Economic Reforms in Eastern Europe and Latin America. Cambridge: Cambridge University Press. 1991. 210 p. DOI: http://dx.doi.org/10.1017/CBO9781139172493
Przeworski A., Limongi F. Modernization: Theories and Facts. - World Politics. 1997. Vol. 49. P. 155 - 183. DOI: http://dx.doi.org/10.1353/wp.1997.0004
Rupnik J. From Democracy Fatigue to Populist Backlash. - Journal of Democracy. 2007. Vol. 18. No. 4. P. 17 - 25.
Sartori G. Parties and Party Systems: Volume 1. A Framework for Analysis. Cambridge: Cambridge University Press. 1976. 368 p.
Shugart M., Carey J. Presidents and Assemblies: Constitutional Design and Electoral Dynamics. Cambridge: Cambridge University Press. 1992. 332 p. DOI: http://dx.doi.org/10.1017/CBO9781139173988
Sohn J. Intra-Party Management of Japan's LDP. - Modem Political Party Management. 2014. March. P. 80 - 90.
Tavits M. Post-Communist Democracies and Party Organization. Cambridge: Cambridge University Press. 2013. 200 p. DOI: http://dx.doi.org/10.1017/CBO9781139565196
Voskresenskii A.D. Politicheskie sistemy i modeli demokratii na Vostoke [Political Systems and the Models of Democracy in the Orient]. Moscow: Aspekt Press. 2007. 829 p. (In Russ.)
Way L. The Real Causes of the Color Revolutions. - Journal of Democracy. 2008. Vol. 19. No. 3. P. 55 - 69. DOI: http://dx.doi.org/10.1353/jod.0.0010
Zielinski J. Translating Social Cleavages into Party Systems: The Significance of New Democracies. - World Politics. 2002. Vol. 54. No. 2. P. 184 - 211. DOI: http://dx.doi.org/10.1353/wp.2002.0005
стр. 109







Заглавие статьи
ЕСТЬ ЛИ ШАНС У ГЛОБАЛЬНОЙ СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИИ?

Автор(ы)
В. Г. Федотова

Источник
ПОЛИС. Политические исследования,  № 3, 2015, C. 110-126

Рубрика
ORBIS TERRARUM

Место издания
Москва, Российская Федерация

Объем
62.1 Kbytes

Количество слов
7588




ЕСТЬ ЛИ ШАНС У ГЛОБАЛЬНОЙ СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИИ?
Автор: В. Г. Федотова
DOI: 10.17976/jpps/2015.03.07
ФЕДОТОВА Валентина Гавриловна, доктор философских наук, профессор, главный научный сотрудник сектора социальной философии Института философии РАН, руководитель научного направления ИФ РАН "Социальная философия и развитие гражданского общества в России". Для связи с автором: [email protected]
Статья поступила в редакцию: 15.02.2015. Принята к публикации: 06.03.2015
Аннотация. На неудачи либерального правления в национальном и в глобальном масштабах сегодня дается либо радикально левый, либо крайне правый, радикально консервативный ответ. Тот и другой запускают качание маятника политических идеологий из одной крайности в другую. Именно это побудило автора посмотреть на плохо используемые в России, а сегодня и в мире, социал-демократические возможности. Тема социальной демократии оказалась надолго закрытой, и если левый радикализм занимает немалое место, то обсуждение социал-демократической позиции вытеснено либеральной или консервативной ориентациями. В данной статье автор менее всего касается партийно-политических аспектов социал-демократии, а исследует концептуальные основания ее базовых проектов и идей. Именно они стали ключевой темой исследования, позволяющей типологизировать модели глобальной социальной демократии. Автор не является пропонентом ее идей и обращается к глобальной социал-демократии главным образом потому, что придерживается взгляда на демократию как на признание объективности интересов различных социальных групп, базовую часть которых демократия должна удовлетворить посредством компромисса между носителями разных интересов. Часть этих интересов, касающихся социального неравенства, успешно решается подходами, близкими к социал-демократическим. Социал-демократическое видение мира поэтому становится научной задачей, позволяющей ученому объективно изучать идеологии как выражение интересов отдельных социальных слоев или стран. Показывая неразрывную связь социал-демократии с капитализмом, автор отмечает, что превращение капитализма в глобальный способствовало размышлению о глобальной социал-демократии.
Самым существенным аргументом, выражающим неудовлетворенность имеющимися моделями, является то, что нет обшей характеристики или формулы, объединяющей идею глобальной социальной демократии. В национальном проекте социал-демократии был четко виден социальный контракт между работающими, нанимателями и государством. Первые берут на себя обязательства не бастовать и не требовать повышения зарплаты, вторые - не увольнять их и не снижать зарплаты, государство выступает как арбитр их отношений. Такое смягчение капитализма возникло после угрозы классовых битв и революций для западных стран, продемонстрированных Великой Октябрьской революцией. В статье показано, что проблему глобальной социал-демократии сегодня начали обсуждать также в связи с колоссальными угрозами человечеству, странам и народам из-за чудовищного неравенства между странами, бедности, эпидемий, опасных болезней, которые привели к миграции, наносящей удар по идентичности как мигрантов, так и населения стран, в которые они прибывают, спасаясь от нищеты и невзгод. Автор не предлагает проекта глобальной социальной демократии, считая, что надо вначале выдвинуть идею. Его идея состоит в том, что в сегодняшнем мире угроз, исходящих из готового взорваться мира бедных стран, ведущими являются
стр. 110

миграция, столкновения в странах с большим количеством мигрантов, угрозы эпидемий, конфликтов и терроризма. Это соизмеримо с угрозой, которую ощутил Запад в связи с Великой Октябрьской революцией. Классовый мир и относительная справедливость стали следствием ответа на возникновение чрезвычайных опасностей для капитализма и для западного мира.
Отсюда основная идея глобальной социал-демократии, предлагаемая автором статьи, - необходимость глобального социального контракта не между бедными и богатыми людьми при посредничестве государства, а между бедными и богатыми странами при посредничестве международной организации (организаций). Первые (бедные страны) могут взять обязательства о снижении до минимума миграции при условии обязательств богатых стран осуществлять программу избавления от нищеты, безработицы, необразованности и болезней, выплаты налогов за неиммиграцию. Арбитром могут выступить новые или прежние международные организации (организация).
Ключевые слова: национальная социал-демократия; глобальная социал-демократия; модели глобальной социал-демократии; идеи глобальной социал-демократии; бедные страны; богатые страны; социальный контракт.
Меня давно интересовали проблемы национальной и глобальной социал-демократии [Федотова 1997; 2002; 2015; Федотова, Колпаков, Федотова 2008]. Вопрос о глобальной социальной демократии вновь возник передо мной в связи с проектом "Структурные перераспределения в пользу глобальной демократии", в который я была приглашена британским профессором Яном Артом Шолте. В проекте предлагалось усилить справедливость глобального перераспределения материальных благ и внести позитивные изменения в различные области жизни (например, в образование, защиту окружающей среды и пр.), достичь большей справедливости в отношении различных групп людей в развивающихся странах и в мире в целом. Несмотря на неясность способов достижения этого, некоторые исследователи полагают возможным решение и более амбициозной задачи - формирования глобального гражданского общества: "Как бы мы ни понимали глобальное гражданское общество - как демократизацию институтов глобального управления, расширение прав человека по всему миру или как появление глобального гражданства во всемирной публичной сфере, в любом случае необходимы действия для осуществления наших надежд на трансформацию" [Baker, Chandler 2005: 1].
Необходимо понять, каким набором средств концептуального характера обладает (или может обладать) социал-демократия. В этой статье я рассматриваю существующие проекты глобальной социал-демократии и выдвигаю идею нового глобального социал-демократического контракта в качестве ответа на новые угрозы миру. Не будучи пропонентом социал-демократии, понимая ее слабости, я все же смотрю на нее как на ресурс усиления социальной справедливости и более справедливого распределения материальных и других богатств. Иными словами, я выступаю не как идеолог социал-демократии, а как исследователь, изучающий ее идеи под определенным углом зрения.
Социальная демократия связана с капитализмом. Она возникла для урегулирования отношений капитализма с обществом и смягчения классовых конфликтов. Интерес к глобальной социал-демократии является следствием трансформации капитализма в глобальный капитализм. Существует много книг и статей, в которых показано, что сегодняшнее неэквивалентное рас-
стр. 111

пределение ресурсов зависит от того, как мировая экономика организуется и управляется. Глобальная социал-демократия может стать попыткой изменить имеющееся глобальное несправедливое распределение и разрыв в уровне развития. Правила и политика в этой сфере призваны измениться так, чтобы внести вклад в уменьшение несправедливого распределения, несправедливости, бедности и социального неравенства. Для улучшения ситуации я хотела бы, чтобы были приняты во внимание теоретические основания глобальной социал-демократии несмотря на то, что они представлены сегодня в большинстве случаев многообразием - как на теоретическом, так и на практическом уровнях - фрагментарно изложенных положений.
НАЦИОНАЛЬНАЯ СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЯ
Как уже я показала в ранее опубликованной в "Полисе" статье, распространение демократии в мире привело к многообразию ее форм. Было также отмечено, что демократия по мере своего продвижения в страны, не имевшие ее прежде, приобретает специфические черты, сохраняя стремление к представительству многообразных интересов. Глобальная демократия по аналогии с этим могла бы ориентироваться на распознавание объективных интересов различных стран и создание международной системы компромиссов, которые по меньшей мере удовлетворяют часть интересов мирового сообщества [Федотова 2015:48 - 49].
О демократии сегодня можно сказать "многоликая демократия", подобно тому, как сказали о глобализации П. Бергер и С. Хантингтон - "многоликая глобализация" [Многоликая глобализация 2004]. Исторически социал-демократия создавалась как внутринациональное движение и социально-политическое устройство стран, которые могли бы взаимодействовать друг с другом с учетом общности социальных задач и политических представлений. Но национальная социал-демократия, несмотря на наличие своих международных организаций и взаимодействий между разными странами, не брала на себя глобальных обязательств и ответственности. Прежде всего потому, что еще не было глобализации и идея глобальности мира имела весьма абстрактный характер.
Социал-демократии национальных государств, выросшие после Первой мировой войны и возрожденные после Второй мировой, представляли собой социальный контракт между рабочими, нанимателями и государством. С одной стороны, рабочие требуют сохранять достаточно высокий заработок и не увольнять их. С другой стороны, предприниматели, наниматели обуславливают выполнение подобного требования отсутствием забастовок. Государство играет роль посредника с целью сохранения принятыми сторонами обязательств, выступает арбитром в их отношениях.
Национальные социальные демократии стали распространенными в прошлом веке как реформистский ответ на большевистский революционный вызов капитализму. Они нашли формулу социального сотрудничества капитала и общества, предотвращающую революционные бури. Такие отношения и по сей день сохраняются во многих, особенно европейских, странах. Однако с приходом глобализации система национальной социал-демократии потеряла устойчивость, поскольку налоги, обеспечивающие большой общественный "пирог" и возможность его справедливого распределения, уменьшились: в условиях глобализации капитал, движимый соображениями выгоды, теряет свою национальную принадлежность, убегая туда, где выгодно, где меньше
стр. 112

налоги. Налоговая база, выступавшая прежде источником справедливого распределения, сжимается, убавляется подлежащий разделу "пирог". Удержанию национального социал-демократического контракта могли бы помочь патриотизм, национализм, исходящие и от бизнеса, и от работающих, чтобы ни те, ни другие не устремились в другие страны в поисках наиболее выгодных условий. Но и эти настроения в значительной мере разрушаются глобализацией. Данные трудности связаны с серьезными социальными трансформациями мира в целом, которые делают неприемлемыми ни классические схемы модернизации, ни традиционное следование политике правого или левого толка.
"ТРЕТИЙ ПУТЬ" КАК МОДЕЛЬ ГЛОБАЛЬНОЙ СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИИ (1.0)
Надежды на достижение глобальной редистрибутивной справедливости и других положительных сдвигов возникли в конце 1990-х - начале 2000-х годов с появлением концепции глобальной социальной демократии, называемой "третьим путем". Этот подход был развит политическими лидерами (Т. Блэром в концепции нового лейборизма, Б. Клинтоном, Г. Шредером и др.) и социальными теоретиками (Э. Гидденсом, Д. Хелдом др.). Название "третий путь" характеризовало противостояние новых идей, как старым левым, так и правым взглядам - "первому" и "второму" путям. "Третий путь" претендовал на охват большого числа проблем, касающихся не только западных, но и незападных стран. Эта концепция вызрела из отношения ее авторов к глобализации, с одной стороны, и к модернизации, с другой. Оценивая дискуссии по проблемам глобализации, Гидденс выделил среди их участников скептиков и радикалов [Giddens 2004: 20 - 35]. Первые не считали глобализацию принципиально новым явлением. По их мнению, термин "глобализация" мистифицировал существовавшие и прежде тенденции развития мировой экономики. Радикалы, напротив, видели в глобализации совершенно новый процесс, не сводили глобализацию к экономике, относясь к ней как к новой и ведущей тенденции развития мира в целом. Скептики по сути представляли левые взгляды, а радикалы - правые. Гидденс называл себя радикалом, демонстрируя этим, однако, только лишь сдвиг своей позиции в правую часть политического спектра с сохранением и своих позиций слева. Критика обвиняла сторонников "третьего пути" в предательстве левой идеи и в переходе на правые позиции.
Место Гидденса на правом фланге определялось тем, что он считал невозможным игнорировать свершившийся факт глобализации и вызовов, которые она бросает даже Западу. Речь шла о полезности "третьего пути" для Запада и особенно для англосаксонского мира. При этом национальные социальные демократии различались между собой, занимая достаточно большой политический спектр - от рыночно ориентированного подхода новых либералов в Великобритании до модели реформирования социального государства в Швеции и приоритетности государства во Франции. Их можно обозначить как глобальные модели "третьего пути" (1.1), (1.2), (1.3), если бы нашлись страны, которые могли бы их заимствовать.
Реакцией на вызовы глобализации Западу и стало появление новых лейбористов и других сторонников "третьего пути". Новое в их левой позиции состояло в том, что они, полагая невозможным отказаться от новой модернизации, перехода к обществу с всемирным открытым и электронным рынком, предлагали совокупность принципов и политических мер, которые могут
стр. 113

скорректировать и гуманизировать этот процесс как в его воздействии на Запад, так и в конечном итоге на мир в целом. При оценке отношения Гидденса к глобализации полезно выделить еще одну линию реакции. В литературе она называется трансформационалистской [Held at al. 2000:10]. Сторонники этой линии, считая глобализацию новым типом социальной трансформации, воспринимали ее как незавершенную и способную изменить свой характер под влиянием объективных обстоятельств, нелинейности современных социальных процессов, а также вследствие политики, направленной на преодоление ее недостатков. Трансформационалист не мог сказать, что глобализации нет, что она насаждается или представляет собой чистый инструмент западной гегемонии. Для него она - объективное явление, итог пятисотлетнего возвышения Запада как результата его модернизации и ее распространения на мир в целом. Но он также не мог сказать, что глобализация всегда будет такой же, как в самом начале XX в. На деле Гидденс был трансформационалистом, а не радикалом. Он объявлял себя радикалом только для того, чтобы отойти от старых левых, заняв позицию и на правом фланге, определяющим его место и на левом, т.е. центристскую позицию. Центризм соответствует, по его мнению, объективной логике современных социальных процессов. Гидденс таким образом совершает переход от левой позиции к центристской. И это становится важной тенденцией как для социал-демократии, так и для других направлений социально-политической мысли, что делает идеи, происхождение которых связано с одним из направлений, частично приемлемыми для их прежних оппонентов и даже противников. Эта позиция подтверждается и сегодня.
Особенно интересно, что отношение к глобализации описывается у старых левых как отношение к угрозе, у новых левых - как к вызову, на который надо отвечать, у новых правых - как к выгодному процессу. Гидденс был не удовлетворен пятисотлетним модернизационным развитием Запада, считая, что оно уже превратило Запад в традиционное общество, нуждающееся в развитии. Он считал, что Запад за пятьсот лет своего развития стабилизировал свои инновационные достижения до уровня "прочности" традиционных обществ и потому сам нуждается в новой модернизации, которую "третий путь" и пытался предложить миру. Для сторонников "третьего пути" новое состояние, охватываемое термином "глобализация", предстает как переход в новую современность.
Если чемпионы глобализации - западные страны - посчитали для себя необходимым ускорить прогрессивное развитие и пройти новую, весьма драматичную модернизацию, то что они могли предложить тем, кто еще не модернизировался в классическом понимании этого процесса? Такой коренной вопрос не мог быть разрешен паллиативами перераспределения и демократизацией, что часто оборачивается гуманитарной интервенцией, использованием концепции устойчивого развития как эвфемизма неразвития.
Гидденс настаивал на том, что с помощью национальной социал-демократии или потенциально другого типа социальной политики, имеющей те же цели, возрастет уровень и качество жизни всех людей в каждой стране и установится мир между различными классами. Он собрал вместе в книге под своей редакцией статьи многих не только западных авторов (Р. Дворкин, Л. Мартелл, Л. Меркель, Д. Хелд и ряд др.), внесших ключевой вклад в обсуждаемую проблему на национальном уровне, но и показал возможность
стр. 114

ее использования в незападных странах [Giddens 2001]. Термин "глобальный третий путь" обозначал именно возможность распространения этой западной модели (или моделей, различных в разных странах Запада) в незападные страны и суммарный эффект улучшения ситуации в мире.
Базовая модель глобальной социал-демократии "третий путь" конца XX в. (обозначенная нами как 1.0) включает реформу государства в новых условиях (при глобализации); поворот к социальному государству в особом новом смысле как государству, имеющему не только национальную, но и глобальную ответственность; ответственность за снижение неравенства; рост влияния гражданского общества; новые формы социального контроля, связывающие права с ответственностью; переход к ответственному капитализму; разработку новых концептов социальных благ и социального равенства; комбинацию индивидуализма и коммунитаризма; ревизию понятия "социальное благосостояние"; новое отношение к проблеме занятости, принимающее во внимание нестабильность экосистемы; сохранение устойчивости экосистемы при развитии; создание условий развития человеческого потенциала; признание значимости социального и человеческого капитала; формирование способности жить в глобальном мире, чтобы чувствовать ответственность за мир. "Третий путь" (1.0), следовательно, глобален в том смысле, что может допустить глобальное распространение моделей, примененных в разных странах Запада. Но увлеченность "третьим путем" как глобальным не подтвердилась. Он не смог по сути реализоваться только посредством распространения прежних национальных социал-демократий на глобальный мир, поскольку в новую модель включены инновации, которые были еще не востребованы многими, особенно развивающимися странами.
Проект "третьего пути" фокусировался на образовании, экологии, этике и экономике. Он был своего рода альтернативой и капитализму, и социализму, и в то же время попыткой их конвергенции. "Третий путь", или глобальная социал-демократия (1.0), был той версией, которая обладала популярностью в международной политике в конце XX в. Несмотря на то, что этот проект преимущественно касался Западной Европы и выступал как европейский проект, он оказался привлекательным и для неевропейских и незападных стран. "Третий путь" был попыткой социал-демократии отреагировать на новые вызовы, среди которых были электоральные потери, сдвигавшие их с левого фланга к центру в связи с ростом среднего класса и уменьшением численности низкоквалифицированных рабочих. П. Даймонд ставит сегодня вопрос, может ли левое крыло адаптироваться в мире, где многие традиционные практики и институты устарели, где изменилось электоральное поведение и рассыпалась прежняя электоральная база, а также о том, какие задачи должна решать социал-демократия [Cramme, Diamond 2012]. Эти вопросы вполне назрели, если принять во внимание, что концепции справедливости не являются монополией социал-демократов. Они есть даже у либералов. Так, Дж. Ролз в своей теории справедливости исходит из понимания справедливости как честности. Честность состоит в том, что, не зная своей судьбы, предполагая возможность падения своего статуса и дохода ("вуаль неведения"), каждый человек предпочтет максимизацию минимума для обездоленных слоев и тем самым мысленно разделит судьбу другого [Ролз 2010]. Ролзу также принадлежит работа "Право народов" [Rawls 1999], в которой он выводит
стр. 115

либеральные идеи справедливости, исходя из права, и получает результаты, сходные с идеей справедливости как честности в глобальном масштабе. Из-за эволюции концепций сегодня многие социал-демократические исследователи видят свою цель не в защите справедливости, а в установлении адекватного соотношения социальной справедливости и экономической эффективности, государства и рынка, сдвигающего левые партии к центру, что позволяет им вступать в разнообразные коалиции. Интересно, что сходные идеи вырабатываются сегодня и в либерализме, и в консерватизме. Очевидность угроз миру со стороны терроризма, истощения природы, национальных конфликтов, опасных болезней настолько очевидна, что стоявшие на разных основаниях и социальных базах концепции сближаются. Исключение составляют неолибералы с их монетаристской позицией и идеологи крайне левого и крайне правого флангов политического спектра.
Таблица бразильского ученого, приводимая ниже (см. табл.), раскрывает сущность глобального социал-демократического проекта (1.0) путем характеристики отличий его сторонников (новых левых) от старых левых и сравнения их с правыми. Показательно то, что эта таблица составлена ученым из незападной страны.
Таблица
Старые и новые левые и новые правые в развивающихся странах
Критерий
Старые левые
Новые левые
Новые правые

Партийный контроль
Бюрократы
Новый средний класс
Бизнес-элиты

Роль государства
Центральная
Дополнительная
Вторичная

Реформа государства
Государство остается бюрократическим и крупным
Государство становится менеджериальным
Роль государства становится меньше

Выполнение базовых социальных услуг
Напрямую государством
Общественными негосударственными организациями
Частным бизнесом, фирмами

Финансирование базовых социальных услуг
Государством
Государством
Частным бизнесом

Социальное обеспечение (базовое и дополнительное)
Обеспечивается государством
Государство реализует базовое социальное обеспечение
Осуществляется частным бизнесом

Макроэкономическая политика
Популистская
Неокейнсианская
Неоклассическая

Глобализация
Угроза
Вызов
Преимущество



Источник: [Bresser-Pereira 2001: 368].
"Третий путь" - версия глобальной социальной демократии (1.0), распространенная в конце XX и самом начале XXI в. Несмотря на то что этот проект предназначался в большей мере для европейской интеграции, он привлек неевропейские и незападные страны тоже, обозначив свои притязания на глобальную значимость. Однако, как уже было отмечено, этот проект не получил глобальной распространенности из-за различия задач развитых и развивающихся стран.
стр. 116

ПРОЕКТ ГЛОБАЛЬНОЙ СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИИ (2.0) - НОВЫЕ ИДЕИ И ПРАКТИКИ
Существует немало программ, не претендующих на концептуальное решение проблем социальной демократии, особенно глобальной, но пользующихся методами частичного уменьшения неравенства и несправедливости, соответствующими ее духу. Есть движения и практики, ориентированные на справедливое распределение и способствующие демократическим сдвигам в глобальном масштабе.
Из-за того, что в условиях глобализации, как уже было сказано, капитал убегает туда, где выгодно, и "национальный пирог" становится недостаточным для справедливого распределения, значение национальных социал-демократий убывает. Деятельность по улучшению ситуации направляется на изменения в отдельных сферах человеческого опыта, таких как образование, окружающая среда, борьба с болезнями и т.п.
Превращение социал-демократии в глобальную пока не имеет адекватной модели. После модели 1.0 - "третьего пути" - не было получено новых предложений о таком проекте. Однако есть ряд концепций и практик, которые можно обобщить как социал-демократический проект (2.0):
- Использование влияния налога Тобина1, одобренного Еврокомиссией 14 февраля 2013 г. для 11 стран. Его уже ввели в Италии, но пока его нет во всей Европе. Это значит, финансовые спекуляции в странах, где нет такого налога, будут по-прежнему проводиться.
- Введение налога Робина Гуда2. Его лозунг таков: "Превратить кризис банков в возможности для всего мира".
- В связи с нарушением защиты природы, хищническим отношением к природным ресурсам, особенно в третьем мире, проблема экологии остро стоит именно там. Но она стоит и для мира в целом. Диагноз эпохи: нехватка энергии, ресурсов, в особенности воды, изменение климата. Акции защиты природы важны сегодня для формирования адекватного отношения между справедливостью и рынком.
- Недопущение экспериментов в производстве продуктов потребления, и прежде всего питания, угрожающих здоровью и жизни человека, ликвидация трущоб, борьба с антисанитарными условиями и болезнями, распространение которых сегодня значительно ускорено перемещением людей с помощью самолетов и других видов транспорта, тоже стало очень серьезной проблемой. Для предотвращения этого многие обращаются к концепции устойчивого развития, ограничивающей пределы роста. Сторонники данной концепции считают, что отказ США участвовать в киотском и других протоколах - причина продолжающейся эксплуатации природы и людей в бедных странах. Но проблема в том, что сам концепт устойчивого развития есть эвфемизм неразвития для незападньгх стран. В то время, как бедные страны стремятся к развитию, в том числе и промышленному, их пытаются остановить ссылкой на устойчивое развитие. Экологические проблемы Китая и других разви-

1 Налог Тобина - налог на глобальные финансовые потоки, транзакции, на конвертацию валют, делающие борьбу с бедностью актуальным макропроектом (прим. авт.).
2 Налог Робина Гуда - налог на банковские транзакции, который, в отличие от налога Тобина, включает более широкий спектр финансовых операций - покупку и продажу акций, аукционов, фьючерсов, бондов, т.е. расширяет список транзакций, облагаемых налогом (прим. авт.)
стр. 117

вающихся стран являются их платой за попытку развития. Дело еще в том, что Запад вынес часть своих вредных производств в страны Юго-Восточной Азии, в другие развивающиеся страны, и тут принцип устойчивого развития, предполагающий бережное отношение к природе, не используется вовсе. Показательно различное отношение Запада к бедствиям, которые его могут прямо затронуть (например, чернобыльская катастрофа, наделавшая много шума), и к отдаленным бедствиям (фукусимская авария), о которой почти не говорят из-за японской политики по данному вопросу.
- Консьюмеризм возник в условиях, когда развитие техники сделало ненужным большое число работников на производстве. Люди стали нужны производству за его пределами - как потребители его продукции. Дешевая продукция массового производства соседствовала с производством престижных товаров как дополнительным фактором расслоения общества.
Дж. Стиглиц упрекнул Б. Обаму в том, что тот не способствовал созданию новой модели капитализма. Ее основными параметрами могли бы стать следующие:
-Демократическими являются социальные движения, которые решают политические вопросы, имея в виду свои взаимоотношения с государством. Однако сегодня преобладают движения не политические, а дополитические (терроризм, захват власти хунтой, толпой) и постполитические (брожение толпы, многообразие политически невнятных протестов). Повышение политической культуры населения, формирование настороженного отношения к дополитическим и постполитическим выступлениям масс.
- У Гидденса есть идея "императива развития". Согласно ей бедные страны только в незначительной степени внесли свой вклад в глобальное потепление климата, и у них должен быть шанс для развития, даже если это потребует выброса вредных веществ в природу. Развитие таких стран императивно не только по моральным причинам. Последствия изменения климата усилят глобальное неравенство и конфликты, которые эти страны затронут. Предложение Гидденса вызвано тем, что развитые страны уменьшили помощь развивающимся. Он предлагает помочь развивающимся странам посредством трансфера технологий, чтобы избежать пути, который прошли развитые страны в плане загрязнения среды. Богатые страны должны помочь бедным в сферах технологии и образования. Он критикует как образец неадекватной помощи ситуацию, когда США завалили бедные африканские страны бесплатной одеждой в рамках гуманитарной помощи, затормозив этим ее изготовление на местных предприятиях.
- Система fair trade (справедливая торговля) - особая рыночная модель международной торговли, которая улучшает условия труда, охраняет права, обеспечивает адекватную стоимость произведенного и защиту окружающей среды. Покупая дороже, человек знает, что кормит не посредников, а производителя. Например, шриланкийца, вырастившего чай. Это - помощь, но это и "моральная чистка" торговли от паразитического посредничества.
- Предложение дополнительного налога существует сегодня и в отношении мигрантов: им можно заплатить, чтобы они не приезжали. Такое предложение в частных беседах иногда высказывают представители западных стран.
- Концепция и практика, выдвинутая Мухаммедом Юнусом как пример работы на микроуровне. Будучи профессором Читтагонского университета
стр. 118

(Бангладеш), автором книги "Создавая мир без бедности. Социальный бизнес и будущее капитализма", удостоенной Нобелевской премии, он основал банк, который дает микрозаймы бедным семьям на открытие малого бизнеса. Это создает для малоимущих перспективы использовать новые возможности как лифт для выхода из бедности [Yunus 2007].
- Существует социальный пакет "Болса фамилиа" ("Семейная субсидия") в Бразилии, который оказывает материальную помощь беднейшим слоям населения, обязывая их отдавать детей в школы и делать им прививки. Британский журнал Economist (2008, N 7) назвал эту инициативу успешным проектом, завоевавшим признание во всем мире.
- Имеются Боливарские миссии, или миссии Уго Чавеса, в Венесуэле - программа социальной справедливости, антибедности, образования и медицинского обслуживания (бесплатные госпитали для бедных) и субсидированного жилья.
Выдвигались предложения о необходимости отмены долгов бедным странам, о кооперативных типах собственности, о заимствовании лучших форм финансового регулирования, о защите окружающей среды, о достижении экологических качеств техники, влияющих на качество продукции и повышающих уровень ее экологичности, эффективном использовании солнечной энергии и энергии ветра, о возобновлении старинных форм хозяйствования в семьях, общинах, церквях, товариществах, заимствовании форм честности в православных и исламских банках.
Эти макро-, мезо- и микропопытки улучшить жизнь бедных слоев общества и недостаточно развитых стран пока не являются частью глобального проекта, который с уверенностью можно было бы назвать проектом (2.0), и даже нет оснований по этой причине именовать его социал-демократическим проектом и тем более глобальным социал-демократическим проектом. Я просто попыталась сложить вместе имеющиеся формы помощи населению, которые соответствуют духу социал-демократии.
ПРОЕКТ ГЛОБАЛЬНОЙ СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИИ (3.0)
Идеи и практика "третьего пути" (1.0) оказались недостаточно востребованными. Они были излишне сдвинуты к центру и воспринимали глобальную социал-демократию как распространение удачных национальных моделей стран Европы во многие другие страны незападной части мира.
Задачи (условно говоря) глобальной социал-демократии (2.0) достаточно успешны во многих незападных странах, но не могут ответить - ни по отдельности, ни в совокупности - на необходимость выравнивания уровня развития и благосостояния в мире.
Вызовом проекту глобальной социал-демократии стали интересы существующего ныне капитализма, выдвигающего два основных аргумента против глобальной социал-демократии: 1) масштабное перераспределение ведет к бюрократизации, замедлению темпов роста экономики и увеличению социальных расходов; 2) оно подрывает капиталистическую конкуренцию. Ответом может стать напоминание, что национальные социал-демократии тоже ограничивали своеволие капитализма. Но они были приняты во многих странах Запада после Октябрьской революции из опасения увидеть такие потрясения у себя дома.
стр. 119

Угрозы нынешнему капитализму налицо: экономические кризисы, социальное неравенство и протестные движения, терроризм, чрезвычайная угроза природе, в том числе - природе человека, моральная деградация. Можно опоздать с принятием этой макромеры, которая для своего внедрения потребует ряд лет. В чем же причины отсутствия скоординированной глобальной модели социал-демократии, которая бы исходила не из суммирования многообразных аспектов распространения приведенных практик, а представляла целостную модель?
"Третий путь" (1.0) разделил социал-демократию на "до" и "после" "После 'третьего пути'" (After the Third Way) [Cramme, Diamond 2012]. Это, как мы видим, одновременно - название интересной книги под редакцией У. Крамме и П. Даймонда, вышедшей на Западе, в которой теоретики социал-демократии рассматривают перспективы ее развития. В 2013 г. они публикуют другую книгу - Progressive Politics after the Crash [Cramme, Diamond, McTernan 2013], где речь идет в большей мере о национальных социал-демократиях, их социально-политических курсах, новом социальном контракте. Отмечается, что политический дискурс в наше время претерпел кризис и может быть охарактеризован двумя впечатлениями: 1) тем, что закончилась некая эра: коллапсировал послевоенный экономический порядок западного мира, в то время как рамки нового социального контракта еще не построены; 2) достигнут исторический момент в падении идеологии, политика отделилась от обществ, которые она обслуживала. "В этих условиях левые партии находятся перед лицом особого вызова. Несмотря на то что электоральная волна отношения к ним кажется благоприятной, социальные демократы продолжают дрейфовать на волнах общественных настроений, не имея укорененных позиций. Движению не хватает современного убедительного взгляда на то, ради какого общества оно борется. Время требует новых нарративов, выходящих за пределы современных политических концепций социал-демократии" [ibid.: 229].
Однако в первой упомянутой книге было методологическое упоминание о том, как это можно преодолеть. Ее редакторы - У. Крамме и П. Даймонд - утверждают в предисловии: "Мы убеждены, что идеи лежат в центре социал-демократических стратегий и программ. По мнению Д. Беланда (канадского социолога. - В. Ф.), идеи формируют способ нашего понимания интересов и вдохновляют нас на конструирование политических и социальных институтов, являясь валютой нашего дискурса политики" [Cramme, Diamond 2012: XIII].
Я также убеждена в этом. У нас много идей, но нам не хватает идеи. Идеи, которая бы вернулась к задаче определения контракта глобальной социальной демократии, подобно тому, как он четко был найден для национальной. Он был выявлен для национальной социал-демократии, поскольку была осознана угроза классовых битв и революций, которая может разрушить общество.
В сегодняшнем глобальном мире мы видим много угроз.
В российском обзоре европейского интернет-журнала "Социалист" отмечается, что во время экономического кризиса 2008 г. западные социалисты рассматривают ЕС "как важнейший механизм сплочения в эпоху глобализации, дающий странам Европы большие преимущества в решении глобальных проблем, последствия которых сказываются на локальном уровне" [Великая 2013: 81]. Проблемы социал-демократии имеют некоторый российский кон-
стр. 120

текст, преимущественно теоретический - изучение концепций западной национальной социал-демократии3. Проблемы "третьего пути" как варианта глобальной социал-демократии (1.0) также были предметом дискуссии.
В начале своих реформ М. С. Горбачёв не поставил социально-демократической задачи. Возможно, массы казались сильно радикализированными. После ухода с поста президента он организовал Горбачёв-Фонд, исследующий социальные проблемы и имеющий большой актив российских исследователей. Предметом обсуждения стала и социал-демократия. Горбачёв имел контакты с Социнтерном, в частности, участвовал в дискуссии, организованной бывшими премьер-министрами Испании и Франции социалистами Ф. Гонсалесом и М. Рокаром. Он писал, что социал-демократы должны понимать мировой контекст, причем отсюда проистекает и ответственность за положение дел не только в Европе, но и во всем мире. Но конкретный проект им не был предложен.
Предлагаемая мной идея глобальной социал-демократии (3.0) имеет большой потенциал для теоретической разработки, институционализации и воплощения в действительность. Произошедшее разрушение мультикультурализма в результате политики фрагментации ЕС и ее превращения скорее в геополитику, а не в политику демократии и справедливости, анклавность миграции, культурные различия, доходящие до антагонизма, оскорбление святынь и терроризм должны дать шанс глобальному социал-демократическому проекту. До сих пор мы видели только то, что основы глобальной социальной демократии не получили целостного выражения иной идеи социального контракта в глобальном масштабе, чем сложение национальных социал-демократий.
Моя идея глобальной социальной демократии состоит в том, что это может быть социальный "контракт", включающий институционализацию ответственности во взаимоотношениях развитых стран ("заменяющих" на глобальном уровне нанимателей, работодателей национальной социал-демократии) и бедных стран ("заменяющих" на глобальном уровне наемных рабочих) при содействии существующих и новых международных институтов ("заменяющих" в этом новом контракте государство как посредника национальной социал-демократии). Глобальная социал-демократия такого рода могла бы действовать в сфере экономики, распределения, экологии, борьбы с болезнями путем делегирования посреднических функций существующим международным организациям или создания новых. С помощью национальных социал-демократий или социальной политики государств иного типа, повысивших уровень и качество жизни всего населения, установлен в достаточной степени классовый мир в развитых странах.
Я предлагаю посмотреть на богатый и бедный мир как своего рода тех же оппонентов, которые вызвали к жизни национальную социал-демократию. Моя идея глобальной социал-демократии состоит в том, чтобы "заменить" в этом контракте людей странами. Тогда глобальная социал-демократия станет контрактом между такими группами стран, побудит к взаимными обязательствам.

3 Они обсуждались в России такими исследователями, как Н. Великая, А. Г. Мысливченко, А. А. Орлов, С. П. Перегудов, Н. В. Работяжев и др. (прим. авт.).
стр. 121

Идея может показаться утопической, но и национальная социал-демократия казалась утопией, пока не была воспринята главная угроза - революций и гражданских войн.
Сегодня угроза исходит от иммиграций, влекущих за собой взаимное осложнение для идентичности мигрантов и коренных жителей, невозможность интеграции и даже затруднения с культурной фрагментацией. Создается угроза терроризма, социальных конфликтов и препятствие для культурного взаимодействия. Многие исследователи пишут о конце мультикультурализма. Но он не может закончиться, ибо мультикультурализм есть в любой стране, даже в этнически и расово гомогенной. Можно предположить, что закончилась неудачная политика мультикультурализма, при которой мигранты не могут вписаться в принимающее их общество.
Сегодня следует предложить идею, согласно которой богатые страны платят налог тем, кто предпочитает развивать собственную страну и не стремится эмигрировать. (Кстати, такое предложение встречается и среди выделенных микропроектов.) Бедные страны используют налоги, вносимые богатыми государствами и теми из развивающихся стран, которые готовы уже к такому участию, с целью избежать массовой миграции в развитые страны, влекущей этнические и расовые конфликты, кризис идентичности. С. Хантингтон в работе "Кто мы?" начинает рассказ с истории мексиканцев, имеющих американское гражданство, которые на стадионе в Лос-Анжелесе, болея за мексиканскую команду, нападали на тех, кто вывесил американский флаг. Он был поражен тем, что люди, стремившиеся в США из-за нищеты, приехав в страну, получив ее гражданство, сегодня становятся ее врагами: "В прошлом иммигранты не скрывали слез радости, когда, преодолев многочисленные тяготы пути, они видели перед собой статую Свободы. Они охотно отождествляли себя со страной, предлагавшей им свободу, работу и надежду, и нередко становились наиболее патриотичными из граждан США. В 2000 г. соотношение между 'американскими' американцами и рожденными за рубежом, было, пожалуй, меньше, чем в 1910 г., однако соотношение между 'американскими' американцами и теми американцами, которые идентифицировали себя со странами своего рождения, а не с США, было, как представляется, едва ли не самым высоким со времен Американской революции" [Хантингтон 2004: 24 - 25]. И это сегодня всюду, и чаще не по вине принимающих стран, а из-за культурных, образовательных, профессиональных различий, различий в идентичности.
НЕКОТОРЫЕ ИТОГИ
1. До Первой мировой войны социал-демократами называли всех левых, включая марксистов. Сегодня это понятие имеет расплывчатые контуры, в особенности если речь идет о глобальной социал-демократии, адекватной глобальному капитализму.
2. Национальная социал-демократия возникла из-за страха перед социальными битвами и классовыми боями в странах Запада после Великой Октябрьской революции. Казавшаяся прежде невозможной, национальная социал-демократия после Второй мировой войны обеспечила классовый мир и продуктивное сотрудничество классов, справедливое распределение.
3. Сегодня она подвергается испытаниям, вызванным глобализацией - возможностью капитала покинуть страну и переместиться туда, где выгодно.
стр. 122

4. Но глобализация только в том случае ставит вопрос о глобальной социальной демократии (3.0) как об отношении между богатыми и бедными странами, если есть риск, опасность, которые заставляют это делать. Этот риск - миграция и связанные с ней конфликты. А они есть. Глобализация сопровождается локализацией, изоляцией, ожесточением стран, не являющихся ее приверженцами.
5. Глобальная социал-демократия - это не контракт между бедными и богатыми людьми, регулируемый государством (контракт национальной социал-демократии), а контракт между бедными и богатыми странами, регулируемый международными организациями.
6. Эта утопия обретает реальные контуры в не меньшей мере, чем могли бы показаться замыслы национальных социал-демократий до возникновения угрозы революций. Желание богатых стран избежать миграции из бедных стран или уменьшить ее, снизить угрозу терроризма может быть реализовано только путем помощи таким странам, улучшением жизни в них, созданием рабочих мест и пр.
7. В проекте "третьего пути" (2.0) Т. Блэра эта угроза не была сформулирована. Ее еще не было в нынешнем объеме. Именно поэтому проект "третьего пути" не был реализован. Сегодня он - подлинная возможность для проекта (3.0), обоснованного в предшествующих пунктах.
8. Национальная социал-демократия тоже казалась утопией, пока опасность революции и классовых битв не превратила ее в реальность.
9. Угрозы миграции и терроризма, эпидемий и нищеты в бедных странах способны сделать глобальную социальную демократию (3.0) реальной.
Бергер П., Хантингтон С. (ред.). 2004. Многоликая глобализация. Культурное разнообразие в современном мире. М.: Аспект Пресс. 379 с.
Великая Н. 2013. Глобальная социал-демократия как вызов времени. - Левое измерение. По страницам интернет-журнала "Социалист". М.: Ключ-С. С. 76 - 84.
Многоликая цивилизация. Культурное разнообразие в современном мире (под ред. П. Бергера, С. Хантингтона). М.: Аспект-Пресс. 2004. 379 с.
Ролз Дж. 2010. Теория справедливости. Науч. ред. и предисл. В. В. Целищева. М.: Издательство ЛКИ. 536 с.
Федотова В. Г. 1997. Модернизация другой Европы. М.: ИФ РАН. 255 с.
Федотова В. Г. 2002. Европейский третий путь и его символическое значение для России и других стран. - Социологическое обозрение. Т. 2. N 1. С. 3 - 17.
Федотова В. Г. 2015. Различия политических культур и международные конфликты. - Полис. Политические исследования. 2015. N 1. С. 44 - 54.
Федотова В. Г., Колпаков В. А., Федотова Н. Н. 2008. Глобальный капитализм: Три великие трансформации. Социально-философский анализ взаимоотношений экономики и общества. М.: Культурная революция. 608 с.
Хантингтон С. 2004. Кто мы? Вызовы американской национальной идентичности. М.: АСТ. Транзиткнига. 635 с.
Baker G., Chandler D. 2005. Global Civil Society: Contested Futures. N.Y.: Routledge. 240 p.
Bresser-Pereira L.C. 2001. The New Left Viewed from the South. - The Global Third Way Debate. Cambridge: Polity Press. P. 358 - 371.
Cramme O., Diamond P. (eds). 2012. After the Third Way: the Future of Social Democracy in Europe. L.: I.B. Taurus. 256 p.
стр. 123

Cramme O., Diamond P., McTernan M. (eds). 2013. Progressive Politics after the Crash: Governing from the Left. L., N.Y.: I.B. Tauris. 256 p.
Giddens A. 1994. Beyond Left and Right. Cambridge: Polity Press. 276 p.
Giddens A. 1999. The Third Way: the Renewal of Social Democracy. Cambridge: Polity Press. 176 p.
Giddens A. 2001. The Global Third Way Debate. Cambridge: Polity Press. 431 p.
Held D. 2003. Global Social Democracy. - Giddens A. (ed). The Progressive Manifesto: New Ideas for the Centre-Left. Cambridge: Polity Press.
Held D. 2005. At the Global Crossroads: The End of the Washington Consensus and the Rise of Global Social Democracy? - Globalizations 2 (1). P. 95 - 113.
Held D., McGrew A., Goldblatt D., Perraton J. 1999. Global Transformations. Politics, Economics and Culture. Stanford: Stanford Univ. Press. 515 p. DOI: http://dx.doi.org/10.1080/14747730500085122
Lavelle A. 2008. The Death of Social Democracy: Political Consequences in the 21st Century. Aldershot: Ashgate. 221 p.
Meny Y. 2001. Five (Hipo)theses on Democracy and the Future. - Giddens A. (ed). The Global Third Way Debate. Cambridge: Polity. P. 259 - 268.
Rawls J. 1999. The Law of Peoples. Cambridge, MA: Harvard Univ. Press. 199 p.
Scholte J.A. 2005. Globalization: A Critical Introduction. Basingstoke: Palgrave Macmillan. 492 p.
Yunus M. 2007. Creating a World without Poverty: Social Business and the Future of Capitalism. N.Y: Public Affairs Press. 261 p.
DOI: 10.17976/jpps/2015.03.07
IS THERE A CHANCE FOR GLOBAL SOCIAL DEMOCRACY?
V.G. Fedotova1
1 Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences. Moscow. Russia
FEDOTOVA Valentina Gavrilovna. Dr. Sci. (Philos.), Professor, Senior Research Fellow, Department of Social Philosophy, Institute of Philosophy, Head of the research direction "Social Philosophy and the Development of Civil Society in Russia".
Email: [email protected]
Received: 15.02.2015. Accepted: 06.03.2015
Abstract. Analyzed in the article are conceptual foundations of the core projects and ideas of social democracy in order to categorize the models of global social democracy. The author understands democracy as a recognition of objective interests of different social groups, the basic part of which democracy should meet by means of compromise between those who present different interests. Therefore, social-democratic worldview becomes a goal for a researcher; when achieved, it allows to objectively examine the ideology as an expression of the interests of certain social groups or countries. Displaying the inextricable link between social democracy and capitalism, the author notes that the transformation of capitalism into its global form has inspired reflection on the global social democracy.
Keywords: national social democracy; global social democracy; the idea of a global social democracy; the poor countries; the rich countries; social contract.
References
Baker G., Chandler D. Global Civil Society: Contested Futures. N.Y.: Routledge. 2005. 240 p.
Berger P., Huntington S. (ed.). Many Globalizations: Cultural Diversity in the Contemporary World (Russ. ed.: Berger P., Huntington S. (ed.). (Russ. ed.: Mnogolikaja globalizacija. Kul'turnoe raznoobrazie v sovremennom mire. Moscow: Aspect Press. 2004. 379 p.)
Bresser-Pereira L.C. The New Left Viewed from the South. - The Global Third Way Debate. Cambridge: Polity Press. 2001. P. 358 - 371.
стр. 124

Cramme O., Diamond P. (eds). After the Third Way: the Future of Social Democracy in Europe. L.: I.B. Taurus. 2012. 256 p.
Cramme O., Diamond P., McTernan M. (eds). Progressive Politics after the Crash: Governing from the Left. L, N.Y.: I.B. Tauris. 2013. 256 p.
Fedotova V.G. Modernizacija "drugoj" Evropy [Modernization of the "Other" Europe]. Moscow: Institute of Philosophy, RAS. 1997. 255 p. (In Russ.)
Fedotova V.G. Evropejskij tretij put' i ego simvolicheskoe znachenie dlja Rossii i drugih stran [The European Third Way and its symbolic importance for Russia and other countries]. - Sociologicheskoe obozrenie. 2002. V. 2. No. 1. P. 3 - 17. (In Russ.)
Fedotova V.G. Razlichija politicheskih kul'tur i mezhdunarodnye konfiikty [Distinctions of Political Cultures and the International Conflicts]. - Polis. Political Studies. 2015. No. 1. P. 44 - 54. (In Russ.)
FedotovaV.G, Kolpakov V.A., Fedotova N.N. Global'nyj kapitalizm: Tri velikie transformacii. Social'no-filosofskij analiz vzaimootnoshenij j ekonomiki i obshhestva [Global Capitalism: Three Great Transformations. Socio-Philosophical Analysis of the Relationship of the Economy and Society]. Moscow: KuPturnaja revoljucija. 2008. 608 p. (In Russ.)
Giddens A. Beyond Left and Right. Cambridge: Polity Press. 1994. 276 p.
Giddens A. The Global Third Way Debate. Cambridge: Polity Press. 2001. 431 p.
Giddens A. The Third Way: the Renewal of Social Democracy. Cambridge: Polity Press. 1999. 176 p.
Held D. At the Global Crossroads: The End of the Washington Consensus and the Rise of Global Social Democracy? - Globalizations 2(1). 2005. pp. 95 - 113.
Held D. Global Social Democracy. - Giddens A. (ed.). The Progressive Manifesto: New Ideas for the Centre-Left. Cambridge: Polity Press. 2003. DOI: http://dx.doi.org/10.1080/14747730500085122
Held D., McGrew A., Goldblatt D., Perraton J. Global Transformations. Politics, Economics and Culture. Stanford: Stanford Univ. Press. 1999. 515 p.
Huntington S. Who Are We? The Challenges to America's National Identity (Russ. ed.: Huntington S. Kto my? Vyzovy amerikanskoj nacional'noj identichnosti. Moscow: AST. Tranzitkniga. 2004. 635 p.)
Lavelle A. The Death of Social Democracy: Political Consequences in the 21st Century. Aldershot: Ashgate. 2008. 221 p.
Many Globalization. Cultural Diversity in the Contemporary World (ed. by P.L. Berger, S.P. Huntington) (Russ. ed.: Mnogolikaya tsivilizatsiya. Kul'turnoe raznoobrazie v sovremennom mire (pod red. P. Bergera, S. Khantingtona). Moscow: Aspect-Press. 2004. 379 p.).
Meny Y. Five (Hipo)theses on Democracy and the Future. - Giddens A. (ed). The Global Third Way Debate. Cambridge: Polity. 2001. P. 259 - 268.
Rawls J. A Theory of Justice (Russ. ed.: Rawls J. Teorija spravedlivosti. Moscow: Izdatel'stvo LKI. 2010. 536 p.)
Rawls J. The Law of Peoples. Cambridge, Massachusetts: Harvard Univ. Press. 1999. 199 p.
Scholte J.A. Globalization: A Critical Introduction. Basingstoke: Palgrave Macmillan. 2005. 492 p.
Velikaja N. Global'naja social-demokratija kak vyzov vremeni [Global Social Democracy as a Challenge]. - Levoe izmerenie. Po stranicam Internet-zhurnala "Socialist" [Left Dimension. Through the Pages of the "Socialist" Internet Magazine]. Moscow: Kljuch-S. 2013. P. 76 - 84.
Yunus M. Creating a World Without Poverty: Social Business and the Future of Capitalism. N.Y.: Public Affairs Press. 2007. 261 p.
Extended Abstract. The failures of the liberal government on the national and global levels have received today a response from radical left or extreme right-wing, as well as radical conservative forces. They both have given an impact to a swing of the pendulum of political ideologies - from one extreme to another. This has encouraged the author to turn to social-democratic opportunities that were poorly used in Russia and in the world today. The theme of social democracy was locked for a long time, and if the left radicalism takes a considerable place, the discussion of the social-democratic standpoint supplanted liberal or conservative orientations. In this article, the author is far from touching the party-political aspects of social democracy, but is exploring conceptual foundations of its core projects and ideas. They became the key topic of the research, permitting a typology model of global social democracy. The author is by no means an advocate of its ideas and discusses the global social democracy considering democracy to be a recognition of an objective interest of different social groups. Democracy must meet the basic part of these interests through a compromise between those who present different interests. Some of these interests with
стр. 125

regard to social inequality are being effectively obtained by approaches close to social-democratic brand. Therefore, social-democratic worldview becomes a research assignment, allowing scientists to objectively examine the ideology as an expression of the interests of certain social groups or countries. Displaying the inextricable link between social democracy and capitalism, the author notes that the transformation of capitalism into its global form has inspired reflection on the global social democracy.
The author makes use of a double-digit numbering for offered projects, ideas, options - (1.0), (2.0), (3.0), where the first digit indicates the actual or proposed projects and ideas, and the second specifies variations, i.e., prospects for projects' versions (1.1), (1.2), (1.3) and so on. A set of options for global social democracy is rather short: (1.0) is for the version 'Third way project,' implying the possibility of the spread of a number of national reformed variations of social democratic model in non-Western countries and, in this sense, globalization of social democracy; version (2.0) is for the mounting diversity of local practices and suggestions for developing and poor countries in order to reduce inequality and poverty within them. These suggestions include proposals to make use of the Tobin tax and the Robin Hood tax, paid by the developed countries for their international transactions, in the first case, and an expanded list of taxable financial activities, in the second case, - for redistribution of these funds to the favor of the poor countries.
The most important argument, expressing dissatisfaction with the existing models is a lack of common characteristics or a formula that would integrate the idea of global social democracy. National projects of social democracy were a marked social contract between workers, employers, and the state. Workers commit themselves not to strike and not to demand higher wages; employers commit themselves not to sack the workers and not to reduce wages; the state acts as an arbiter, or mediator, of their relationship. This mild version of capitalism emerged after the threat of class battles and revolutions appeared in Western countries, as it was demonstrated by the Great October Revolution. Class peace and relative justice were a natural response to the emergence of an extreme danger to capitalism and to the Western world. The paper shows that the discourse on global social democracy is focused upon enormous threats - to the mankind, countries, and peoples - of the deplorable inequality between countries, mass poverty, pandemic spread of dangerous diseases that result in migration that strikes a heavy blow at the identity of migrants as well as at the population of the host countries where they take narrow escape from pending poverty.
The author offers no global project of social democracy, accepting as true that we must primarily put forward a key idea. The presented idea (3.0) consists in the actual fact that among today's threats emanating from the realm of the poor countries that is ready to explode, the key threats are migration, clashes in countries with large amounts of migrants, the threat of epidemics, conflicts, and terrorism. This is commensurate with the threat that the West felt in connection with the October Revolution. Hence the basic idea of the global social democracy (3.0), proposed by the author: we badly need a global social contract that exists now not between rich and poor individuals under the mediation of the state, but between rich and poor countries with international organization(s) as mediator(s). The poor countries can commit to minimizing the migration in exchange for obligations of the rich countries to implement a program to help them get rid of poverty, unemployment, illiteracy, etc., as well as a program of compensation (or reimbursement) in form of 'taxes' for non-immigration. New or existing international organization(s) can play the role of an arbitrator.
стр. 126






Заглавие статьи
ГОСУДАРСТВЕННЫЕ РЕШЕНИЯ: КОНЦЕПТУАЛЬНЫЙ ПРОСТОР И ТУПИКИ ТЕОРЕТИЗАЦИИ

Автор(ы)
А. И. Соловьев

Источник
ПОЛИС. Политические исследования,  № 3, 2015, C. 127-146

Рубрика
Теоретическая политология

Место издания
Москва, Российская Федерация

Объем
70.4 Kbytes

Количество слов
8329




ГОСУДАРСТВЕННЫЕ РЕШЕНИЯ: КОНЦЕПТУАЛЬНЫЙ ПРОСТОР И ТУПИКИ ТЕОРЕТИЗАЦИИ
Автор: А. И. Соловьев
DOI: 10.17976/jpps/2015.03.08
СОЛОВЬЕВ Александр Иванович, доктор политических наук, зав. кафедрой политического анализа МГУ им. М. В. Ломоносова. Для связи с автором: [email protected]
Статья поступила в редакцию: 04.01.2015. Принята к печати: 26.02.2015
Аннотация. В статье выявляются и анализируются противоречия между концептуальными подходами к исследованию процесса принятия государственных решений и соответствующими теоретическими схемами. В связи с этим раскрываются основания такого рода когнитивных конфликтов и одновременно обосновываются принципы выбора наиболее рациональных подходов, позволяющих, с одной стороны, снизить неопределенность процесса выработки государственных целей, а с другой - показать причины поливариативности его теоретических интерпретаций. В этих парадигмальных рамках автор раскрывает специфические черты государства как актора принятия решений и вместе с тем как особого, внутренне сегментированного пространства, задающего различные комбинированные схемы политического целеполагания и целедостижения.
Ключевые слова: государство; концепции; теории; принятие государственных решений; политическая система; политический режим; государственное управление; режим регулирования.
КОГНИТИВНАЯ ОТКРЫТОСТЬ ПРИНЯТИЯ ГОСУДАРСТВЕННЫХ РЕШЕНИЙ
Принятие государственных решений, задающих направления и характер распределения общественных ресурсов, было и остается исключительно привлекательным объектом изучения, сохраняющим, несмотря на все старания ученых, свою таинственность и потому провоцирующим все новые и новые исследовательские идеи. Практика, однако, продемонстрировала весьма парадоксальную ситуацию, свидетельствующую о противоречиях концептуальных и теоретических форм интерпретации этого процесса.
Современный научный дискурс вместил в себя весьма широкий круг представлений, предлагающих ученым руководящие идеи и направляющих их внимание на критические параметры этой разновидности целеполагания. Основания этих концептов, ориентирующих исследователей на изучение определенного класса переменных и устанавливающих пределы диагностики, а следовательно, и возможности для создания объясняющих схем, вырастали и вырастают из генерализованных управленческих подходов и организационных идей, социологических и политологических конструкций, психологических, культурологических и антропологических парадигм. Свою роль в разнообразие концептуальных идей вносит и многообразие представлений о природе современного государства, неоднозначность дискурса о субстантивных параметрах политики, отсутствие общей теории управления и многие другие особенности в интерпретации ключевых категорий социальных наук.
Можно согласиться с учеными, полагающими, что "никто не сможет утверждать, что в точности понимает политические (государственные. - Авт.)
стр. 127

решения, пока он не сможет объяснить процесс, посредством которого правительства принимают новые программы" [Berry, Berry 2007: 223]. Однако метатеоретические конструкции сами по себе не могут предложить конкретные схемы объяснения принятия государственных решений. Это задача теоретических моделей, которые, собственно, и призваны создавать необходимые аналитические схемы с учетом универсальных (темпоральных, топологических и пр.) и специфических параметров этого процесса. В то же время признаваемая всем научным миром сверхсложная комбинаторика государственного целеполагания демонстрирует, что современные теории, как правило, предлагают весьма ограниченные, а чаще избирательные картины этого процесса, недостаточные для понимания этого целеполагания во всей его сложности.
Как мы постараемся показать в дальнейшем, такое положение вызвано не "бессилием науки перед тайною Бермуд", а объективным содержанием целеполагания, включающим целый ряд функциональных диспозиций, обладающих смысловой поливариативностью. Наличие предельно широкой когнитивной развертки в оценке различных аспектов целеполагания, тем не менее, обладает и своими смысловыми границами: с одной стороны, принятие государственных решений понимается как разновидность непостигаемого разумом искусства управляющих, а с другой - как институционально закрепленная форма взаимодействия лиц, уполномоченных действовать от лица государства. Эта когнитивная ситуация, в конечном счете, создает основное противоречие между теоретическими конструкциями, одни из которых ориентированы на формальные и нормативно-юридические приоритеты в разработке целей (приоритеты рациональных мотивов акторов, предполагающие доминирование норм и регламентов, устанавливающих рамки принятия решений), а другие - признают первенство экстрарациональных мотивов поведения и неформальной коммуникации, выстраивающих в государстве многочисленные цепочки уникальных человеческих связей. При этом во всех случаях рационального объяснения возможных вариантов целеполагания отмечается нарастающее (по мере углубления анализа) увеличение логических допущений, не проясняющих, а катастрофически увеличивающих неопределенность данного процесса.
Понятно, что каждый из названных подходов имеет право на существование, однако создает при этом весьма односторонние картины принятия решений. Даже сторонники формализованного подхода (названного Р. Никамурой - в силу величайшего скепсиса по отношению к такому подходу со стороны практиков - "книжным" и имеющего хождение исключительно в теории) не отрицают очевидную поверхностность и легковесность получаемых результатов. Такое же отношение вызывают и модели, строящиеся вокруг логической последовательности "эвристических этапов" целеполагания (осуществляемых на основе законодательства и административных регламентов), а также теории, делающие акцент исключительно на публичных и политических формах целеполагания1. Такая нормативность порождала и порождает

1 Отметим попутно, что рассмотрение принятия государственных решений лишь в рамках публичного политического процесса [см. напр. Дегтярев 2004; Rochefort, Roger 1994] неизбежно игнорирует роль и значение иных - экономических, правовых, моральных и пр. - инструментов выработки и реализации общественных целей. Столь же односторонние картины целеполагания, характерного для данного института, демонстрируют и модели, сформированные в рамках "административного", "правового" или "организационного" государства [см. напр. Денисов 2010; Куриц, Воробьев 2010; Клоке et al. 1996]. В данной связи уместно напомнить, что собственно политический облик государ-
стр. 128

неизбывный романтизм по отношению к государству, в каждом решении которого видится непременное воплощение заложенного в публичных ценностях общественного блага, а, стало быть, и его ориентированность на "репутацию и взаимное доверие", "общее согласие" элитарных и неэлитарных слоев или же уверенность, что публичные сети делают государственное управление "более эффективным" [Morell 2009: 543; Волкова 2013: 266 - 267], в то время как негативные практики в государстве рассматриваются как незначительные отклонения и по сути исключаются из анализа.
В свою очередь, и сторонники инструментальных (ненормативных) подходов, отвергая, к примеру, последовательную логику шагов при принятии решений и не акцентируя роль рациональных стимулов поведения человека, избегают выявления "глубинных причин" целеполагания, сохраняя интригу относительно поиска базовых единиц анализа (представляющих либо какую-то подсистему политики, либо усилия государства в виде правительственных программ или основных институтов и их лидеров, материальных ресурсов, массовых стимулов и пр.) [Rhodes 1988; Jordan 1990; Theories of the Policy Process 2007]. И даже появившиеся в последней трети прошлого века и быстро завоевавшие авторитет нетривиальные подходы Дж. Кингдона, Г. Тейсмана, Дж. Баумгартнера и П. Сабатье все равно требуют теоретических доопределений, не давая однозначных ответов не только относительно приоритетов в поведении лидеров, принимающих решения (ЛПР) (а также реального перечня участников принятия государственных решений), но и многих механизмов этого процесса.
Чтобы выработать вразумительную логику разгадки "тайны" принятия государственных решений и получить шанс уловить истину, избежав внутренних противоречий и наличия неработающих теоретических предположений, следует согласиться с П. Сабатье, настаивающим на необходимости теоретического "упрощения" этого процесса [Theories of the Policy Process 2007: 8]. По нашему мнению, концептуальные основания таких "упрощений" предполагают спецификацию государства как:
- особого актора, обладающего собственным подходом к общественным проблемам2 и производящего решения (управленческую продукцию) при использовании широкого набора (политических, экономических, административных, правовых, морально-этических и др.) средств и вырабатывающего повестку дня, проектирующего и имплементирующего цели, оценивающего результаты и т.д.;

ства (производящего решения как управленческую продукцию) неразрывно связан с использованием неконгруэнтных методов применения власти (переговорные техники, манипуляции, задействование идейной и персональной лояльности акторов, а также др. средства реализации коммуникативного потенциала ЛПР). Применение этих инструментов (используемых как в публичной, так и в латентной формах) связывает решение любой общественной проблемы с сохранением / изменением баланса сил. Другими словами, политический способ принятия государственных решений отражает особую стратификацию акторов (не связанную с их официальным позиционированием) и их систему коммуникаций, отнюдь не исчерпывающих весь спектр средств и методов постановки и реализации государственных целей.
2 Поскольку социальные проблемы не являются какими-то объективно заданными, носящими нейтральный характер явлениями, то их интерпретация (проблемное содержание) может многократно переопределяться в зависимости от интересов и позиций различных акторов. Оценка общественных проблем государством в содержательном плане предполагает распределение выгод и ограничений для социальных групп, изменение поведения последних, регулирование уровня их активности и т.д. По форме такие решения носят обязывающий для властей характер и предполагают легализацию и информационно-символическое обеспечение целей и средств их достижения.
стр. 129

- особого пространства, отображающего соотнесенность дистанций между участвующими в целеполагании акторами, ресурсы и позиции, а равно сопутствующие им взаимодействия и коммуникации; устойчивое воспроизводство этих внешних и внутренних связей позволяет говорить о принятии решений как об особой автономной арене (площадке), интегрирующей соответствующие структуры и механизмы государственной власти и управления.
Названные спецификаты, фиксируя минимально необходимый набор переменных, демонстрируют не только основания для формирования релевантных схем объяснения принятия государственных решений, но и показывают те причины, которые способствуют сохранению "белых пятен" при изучении этого многосложного процесса.
ГОСУДАРСТВО КАК СУБЪЕКТ ПРИНЯТИЯ РЕШЕНИЙ
Как проектировщик и производитель решений государство представляет из себя политико-административную структуру, функционирующую за счет взаимодействия профессионального аппарата управления и различных гражданских антрепренеров. При этом содержательный массив соответствующих процедур, механизмов и коммуникаций такого кооперативного целеполагания обусловлен внутренним строением данного института, базируясь, прежде всего, на трехзвенной организационной структуре, соединяющей иерархические, сетевые и рыночные компоненты. В рамках этой формы организации совместных действий складываются условия для многоуровневой и полицентрической организации власти, предполагающей не только скоординированные, но и относительно автономные действия (административных и неформальных, публичных и латентных) центров влияния, нередко выражающихся в их "полувраждебной интерконкуренции" (Дж. Андерсон, А. Пшеворский), в борьбе министерств, войнах спецслужб, конфликтах и спорах влиятельных фигур из президентского окружения и пр.3 Различный тип решаемых задач (вкупе с соответствующими формами ответственности органов власти) и взаимоотношения государства с множественными стейкходдерами не только обусловливают различные уровни целеполагания (демонстрирующие особые подходы к рассмотрению одних и тех же проблем, формированию повестки дня, способности к координации совместных действий и т.д.), но и особый тип фактических ("трансъячеистых") коммуникаций, постоянно надстраивающихся над формальными связями и демонстрирующих реальные возможности госструктур по выдвижению и реализации государственных целей [Соловьев 2014а].
Как действующий субъект политики государство интегрирует широкий спектр акторов, участвующих в производстве решений. В их число входят не только статусные игроки госаппарата, но и международные контрагенты, обладающие возможностями воздействия на позиции властей, а также те, кто относится к категории гражданских лиц и структур, например, "теневые общественные администраторы", действующие в частной среде, но способные

3 Такие формы межведомственной конкуренции (особенно в складывающихся и переходных государствах) предполагают выстраивание официальных контактов при помощи дискредитации партнеров, использования манипуляции, фальсификата и прочих неправомерных доказательств для защиты своих позиций. Эти приемы, используемые, в конечном счете, для получения бюджетных, статусных и прочих преимуществ, постоянно искажают существо решаемых государством проблем, чреваты нерациональным распределением ресурсов, нарушением этических норм во взаимоотношениях государственных структур.
стр. 130

активно влиять на позиции государственных топ-менеджеров. Характер целеполагания способен качественно изменять даже место институциональных акторов в структуре государственного управления, определяя их возможности и влияние на государственные цели в зависимости от характера коммуникаций с высшими политическими игроками, сетевыми ассоциациями правящего класса, соотношения ведомственных и общегосударственных интересов, а также некоторых других факторов. Взаимные контакты всех агентов и контрагентов определяют не только цели, но и различные методы влияния государства на внешние (а равно и внутренние) объекты. Разнообразие этих методов весьма широко - от мобилизационных (властно-принудительных) и до побудительных, рассчитанных на активизацию коммуникативного потенциала и формирование у управляемых необходимых стимулов и мотивов (методами убеждения, манипуляции, контроля и пр.).
Эти и иные параметры государства при взаимодействии с обществом образуют различные формы зависимости (публичные и латентные, статусные и неформальные, государственные и гражданские, национальные и международные) участников принятия решений, а также их связи и коммуникации. В результате в государстве возникает ряд политико-административных пространств (зон, арен), отражающих особые конфигурации действий госорганов и их контрагентов. В каждом из этих континуумов складывается собственная комбинаторика кооперативных действий акторов, идет специфическая обработка данных и расчет времени, формируются особые формы обратной связи, активируются общественные или корпоративные приоритеты в повестке дня и т.д. Несмотря на внутреннюю взаимосвязь (и даже известную встроенность друг в друга), эти специфические арены достаточно автономны, что в итоге не только предопределяет инкрементальный характер принятия государственных решений в целом, но и создает в этом процессе разнообразные "полые пространства", чреватые рассогласованностью и даже взаимной блокировкой действий госорганов.
Как показывает практический опыт, в качестве особых зон целеполагания выступают политическая система, государственное управление, правящий режим и режим регулирования4, которые и аттестуют государство как особое пространство принятия решений.
В конечном счете, эти специфические арены целеполагания раскрывают взаимосвязь государства и общества через призму (различных по плотности, интенсивности и эффективности) коммуникаций профессиональных (политико-административных) и гражданских структур, с точки зрения как выработки управленческих приоритетов (общества или корпораций правящего класса), так и соотношения фактических возможностей сторон в формулировке и достижении конкретных целей.

4 В науке - в частности, в теории потоков Дж. Кингдона, - уже апробирована идея относительной автономности разнокачественных форм суммарной активности акторов (потоков), образующихся при принятии политических решений. Эта же интенция содержится и в предлагаемой дифференциации политико-административного пространства, где в его отдельных зонах государства складывается особая комбинаторика отношений агентов / контрагентов и где создаются специфические возможности и ограничения для выработки общих целей. Перекрещиваясь между собой, эти четыре подпространства образуют единый континуум кооперации государственных агентов и их контрагентов, демонстрирующий многосоставную, комбинированную логику целеполагания. И хотя между этими пространствами складываются многочисленные внутренние противоречия, их композиция создает, хотя и диверсифицированное, но все же единое пространство постановки и реализации государственных целей.
стр. 131

Представляется, что общая топологическая схема целеполагания (см. рис.) достаточно наглядно демонстрирует весьма скромную, дистанцированную от центров принятия решений технологическую роль общества в принятии государственных решений.
Рисунок
Политико-административные арены принятия государственных решений
Politico-administrative Arenas of the Public Decision-making

Не говоря уже о том, что далеко не все социальные группы вообще стремятся использовать имеющиеся возможности для оказания влияния на структуры власти и управления, даже непосредственное воздействие заинтересованных сообществ на цели государства проявляется через такие (дискурсивные, представительские, сетевые) каналы и при таких условиях, которые в решающей степени формируются представителями правящего класса. Таким образом, в подавляющем большинстве случаев социальная энергия граждан становится лишь одним - и далеко не решающим - источником влияния на позиции политико-административных акторов. В этом смысле на всех политико-административных площадках (включая также официальные институты, находящиеся под контролем элит) доминирующая роль различных структур правящего класса сохраняется, что позволяет ему формулировать от имени общества и определять как содержание "общественных благ", так и конкретные цели государства.
Иными словами, через призму целеполагания общество представляет собой символическую фигуру, олицетворяющую "суверенитет народа", но используемую элитарными группировками для формирования государственных стратегий
стр. 132

и целей в соответствии с собственным пониманием ситуации и перспектив социального развития. Поэтому каждая из четырех арен демонстрирует особые возможности выражения суверенной "воли народа" и механизмы формирования ("национальных", "государственных") "интересов общества".
ГОСУДАРСТВО КАК ПРОСТРАНСТВО ПРИНЯТИЯ РЕШЕНИЙ
Политическая система (The Political System)
В общем пространстве национального государства политическая система формирует институциональные механизмы превращения общественной власти во власть государственную, закладывая тем самым общегражданские основания для принятия решений. С нормативной точки зрения ее структуры и механизмы трансформируют политическое волеизъявление граждан в энергию представителей профессионального аппарата управления (переплавляя противоречия властвующих / подвластных в диспозиции управляющих/управляемых). Иначе говоря, политическая система, с одной стороны, пытается обеспечить доступ граждан к механизмам отправления государственной власти, а с другой, обозначает возможности и ограничения для действий чиновников в части исполнения ими государственных полномочий.
Структуры и институты политической системы формируются по относительно автономной логике, не повторяющей механически динамику экономических отношений (создавая возможность конфликтов между населением и властями, конструирующими собственные представления об интересах целевых групп) [Collier 2007; Grindle 2007]. В технологическом плане такой способ влияния граждан на выработку решений в основном осуществляется через механизмы непосредственного волеизъявления (предполагая давление на власть со стороны общественных движений, лобби, публичных сетей и проч.), формирование публичных ценностей, развитие гражданского дискурса, а также через каналы партийного и электорального представительства. В зависимости от степени репрезентативности эти инструменты стимулируют различные по интенсивности потоки гражданской активности. При этом одновременно они формируют коридор легитимированных возможностей для бюрократического рекрутинга и исполнения чиновниками своих функций (т.е. норм и административно-правовых санкций, ограничивающих или стимулирующих применение насилия, а также контролирующих рентоориентированное поведение чиновников, возможности уклонения от ответственности и т.д.).
В целом политическая система выполняет двоякую роль: утверждает единые принципы гражданства (равенства прав и обязанностей перед законом, участия, справедливости, подотчетности госаппарата и др.) и его институты, стимулирующие (дестимулирующие) население использовать свои права для участия в принятии решений, а также формирует структуры и механизмы для выработки общественно ориентированных целей. Решающее значение в процессах принятия решений имеют законодательно закрепленные публичные коммуникации государства и общества, отражающие тот нормативный порядок, который фиксирует права и возможности граждан презентовать свои интересы, влиять и контролировать государственных администраторов (в плане выполнения ими своих обязанностей, а также с точки зрения реализации народных чаяний).
Кратко говоря, политическая система как пространство принятия государственных решений формирует каналы и механизмы влияния граждан на по-
стр. 133

становку целей; публичные ценности (легитимирующие власть и являющиеся источником социального капитала государственной власти); профессиональные институты применения государственной власти (независимо от наличия или отсутствия обратной связи власти с населением). В этом смысле институты политической системы способствуют политическому "самоосвобождению граждан" (П. Фрейрс), т.е. позиционированию общества в качестве соучастника принятия государственных решений5.
Однако позиционируя общество как специфического участника целеполагания, политическая система создает всего лишь условия, являющиеся предпосылками участия граждан в принятии решений. Только в редких случаях интенсивность гражданского влияния способна оказать воздействие на целевые показатели государственных органов. Потому и массовый дискурс, и даже выборы слабо влияют на принимающих решения администраторов и законодателей6.
Отмеченные факты доказывают, что политическая система - это не то пространство, где осуществляется реальное управление и распределение ресурсов. Поэтому кардинально изменить ситуацию в зоне принятия решений не способны ни "демократизация демократии" (К. Пэйтмен), ни "мониторинговая демократия" [см. напр. Перегудов 2014: 113 - 123], направленные на усиление роли гражданских ассоциаций в формировании и отправлении государственной власти. Поскольку же в политической системе цели государства, как правило, отображаются в абстрактных идеологических (мифологических, доктринальных и иных аналогичных) формах, то основным инструментом влияния на государство со стороны мечтающих о власти граждан может быть только символическое давление. Однако символические инструменты использует и сама власть, чье искусство доходит до того, что люди - по мысли М. Эдельмана - испытывают удовлетворение от самого факта принятия решений, в том числе и тогда, когда они ничего не меняют, т.е. от "достижения неосязаемых благ" [цит. по: Малинова 2014: 195 - 196].
Так что неважно, "разогревает" или "охлаждает" политическая система гражданский активизм, ибо - за исключением острых кризисов легитимации - она остается всего лишь предварительной площадкой для разработки государственных

5 Практика, однако, показала, что давление граждан на власть связано далеко не с каждым государственным решением и тем более не предполагает повышения ни эффективности стратегий, ни их качества. Причем политическая система неизбежно создает институциональные дистанции между рядовыми гражданами (носителями прав, участниками обсуждений и т.д.) и официальными структурами, формируя зачастую непроходимые "стеклянные потолки" для выражения и согласования интересов. Такие препятствия исключают гарантии непременного влияния граждан на содержание будущих решений. И поскольку главным регулятором такого влияния выступает баланс политических сил, то такие барьеры не являются препятствием для того, чтобы по отдельным вопросам государственные решения принимались в штабных подразделениях крупных бизнес-корпораций, международных центрах и даже других государствах, продавливающих официальные институты госадминистрации (как, например, в нынешней украинской ситуации).
6 Собственно, кризис представительной демократии и является наглядным показателем неспособности партийных и дискурсивных механизмов реально включить гражданские структуры в принятие решений. Причем в ряде стран даже правящие партии (меняя температуру общественного протеста / солидарности и оказывая воздействие на повестку дня) не попадают в число акторов, фактически "решающих" общественные проблемы. И хотя демократическая риторика только разогревает желание людей управлять, гражданские структуры - даже в условиях демократии - оказываются бессильными повлиять на многие, в том числе принципиальные решения государства. И это неудивительно, поскольку в рамках пространства принятия решений политическая подотчетность государственных структур либо необязательна (а подчас фиктивна), либо ограничивается сферой символического дискурса.
стр. 134

целей. И потому уровень активности контактов государства и общества выступает лишь одной - и отнюдь не обязательной - предпосылкой принятия решений.
Государственное управление (The Public Administration)
Иные возможности для принятия решений предлагает государственное управление, где институционально соединяется политическое волеизъявление граждан со структурами госадминистрирования, выполняющими профессиональные функции по управлению государством. Стремясь вобрать в свои институциональные рамки весь комплекс взаимодействий государства и общества, это подпространство вводит в процесс целеполагания официальные нормы и ограничения, которые преобразуют баланс политических сил в рамки отношений официальных структур и их служебных коммуникаций. Тем самым в процедуру принятия решений встраивается нормативно заданный и юридически закрепленный комплекс официальных органов власти и управления, которые, упорядочивая контакты населения с административными структурами, еще более сужают его непосредственные возможности в вопросах принятия решений.
Институализация и профессионализация представительства гражданских интересов ведет к смещению приоритетов государства с символической на содержательную сторону целеполагания, предполагая "социальное конструирование" общественного блага и выработку политических преференций для групп, "ожидающих получения эффектов от принимаемых решений" [Ingram, Shneider, Leon 2007:95]. Однако законы, нормы и регламенты создают лишь самую общую рамку целеполагания, не гарантируя нормативно заданную коммуникацию гражданских и статусных агентов. Несогласованность функций, изъяны в законодательстве, слабость административного контроля и другие причины порождают в государственном управлении структурные противоречия между формальными требованиями и фактическими позициями акторов, которые при принятии решений нередко выходят за рамки официальных требований. Причем возникающие в таких случаях институциональные трения, конфликты формальных и неформальных структур создают новую конфигурацию отношений, где действия госадминистрации составляют лишь фон реального целеполагания.
Другими словами, в зоне государственного управления институты и инкумбенты нередко оказываются лишь структурными предпосылками, уступая место различным деловым ассоциациям (лобби, группам интересов, коалициям правящего класса) и влиятельным политическим фигурам. Под влиянием этих групп, на фоне различной компетентности госчиновников и их способности выполнять служебные функции начинают стремительно расходиться формальные и реальные позиции участвующих в принятии решений акторов. И хотя публичные сети (с участием гражданских акторов) все еще сохраняют некоторое влияние, главными игроками оказываются политико-административные сети, дополняющие и замещающие своей активностью институциональные и межинституциональные контакты.
Правящий режим (The Government in Power)
Конкретные формы разрешения противоречий между формализованными и фактическими формами влияния акторов на выработку государственных целей создает правящий режим, который в основном и опирается на ресурсно оснащенные группы (являющиеся его социальной базой). Строго говоря, под таким ре-
стр. 135

жимом следует понимать пространство действия тех групповых игроков, которые "извлекают выгоду от административных игр и переговоров" [Edelman 1972:16].
Но и в этом формате целеполагания приоритетом обладают не любые группировки, имеющие необходимые ресурсы для решения той или иной задачи. Выигрывают те из них, которые проявляют большую заинтересованность участия в проекте и при этом обладают внутренней сплоченностью и устойчивостью в борьбе с конкурентами, а также способны использовать каналы фактического доступа к центрам принятия решений. Понятно, что чаще всего именно финансово-экономический капитал, стремящийся к минимизации формальных и публичных механизмов госуправления, создает ассоциации, обладающие наибольшим влиянием на государство.
Формирующиеся в этой зоне групповые и сетевые инициативы обладают абсолютно предметным характером, подчиняющим себе формальные и неформальные договоренности и нормы участников целеполагания. Однако если в рамках политической системы, регулирующей государственно-гражданский диалог, складываются сети (policy networks и political networks), которые направлены на снижение трансакционных издержек и преодоление недостатков иерархических структур, то здесь формируются политико-управленческие ассоциации (publicgovernance networks), которые зачастую представляют интересы только собственного объединения. Эти сети уже противостоят (конкурируют) как официальным институтам, так и политическим объединениям (акторам), которые выполняют посреднические функции.
Именно эти сети способствуют привлечению или "отвлечению внимания" государства "от конкретных вопросов", определяя, какие вопросы попадают или не попадают "в верхние строчки" политической повестки дня [Cairney 2012: 8]. И хотя их влияние на государственную политику зависит от уровня гражданского контроля и качества институтов, опыт дает основание утверждать, что в повседневном режиме именно сети контролируют "вопросы на уровне государства" и доминируют при решении конкретных проблем [ibid.: 12]. И именно под их влиянием централизованные иерархические структуры власти и управления становятся "фикцией, не связанной с реальным принятием решений" [Silke, Kreisi 2007:132]. Одним словом, в научном мире большинство ученых не разделяет мнения, будто сетевой менеджмент является "слабой формой управления" [Kikert, Koppenjan 1997:54]. При этом некоторые теоретики даже утверждают, что диффузные сети производителей решений уже приходят на смену правительству как институту управления [см. напр. Мельвиль 2007:28].
В этой зоне под влиянием сетей госинституты могут выступать как в своем первородном (общегражданском) статусе, так и в виде переговорных площадок для сетевых участников (ограничивающих, а временами и разрушающих их суверенитет). Таким образом, правящий режим превращает сети в некие "переплетенные институты" (Н. Лауманн и У. Клоке), которые охватывают сегменты правящего класса, действующие в латентной форме и активизирующие неформальные механизмы участия. Причем там, где легализована деятельность лобби, влияние сетей ограничено, что, однако, не меняет приоритеты правящего класса.
Политико-административные сети, как правило, "выигрывают" конкуренцию с институтами, качественно минимизируя значение формально-правовых регуляторов и демонстрируя приоритет неформальных связей и объединений, определяющих формы и характер функционирования государственных
стр. 136

структур [Goktug Morcol 2007; Михайлова 2013; Соловьев 2014а]. Контролируя "вопросы на уровне государства" и доминируя при решении многих конкретных проблем, эти "невидимые обществу" коалиции нередко функционируют "с минимальным участием политиков и высших государственных управленцев" [Cairney 2012: 12]. При этом институционально-сетевая конкуренция за реальные ресурсы расширяет "серое" пространство принятия решений, в котором сполна проявляют себя и коррупционные дыры в законодательстве, и коридоры рентоориентированного поведения чиновников, которые утверждают приоритет неформальных договоренностей и создают возможности для разрушения системы подотчетности вплоть до утраты институтами функций представительства гражданских интересов.
Таким образом, в пространстве правящего режима приоритетом становятся неформальные способы согласования и пакетные соглашения различных коалиций правящей элиты, а публичность обретает сугубо пропагандистский характер. А перед гражданскими структурами возникают еще более высокие, практически непреодолимые барьеры для участия в принятии решений. Показательно, что все эти факты дают основание ряду ученых рассматривать не только принятие решений, но и саму политику как исключительно "сетевой феномен" [McClurg, Lazer2014].
Трансформации внутреннего пространства государства под сетевым давлением еще больше сужают пространство возможностей граждан, создавая арену противоборства доминирующих коалиций, в которых полностью утрачивается разница между статусными и гражданскими антрепренерами и где в основном функционируют латентные ассоциации [Соловьев 2011]. Это постепенное сужение политико-административного пространства создает преимущество весьма узкому кругу коалиций, тем представителям правящего класса, которые используют психологические, социокультурные и другие субъективные технологии для обретения преимуществ при постановке и реализации своих целей7.
Режим регулирования (The Regulatory Regime)
Однако правящий режим, даже сохраняя определенные прерогативы институтов власти, не способен контролировать часть управленческого пространства, которая находится под контролем доминирующих (монопольных) сетей. Это - подпространство или, условно говоря, режим регулирования, в формате которого разработка решений принадлежит доминирующим (монопольным) сетям, осуществляющим фактическое распределение (перераспределение) общественных ресурсов. По сути, это самая закрытая зона принятия решений, информационно закрытая не только от публичной сферы, но даже от низших этажей власти.
Это зона латентных контактов наиболее влиятельных фигур и группировок правящего класса, где не просто переплетены, а выровнены статусные и неформальные позиции теневых и публичных игроков, где подчас теряются различия между национальными и международными акторами. В этом про-

7 Неслучайно в западной литературе исследовательские акценты сегодня в основном смещаются на коммуникативные аспекты функционирования политического режима, его аксиологические и психологические структуры, а также на иные неинституциональные его грани, позволяющие более релевантно описывать проблемы реального отправления власти [см. напр. Laruelle, Valenciano 2008; Wheeler 2008; Heazle 2010; Jenko 2010].
стр. 137

странстве "сети создают новую форму власти" [Kenis, Schneider 1991: 22 - 59], которая в известной степени "противостоит государственному управлению" [Silke, Kreisi 2007: 130]8.
В этой зоне государства целеполагание способно не только вымывать общественное содержание из поставленных государством целей, но и превращать носителей властных функций (как представителей общества) в заказчиков и бенефициариев конкретных проектов, для которых не существует понятий срединности или представительства чьих-то иных интересов. Они не действуют как "опосредующие власти" или "промежуточные тела" между государством и обществом (Ш. Монтескье), функционируя исключительно как группы, придерживающиеся "кодекса товарищества" и законов делового "братства", направляющих свою активность против чужаков и конкурентов [Бочаров 2011: 89]. Контролируя различные (отраслевые, региональные) площадки, осваивая дополнительные методы борьбы за ренту, защищаясь от контроля гражданских структур и институтов, эти сети формируют собственные цепочки административного рекрутинга, ограничивают политические позиции для представителей "чуждых" им интересов, обретают персональный доступ к силовым структурам и институтам правосудия, выступают проектировщиками необходимых законов и т.д. При этом в авторитарных политиях (где лидер является "вершиной" в "узлах" сетевой власти) характер государственных решений в решающей степени зависит от того, как он единолично трактует общественные интересы, замещает или частично агрегирует мнения других коалиций, определяет условия допуска к ренте. От предлагаемого им порядка зависит и то, способны ли доминирующие сети превращаться в инструмент внешнего контроля за представительством гражданских интересов, становиться инструментом разрушения демократической подотчетности органов власти [Peters, Pierre 2007: 17].
Одним словом, это - зона окончательного преобразования институциональных форм государственной власти в фактическую власть доминирующих (монопольных) сетей, зона превращения этих ассоциаций правящего класса из эпифеноменальных в решающие структуры принятия государственных решений. При этом функциональная и информационная закрытость режима регулирования практически устраняет гражданский контроль и давление общественной морали на эти сетевые ассоциации, усугубляя их способность направлять активность государственных структур на корпоративные и партикулярные цели (изменяющие и замещающие общественные интересы). В этих условиях официальные институты выступают всего лишь переговорными площадками сетевых агентов, чья ответственность по этим причинам размывается, а сети обретают способность полностью отказаться от координации с ними по общественно важным вопросам, переходя к самостоятельному перераспределению ресурсов. Ну, а в крайних случаях логика сетевого активизма способна поставить под сомнение статус государства как гражданского антрепренера, подразумевая его превращение - по мысли Ч. Тилли - в дифференцированную

8 Поскольку эти сети направляют свои усилия лишь на цели, которые дают сиюминутную отдачу, - что оставляет определенное управленческое пространство для институтов и структур саморегулирования, - то это пространство, строго говоря, предполагает регулирование, а не управление объектами (исключая, тем самым, претензии элит на их преобразование в соответствии со своими замыслами). Так что данное пространство обладает способностью к сужению / расширению своего объема.
стр. 138

организацию рэкетиров, контролирующих производство услуг безопасности на данной территории [ТШу 1976], т.е. в "стационарного бандита", как это состояние государственности определила М. Олсон [Olson 1993].
Но даже исключая столь крайние варианты, можно констатировать, что режим регулирования - это способ организации внутреннего пространства самих центров принятия решений, де-факто осуществляющих конкретные схемы получения и распределения (перераспределения) ресурсов и статусов определенными адресными (целевыми) группами. Сети, поддерживая те или иные проекты (и адаптированные к ним внутренние контракты своих членов), в рамках этой зоны принятия решений в основном озабочены определением средств получения искомого результата (предоставляемых в границах их коридора возможностей). В силу этого принципы и установки доминирующих сетей в большей степени сориентированы не на понимание того, что им (а, следовательно, и государству) необходимо делать, а на то, как достичь собственных интересов наиболее оптимальным и безопасным для себя образом.
Излишне говорить, что при таком положении дел в этом пространстве принятия решений резко, вплоть до минимума, снижается роль партийных и идеологических требований, чьи символы в основном используются для прикрытия сетевых проектов в публичной сфере. А вот подлинным движителем принятия решений здесь становятся конфликты между сетями правящего класса. Этот специфический вид энергетики правящего класса способен породить расколы, чреватые полным разрушением кооперативного характера целеполагания9.
Главные угрозы для режима регулирования представляют те факторы, которые меняют композицию сетевого ландшафта (например, конфликты в ближнем окружении лидера, отсутствие идей относительно публичного прикрытия своего могущества, ограничение сетевого участия в результате нарушения договоренностей, прекращение переговоров под влиянием гражданского контроля и пр.). В этом случае нарастание трансакционных издержек ведет к резкому снижению возможностей доминирующих сетей (и их могущества) в принятии решений.
ГРАНИЦЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ ТЕОРЕТИЧЕСКОГО ОТРАЖЕНИЯ ГОСУДАРСТВЕННЫХ РЕШЕНИЙ
Итак, принятие государственных решений следует рассматривать как сложнейший комплекс публичных и латентных акций и интеракций административно-политических и гражданских, национальных и международных акторов (руководствующихся рациональными и экстрарациональными подходами и установками), чья деятельность ориентирована как на конституционно-правовые нормы, так и на партнерские договоренности официальных представителей государства и их контрагентов. При разработке государственных целей нормативно заданные формы взаимодействия институтов пере-

9 Неудивительно, что практика многих авторитарных государств показала, что для большинства сетей деловым приоритетом является не конструирование нового и не установка на развитие, а стремление к воспроизводству сложившегося порядка и перераспределение ресурсов. Это подталкивает государство по преимуществу к перераспределительному типу политики и укреплению консервативного вектора развития. Одним словом, сетевая организация распределения ресурсов способна постоянно воспроизводить "петлю авторитаризма", даже несмотря на институализированные в политической системе демократические структуры и ценности.
стр. 139

плетаются со слабо формализованными цепочками партнерских отношений, порождая таким образом амбивалентное единство разнопрофильных структур (фигур), демонстрирующих неоднозначный характер координации и согласования их позиций и интересов. При этом каждое из обозначенных выше внутренних подпространств государства формирует собственную комбинаторику публичных и латентных коммуникаций его агентов и контрагентов, что провоцирует множественные институциональные расколы между этими зонами, усиливающими нелинейный характер принятия решений.
Эти форматы принятия государственных решений демонстрируют, что помимо традиционных сложностей изучения процессуальных объектов в этом случае дополнительно возникает целый ряд структурных конфликтов, которые демонстрируют теоретически неидентифицируемые (исключающие логические непротиворечивое объяснение) зоны в этом процессе. В частности, к параметрам, предопределяющим невозможность однозначного (в рамках модели) объяснения процесса принятия государственных решений, следует отнести следующие.
1. Негарантированное влияние норм и законов на производство решений, означающее возможность трансформации сущностных черт и параметров государства (как гражданского института) при достижении фактических целей. Другими словами, государство не имеет гарантий сохранения своего общественного характера в процессе разработки и осуществления правительственных стратегий. Власти в процессе определения "общественных благ" и "национальных интересов" (и сопутствующего этому соединения общественных потребностей с интересами госаппарата) под влиянием соотношения политических сил способны радикально изменять общественное содержание решений и институциональных характеристик государства. И даже административная иерархия не способна сохранить нормативные границы целеполагания, предотвратить превращение государства из гражданского антрепренера в структуру, защищающую узкокорпоративные и партикулярные интересы, причем не только национальных, но и сторонних игроков. Поэтому, строго говоря, принятие решений в государстве только по форме является "государственным", скрывая подлинное содержание своей деятельности под образами символической политики.
2. Наличие в каждой из обозначенных зон принятия решений особых цепочек взаимодействия государственных и гражданских акторов, которые порождают столкновение разных подходов к пониманию государственных целей, блокируют усилия партнеров, а, в конечном счете, не исключают социальной разнонаправленности в эволюции этих зон (когда, к примеру, политическая система движется в одном политическом направлении, а правящий режим - в другом) [Соловьев 20146].
3. Совмещение в государстве различных логик целеполагания (и стоящих за ними определенных политических сил) исключает гарантии сохранения ведущей роли официальных структур при постановке целей. Невозможно также и однозначно предположить, какой конкретно игрок будет участвовать и тем более доминировать при решении тех или иных задач. Таким образом, в этом типе принятия решений термин "управление" может использоваться для описания схем целеполагания, при которых "государство играет незначительную роль или никакой роли вовсе" [Bevir 2009: 3].
стр. 140

4. Возможность перепозиционирования статусных и нестатусных акторов во всех зонах принятия решений. Это означает, что данные зоны постоянно меняют позиции акторов, динамично трансформируя фактические правила их взаимодействия, мотивацию и иные параметры включения в принятие решений. Это позволяет изменять направленность и характер действий игроков независимо от имеющихся обязанностей и договоренностей. В силу этого в государственных решениях активируются скрытые смыслы, официальные взаимодействия формируются под влиянием их латентного содержания и, в конечном счете, в государстве формируются фактические ("трансъячеистые") коммуникации, которые модифицируют и изменяют официальные приоритеты и методы решения общественных проблем.
5. Возникновение между зонами институциональных и функциональных расколов, тех "полых пространств", которые открыты для любого типа взаимодействий и не имеют однозначно заданного характера. В этих "серых" зонах создаются постоянные возможности для блокировки действий (даже официальных) акторов, формируются источники эрозии и распада кооперативного характера принятия решений, появляются факторы, выводящие данный процесс из-под контроля официальных властей.
6. Проблемный характер доказательства самого существования политико-административных сетей, которые по мере приближения к центру (точке) принятия решений превращаются из эпифеноменальных в решающие структуры выработки государственных целей. Отсутствие достоверных сведений об их существовании [Schlager 2007: 303] не дает возможности теоретически идентифицировать конкретные формы их взаимодействий с государственными институтами10, а их членов можно идентифицировать по несоответствию результатов государственной политики институциональному строению государства и его конституционно-правовому порядку, по их "системам убеждений", либо же фиксируя особую "координацию действий" этих участников, что так или иначе проявляется на практике.
7. Наличие постоянной инверсии во всем комплексе целеполагания, возможность непрерывного изменения всей комбинаторики деловых коммуникаций. Иначе говоря, в каждый конкретный момент разработки или реализации решений складывающиеся взаимодействия акторов могут изменять свою направленность, переходить от соблюдения норм к партнерским договоренностям, заменять публичные формы поведения латентными, профильные действия оппортунистическими, переходить от поддержки одних целей к поддержке других и т.д. В ряде случаев не исключается возможность переключения государством своей активности с решения общественных проблем на задачу самосохранения.
Указанные аспекты целеполагания демонстрируют, что при принятии государственных решений постоянно существует соперничество (публичных и латентных, формальных и неформальных) акторов, образуются кооперативные и взаимно отчужденные, нормативные и оппортунистические формы

10 В России неоднократно предпринимались попытки объяснить устойчивый рост группы долларовых миллионеров [Шевяков 2008], появление "форбс-элиты" и иные факты непропорционального распределения общественных ресурсов деятельностью коалиции, сформированной выходцами из различных "семей" и ассоциаций правящего класса.
стр. 141

активности, сталкиваются формализованная инерция институтов и инициативность сетевых коалиций, воспроизводятся противоречия статусных и нестатусных игроков (тяготеющих к силовым или переговорным методам), конфликтуют приоритеты коллективного и индивидуального выбора и пр. Причем все эти оппозиции обладают собственной спецификой в каждой из четырех зон целеполагания.
Такая генетическая симбиотика процесса постоянно создает в принятии государственных решений открытые зоны взаимодействия, камуфлирующие в каждом своем проявлении соперничество разнородных и противоположных полюсов активности. Эта разновидность целеполагания представляет особый вид симбиотики (гетерозис), демонстрирующей, что сочетание противоположных начал каждый раз происходит в оригинальной форме, которая не повторяется в дальнейшем и потому сохраняет интригу относительно своей будущей комбинации. Поэтому и кооперация акторов при выработке решений, и монопольное положение отдельных фигур и группировок носят случайный характер. При этом совершенно не ясно, на какой позиции "застынет" машина производства решений: на ригидных основаниях административных регламентов или на рассеянных полномочиях сетей, на ценностно-идеологическом профиле целей или на произвольных позициях и идейном "пофигизме" исполнителей и т.д. И такая генетическая инверсия в каждый конкретный момент способна качественно поменять очертания данного процесса.
Поскольку невозможно достоверно заключить, когда активируется тот или иной "полюс" или механизм принятия конкретного государственного решения (нормы / сетевые договоренности, публичные ценности / корпоративные приоритеты и др.), то в объяснении данного процесса одновременно минимизируются и возможности генерировать достоверные суждения о его содержании, и создавать какие-либо прогнозные презумпции. Ну, а в целом утрачивается возможность объяснения всех этих явлений в рамках целостной и непротиворечивой теоретической модели (независимо от качества референций). Поэтому в данном случае весьма и весьма ограниченным значением обладают и конструкции институционального анализа (делающие акцент на правилах, материальных обстоятельствах и основных характеристиках общества, которые влияют на арены принятия решений и предлагаемые цели), и коммуникативные теории, и психологические конструкции, и даже феноменологические модели, сфокусированные на поведении рациональных индивидов.
Представляется, что в этом случае теоретическая схематика способна выступать лишь в виде ориентационного, фонового знания, имплицитные предположения которого не способны дать однозначные ответы на возникающие вопросы. Более того, не всегда могут помочь и эмпирические данные, которые заинтересованными сторонами, как правило, охраняются, а временами скрываются и искажаются (в том числе и в виде образов символической политики). Поэтому и набор эвристик (утверждающих главенство субъективных параметров) также не дает возможности отобразить сущностные характеристики этого процесса.
Видимо, остается лишь теоретизировать по поводу отдельных структур и механизмов, связь между которыми следует устанавливать и специфицировать с учетом национальных и региональных традиций госрегулирования, состояния массового и элитарного сознания, качества институтов и т.д. Ограничения же в части рационального объяснения данного процесса пред-
стр. 142

полагают задействование интуитивного потенциала исследователей. А это делают результаты изучения еще менее доказуемыми. Так что ученым придется и впредь руководствоваться только самыми общими подходами к этому процессу, разбивая свои исследовательские устремления о неприступную стену государственного целеполагания.
Бочаров В. В. 2011. Российская власть в политико-антропологической перспективе. - Полис. Политические исследования. N 6. С. 92 - 103.
Волкова А. В. 2013. Публичные ценности и система государственного управления. СПб.: Издательский дом Санкт-Петербургского университета. 383 с.
Дегтярев А. А. 2004. Принятие политических решений. М.: Университет - книжный дом. 416 с.
Денисов С. А. 2010. Общая теория административного государства. Екатеринбург: Гуманитарный университет. 684 с.
Куриц С. Я., Воробьев В. П. 2010. Болезни государства. Диагностика патологий системы государственного управления и конституционного права. М.: Национальное обозрение. 503 с.
Малинова О. Ю. 2014. Символическая политика. Контуры проблемного поля. - Символическая политика. Конструирование представлений о прошлом как властный ресурс. Вып. 1. М.: ИНИОН РАН. 332 с.
Мельвиль А. Ю. 2007. Пространство и время в мировой политике и международных отношениях. - Космополис. N 2 (18). С. 117 - 122.
Михайлова О. В. 2013. Сети в политике и государственном управлении. М.: ИД КДУ. 332 с.
Перегудов СП. 2014. Мониторинговая демократия как форма гражданского участия. - Политические изменения в глобальном мире: теоретико-методологические проблемы анализа и прогнозирования (редколлегия - Семененко И. С. отв. ред., Лапкин В. В., Пантин В. И.). М.: ИМЭМО РАН. С. 113 - 124.
Соловьев А. И. 2011. Латентные структуры в государственном управлении или игра теней на лике власти. - Полис. Политические исследования. N 5. С. 70 - 98.
Соловьев А. И. 2014а. Принятие и исполнение государственных решений. М.: Аспект-Пресс. 493 с.
Соловьев А. И. 20146. Особенности российского политического режима. - Политические институты России и Франции: традиции и современность (под ред. Н. Ю. Лапиной). М.: ИНИОН РАН. 256 с.
Шевяков А. Ю. 2008. Социально-экономическая дифференциация: состояние и пути преодоления существующих диспропорций. - Проблемы модернизации экономики и экономическая политика России. Экономическая доктрина РФ. Материалы российского научного экономического собрания. М.: Научный эксперт. С. 153 - 162. Доступ: http://rusrand.ru/analytics/ajushevjakov-sotsialno-ekonomicheskoe-neravenstvo-sostojanie-i-p uti-preodolenija (проверено: 05.04.2015)
Berry F.S., Berry W.D. 2007. Innovation and Diffusion Models in Policy Reseach. - Theories of the Policy Process (ed. by PA. Sabatier). Boulder: Westview Press. 2nd ed. P. 223 - 260.
Bevir M. 2009. Key Concepts in Governance. L.; Los Angeles; Singapore; Washington: SAGE Publications. 232 p.
Cairney P. 2011. Understanding Public Policy. Theories and Issues. L.: Palgrave Macmillan. 352 p.
стр. 143

Collier P. 2007. The Bottom Billion: Why the Poorest Countries Are Failing and What Can Be Done about It. Oxford; N.Y.: Oxford University Press. 224 p.
Edelman M. 1972. The Symbolic Uses of Politics. 5th ed. Urbana, Chicago, L.: University of Illinois Press. 232 p.
Grindle M.S. 2007. Good Enough Governance Revisited. - Development Policy Review. Vol. 25. No. 5. P. 533 - 574. DOI: http://dx.doi.org/10.1111/j.1467-7679.2007.00385.x
Heazl M. 2010. Uncertainty in Policy Making: Values and Evidence in Complex Decisions. L.; Washington, DC: Earthscan. 181 p.
Ingram H., Schneider A.L., de Leon P. 2007. Social Construction and Policy Design. - Theories of the Policy Process (ed. by P.A. Sabatier). Boulder: Westview Press. 2nd ed. P. 93 - 127.
Jenco L.K. 2010. Making the Political. Founding and Action in the Political Theory of Zhang Shizhao. Cambridge: Cambridge University Press. 296 p. DOI: http://dx.doi.org/10.1017/CBO9780511750892
Jordan A.G. 1990. Sub-Governments, Policy Communities, and Networks. - Journal of Theoretical Politics. No. 2. P. 319 - 338. DOI: http://dx.doi.org/10.1177/0951692890002003004
Kickert W.J.M., Koppenjan J.F.M. 1997. Public Management and Network Management: An Overview. - Managing Complex Networks: Strategies for the Public Sector (ed. By W.J.M. Kickert, Klijn E. -H., J.F.M. Koppenjan). L.: Sage. P. 35 - 61.
Knoke D., Pappi R, Broadbent J., Tsujinaka Y. 1996. Comparing Policy Networks. Labor Politics in the US, Germany, and Japan. Cambridge, N.Y.: Cambridge University Press. 308 p. DOI: http://dx.doi.org/10.1017/CBO9781139174497
Laruelle A., Valenciano F. 2008. Voting and Collective Decision-Making Bargaining and Power. Cambridge University Press. 208 p. DOI: http://dx.doi.org/10.1017/CBO9780511493553
McClurg S.D., Lazer D. 2014. Political Network. - Social Network. Vol. 36. No. 1. P. 1 - 4. DOI: http://dx.doi.org/10.1016/j.socnet.2013.09.001
Morell K. 2009. Governance and Public Good. - Public Administration. Vol. 87. No. 3. P. 538 - 556. DOI: http://dx.doi.org/10.1111/j.1467-9299.2009.01756.x
Morcol G. 2007. Decision Making: An Overview of Theories, Contexts, and Methods. -Handbook of Decision Making (ed. by Goktug Morcol). Harrisburg, Pennsylvania: CRC Press. P. 3 - 18.
Olson M. 1993. Dictatorship, Democracy and Development. - The American Political Science Review. Vol. 87. No. 3. P. 567 - 576. DOI: http://dx.doi.org/10.2307/2938736
Rhodes R.A.W. 1988. Beyond Westminster and Whitehall: the Sub-central Governments of Britain. L.: Unwin and Hymann. 480 p.
Schlager E. 2007. A Comparison of Frameworks, Theories, and Models of Policy Processes. - Theories of the Policy Process (ed. by PA. Sabatier). Boulder: Westview Press. 2nd ed. P. 293 - 320.
Silke A., Kreisi H. 2007. The Network Approach. - Theories of the Policy Process (ed. by PA. Sabatier). Boulder: Westview Press. 2nd ed. С129 - 154.
Theories of the Policy Process (ed. by P.A. Sabatier). 2007. Boulder: Westview Press. 2nd ed. 344 p.
The Politics of Problem Definition (eds. by Rochefort D.A., Cobb R.W). 1994. Lawrence, KS: University Press of Kansas. 224 p.
Tilly Ch. 1976. War Making and State Making as Organized Crime. - Bringing the State Back In (ed. By P.B. Evans, D. Rueschemeyer, T. Skocpol). Cambridge: Cambridge University Press. P. 169 - 191.
стр. 144

Wheeler D.A. 2008. Presidential Power in Action: Implementing Supreme Court Detainee Decisions. N.Y.: Palgrave Macmillan. 209 p.
DOI: 10.17976/jpps/2015.03.08
GOVERNMENT DECISIONS: THE CONCEPTUAL SPACE AND DEAD ENDS OF THEORIZATION
A.I. Solovyov1
1 M. V. Lomonosov Moscow State University. Moscow, Russia
SOLOVYOV Aleksandr Ivanovich, Dr. Sci. (Pol. Sci.), Prof., Head of Political Analysis Department, Faculty of Public Administration, M.V. Lomonosov Moscow State University. Moscow, Russia.
Email: [email protected]
Received: 04.01.2015. Accepted: 26.02.2015
Abstract. The article notes the contradictions between conceptual approaches to the study of the process of public decision-making and relevant theoretical schemes. In this regard, disclosed are the bases of this type of cognitive conflicts, grounded are the principles of selection of the most rational approaches which, on the one hand, enable to reduce the uncertainty in the process of formulating public goals, and on the other hand, to explain the essence of multivariance of theoretical interpretations in this process. The author, in the framework of this paradigm, discloses specific features of the state as a decision-making actor and as a special, internally segmented space which produces various schemes and combinations for the development and implementation of political goals.
Keywords: the state; concepts; theories; decision-making; political system; public administration; the regulatory regime.
References
Berry F.S., Berry W.D. Innovation and Diffusion Models in Policy Research. - Theories of the Policy Process (ed. by P.A. Sabatier). Boulder: Westview Press. 2nd ed. 2007. P. 223 - 260.
Bevir M. Key Concepts in Governance. L.; Los Angeles; Singapore; Washington: SAGE Publications. 2009. 232 p.
Bocharov V.V. Russian Power in Politico-Anthropological Perspective. - Polis. Political Studies. 2011. No. 6. P. 92 - 103. (InRuss.)
Cairney P. Understanding Public Policy. Theories and Issues. L.: Palgrave Macmillan. 2011. 352 p.
Collier P. The Bottom Billion: Why the Poorest Countries Are Failing and What Can Be Done about It. Oxford; N.Y.: Oxford University Press. 2007. 224 p.
Degtyarev A.A. Prinyatie politicheskikh reshenii [Political Decision-Making]. Moscow: KDU Publishing House. 2004. 416 p. (In Russ.)
Denisov S.A. Obshchaya teoriya administrativnogo gosudarstva [The General Theory of the Administrative State]. Ekaterinburg: Humanitarian University. 2010. 684 p. (In Russ.)
EdelmanM. TheSymbolic Uses of Politics. 5th ed. Urbana, Chicago, L: University of Illinois press. 1972.232 p.
Grindle M.S. Good Enough Governance Revisited. - Development Policy Review. 2007. Vol. 25. No. 5. P. 533 - 574. DOI: http://dx.doi.org/10.1111/j.1467 - 7679.2007.00385.x
Heazl M. Uncertainty in policy making: values and evidence in complex decisions. L.; Washington, DC: Earthscan. 2010. 181 p.
Ingram H., Schneider A.L., de Leon P. Social Construction and Policy Design. - Theories of the Policy Process (ed. by P.A. Sabatier). Boulder: Westview Press. 2nd ed. P. 93 - 127. 2007. 93 - 127 p.
Jenco L. K. Making the Political. Founding and Action in the Political Theory of Zhang Shizhao. Cambridge: Cambridge University Press. 2010. 296 p. DOI: http://dx.doi.org/10.1017/CBO9780511750892
Jordan A.G. Sub-Governments, Policy Communities, and Networks. - Journal of Theoretical Politics. 1990. No. 2. P. 319 - 338. DOI: http://dx.doi.org/10.1177/0951692890002003004
Kickert W.J.M., Koppenjan J.F.M. Public Management and Network Management: An Overview. - Managing Complex Networks: Strategies for the Public Sector (ed. By W.J. M. Kickert, Klijn E. -H., J. E. M. Koppenjan). L.: Sage. 1997. P. 35 - 61.
Knoke D., Pappi F., Broadbent J., Tsujinaka Y. Comparing Policy Networks. Labor Politics in the US, Germany, and Japan. Cambridge, N.Y.: Cambridge University Press. 1996. 308 p. DOI: http://dx.doi.org/10.1017/CBO9781139174497
стр. 145

Kurits S.Ya., Vorobyev V.P. Bolezni gosudarstva. Diagnostika patologii sistemy gosudarstvennogo upravleniya i konstitutsionnogo prava [Diseases of the State. Diagnosis of Pathologies of Governance and Constitutional Law]. Moscow: The National Review. 503 p. (In Russ.)
Laruelle A., Valenciano F. Voting and Collective Decision-Making Bargaining and Power. Cambridge University Press. 2008. 208 p. DOI: http://dx.doi.org/10.1017/CBO9780511493553
Malinova O.Y. Symbolic Politics. The Contours of the Problem Field. - Symbolic politics. Designing Ideas About the Past as Resource of the Rower. Moscow: INION RAS. 2014. Issue 1. 332 p. (In Russ.)
McClurg S.D., Lazer D. Political Network. - Social Network. 2014. Vol. 36. No 1. P. 1 - 4. DOI: http://dx.doi.org/10.1016/j.socnet.2013.09.001
Melville A.Yu. Space and time in world politics and the international relations. - Cosmopolis. 2007. No. 2 (18). P. 117 - 122. (In Russ.)
Mikhailova O.V. Seti v politike i gosudarstvennom upravlenii [Network in politics and public administration]. Moscow: KDU Publishing House. 2013. 332 p. (In Russ.)
Morell K. Governance and Public Good. - Public Administration. 2009. Vol. 87. No. 3. P. 538 - 556. DOI: http://dx.doi.org/10.1111/j.1467 - 9299.2009.01756.x
Morcol G. Decision Making: An Overview of Theories, Contexts, and Methods. - Handbook of Decision Making (ed. by Morcol G). Harrisburg, Pennsylvania: CRC Press. 2007. P. 3 - 18.
Olson M. Dictatorship, Democracy and Development. - The American Political Science Review. 1993. Vol. 87, No. 3. P. 567 - 576. DOI: http://dx.doi.org/10.2307/2938736
Peregudov S.P. Monitoring Democracy as a Form of Civic Participation. - Political Change in a Global World: Theoretical and Methodological Problems of Analysis and Forecasting (eds. Semenenko I.S., Lapkin V.V., Pantin V.I.). Moscow: IMEMO RAN. 2014. P 113 - 124. (In Russ.)
Rhodes R.A.W. Beyond Westminster and Whitehall: the Sub-central Governments of Britain. L.: Unwin and Hymann. 1988. 480 p.
Schlager E. A Comparison of Frameworks, Theories, and Models of Policy Processes. - Theories of the Policy Process (ed. by PA. Sabatier). Boulder: Westview Press. 2nd ed. 2007. C. 293 - 320.
Silke A., Kreisi H. The Network Approach. - Theories of the Policy Process (ed. by P. A. Sabatier). Boulder: Westview Press. 2nd ed. 2007. P. 129 - 154.
Solovyov A.I. Latent Structures of the State Rule, or the Play of Shadows Upon the Face of the Authority. - Polis. Political Studies. 2011. No. 5. P. 70 - 98. (In Russ.)
Solovyov A.I. Prinyatie i ispolnenie gosudarstvennykh reshenii [Government Decision-making and Execution]. Moscow: Aspect-Press Publishers. 2014a. 493 p. (In Russ.)
Solovyov A.I. Osobennosti rossiiskogo politicheskogo rezhima [Features of the Russian Political Regime]. - Politicheskie instituty Rossii i Frantsii: traditsii i sovremennost' (pod red. N. Yu. Lapinoi) [Political Institutions of Russia and France: Tradition and Modernity (ed. by N.Yu. Lapina)]. Moscow: Aspect-Press Publishers. 2014b. Moscow: INION RAS. 256 p. (In Russ.)
Shevyakov A.Yu. Socio-Economic Differentiation: Status and Ways to Overcome Existing Disparities. - Problemy modernizatsii ekonomiki i ekonomicheskaya politika Rossii. Ekonomicheskaya doktrina RF Materialy rossiiskogo nauchnogo ekonomicheskogo sobraniya [The Problems of Modernization of Economy and Economic Policy in Russia. Economic Doctrine of the Russian Federation. Proceedings of the Russian Science Economic Meeting] Moscow: Scientific Expert. P. 153 - 162. (URL: http://rusrand.ru/analytics/ajusheyjakov-sotsialno-ekonomicheskoe-neravenstvo-sostojanie-i-p uti-preodolenija (accessed: 05.04.2015)
Theories of the Policy Process (ed. by P.A. Sabatier). Boulder: Westview Press. 2nd ed. 2007. 344 p.
The Politics of Problem Definition (eds. by Rochefort D.A., Cobb R. W). Lawrence, KS: University Press of Kansas. 1994. 224 p.
Tilly Ch. War Making and State Making as Organized Crime. - Bringing the State Back In (ed. By P.B. Evans, D. Rueschemeyer, T. Skocpol). Cambridge: Cambridge University Press. 1976. P. 169 - 191.
Wheeler D.A. Presidential Power in Action: Implementing Supreme Court Detainee Decisions. N.Y.: Palgrave Macmillan. 2008. 209 p.
Volkova A.V. Publichnye tsennosti i sistema gosudarstvennogo upravleniya [Public Values and Public Administration]. St. Petersburg: St. Petersburg State University Publishing House. 2013. 383 p.
стр. 146






Заглавие статьи
ХОРОШИ ЛИ ЖУРНАЛЫ, В КОТОРЫХ РАЗМЕЩЕНЫ ВАШИ СТАТЬИ?

Автор(ы)
Е. И. Григорьева, З. Р. Зарипова, К. П. Кокарев

Источник
ПОЛИС. Политические исследования,  № 3, 2015, C. 147-159

Рубрика
Научная жизнь

Место издания
Москва, Российская Федерация

Объем
49.3 Kbytes

Количество слов
5508




ХОРОШИ ЛИ ЖУРНАЛЫ, В КОТОРЫХ РАЗМЕЩЕНЫ ВАШИ СТАТЬИ?
Автор: Е. И. Григорьева, З. Р. Зарипова, К. П. Кокарев
DOI: 10.17976/jpps/2015.03.10
ГРИГОРЬЕВА Елена Ивановна, руководитель IT-Центра Института социологии РАН. Для связи с автором: [email protected]; ЗАРИПОВА Зарема Рифхатовна, научный сотрудник Института социологии РАН. Для связи с автором: [email protected]; КОКАРЕВ Константин Павлович, специалист по связям с общественностью ООО "Научная электронная библиотека eLIBRARY.RU", старший преподаватель Института общественных наук РАНХиГС. Для связи с автором: kokar[email protected]
Статья поступила в редакцию: 20.01.2015. Принята к печати: 30.03.2015
Аннотация. В статье говорится об оценке качества журналов. Основное внимание уделяется объяснению библиометрических показателей журналов как одного из инструментов такой оценки. Рассматриваются показатели, рассчитываемые в РИНЦ и размещаемые на странице "Анализ публикационной активности журнала". Подробно говорится о пяти вариантах импакт-факторов, рассчитываемых в РИНЦ. Показано отличие пятилетнего и двухлетних импакт-факторов. Разбираются вопросы самоцитирования; показывается, как изменяется импакт-фактор, рассчитанный с учетом и без учета самоцитирования. Объясняются смысл и правила использования нового показателя - индекса Херфиндаля, используемого для оценки разносторонности организаций, в которых работают авторы, и степени "разброса" журналов, в которых были процитированы статьи из журнала. Рассмотрен индекс Хирша для журналов. Все показатели разбираются на конкретных примерах.
Ключевые слова: библиометрические показатели; импакт-фактор; самоцитирование; индекс Херфиндаля; индекс Хирша; РИНЦ.
Понятие "хороший - плохой" во многом субъективно. Вам может нравиться магазин "за углом", а соседу - супермаркет в трех остановках. Аналогичным образом обстоит ситуация с журналами: может быть много субъективных мерок для оценки публикационной привлекательности журнала, но существуют и относительно объективные.
Когда оценка производится "для себя", годятся любые критерии, например, цвет обложки. Но как быть, если необходимо провести общую оценку, которая была бы принята всеми? Здесь на помощь может прийти наукометрия - библиометрические показатели для оценки журналов, других изданий и их авторов1. Возможно, уважаемый читатель скептически относится к ним. Действительно, сегодня много говорят о несовершенстве оценок вклада ученого в цифрах, много споров о полезности использования импакт-фактора. Тем не менее отказываться от участия в этой гонке никто не спешит - дух соревнования сидит в каждом из нас, и каждый старается занять место повыше [Григорьева 2012: 183 - 188]. В защиту числовых (цифровых) оценок приведем одно соображение, а точнее попросим читателя ответить на два вопроса. Первый: "Всегда ли вам, вашим друзьям, знакомым, детям ставили справедливые оценки в школе?". Второй: "Считаете ли вы, опираясь на свой опыт, что необходимо отказаться от балльной системы оценки знаний в школе?".

1 Конечно, можно собрать экспертный совет и провести оценку. Но в РИНЦ сейчас зарегистрировано более 3 тыс. журналов. Сможет ли экспертный совет провести их оценку, не опираясь ни на какие количественные показатели?
стр. 147

Критики наукометрических показателей немало и в отечественной, и в зарубежной литературе [Кэмпбелл 2011: 46 - 51], но мы исходим из того, что к количественным оценкам надо относиться в современных реалиях как к некой данности, как к одному из инструментов, помогающих в работе.
Специалисты не устают объяснять суть и нужность библиометрических показателей [Арефьев, Еременко, Глухов 2012: 66 - 71]. Год назад, в первом номере журнала "Полис. Политические исследования", вышло большое интервью с директором Научной электронной библиотеки2 Г. Еременко [Еременко, Кокарев 2014]. В нем объясняется, что количество цитирований важно не только для вычисления какого-то "отчетного" показателя: на этом показателе строится сама информационная система.
Показатели цитируемости позволяют формировать очень удобную систему поиска публикаций [Григорьева, Ситдиков 2014: 170 - 175], и сейчас есть ученые, которые используют РИНЦ не столько как индекс цитирования, сколько как базу публикаций. Многие оценили достоинства системы поиска, опирающуюся на показатель цитируемости работ.
К сожалению, существуют негативные стороны любых количественных оценок. Числа легко сравнивать, легко строить на них отчеты, рейтинги. Сравнить несколько цифр проще, чем проанализировать научную значимость, правильность подхода, доказательность выводов и т.д. Все это так. И велик соблазн делать выводы, выносить вердикт: "хороший - плохой", опираясь только на рассчитанные библиометрические показатели. Но справедливо ли это?
Цель данной статьи не в том, чтобы провести анализ правомерности того или иного критерия, адекватности рейтингов, а в том, чтобы прояснить содержательный смысл различных показателей, которые представлены в системе РИНЦ. Для того чтобы судить о показателях, необходимо понимать смысл их введения.
И хотя каждый показатель в РИНЦ снабжен небольшим пояснением его сути и правил расчета, подробное объяснение не будет лишним. Ведь показателей со словами "импакт-фактор" целых пять! А всего разных показателей оценки журналов 18.
ИМПАКТ-ФАКТОР РИНЦ
Наукометрические показателя журнала публикуются на сайте eLIBRARY.RU на странице "Анализ публикационной активности журнала"3. Около названия показателя стоит знак вопроса в красном кружочке. Если подвести к нему курсор, то всплывет окошко, которое объясняет, что это за показатель, каков алгоритм его формирования.
После справочных данных о количестве статей данного журнала, размещенных в РИНЦ, и числе выпусков в год, показан "Двухлетний импакт-фактор РИНЦ". Его описание звучит следующим образом: "Число цитирований в текущем году статей, опубликованных в журнале за предыдущие два года, поделенное на число этих статей. Учитывается в том числе самоцитирование (ссылки из журнала на статьи в этом же журнале)"4.

2 РИНЦ работает на базе Научной электронной библиотеки.
3 Например, для журнала "Полис. Политические исследования" см. Информация о журнале. - Научная электронная библиотека eLIBRARY.RU. Доступ: http://elibrary.ru/title_about.asp7icN4584 (проверено 13.04.2015).
4 Пояснение к показателю на странице "Анализ публикационной активности журнала". - Научная электронная библиотека eLIBRARY.RU. Доступ: http://elibrary.rn/utle_about.asp7icN4584 (проверено 13.04.2015).
стр. 148

Прежде всего, возникает вопрос: "Что следует понимать под 'текущим годом'?" В январе 2015 г. в РИНЦ приведен импакт-фактор на 2014, 2013 и более ранние годы. При этом "опорным" годом в начале 2015 г. будет год 2013. Поясним.
Статьи, книги должны быть размещены в РИНЦ, после чего проверены. Этот процесс требует времени, и в первую половину 2015 г. нельзя считать данные текущего календарного года достаточно полными, да и на данные предыдущего (2014 г.) ориентироваться не стоит - еще обработаны не все выпуски журналов, не все сборники. Особенно если учесть, что в самих ссылках, в цитированиях очень много погрешностей: где-то опечатка, где-то использованы сокращения, где-то неверно указан номер цитируемой страницы и т.д. Погрешность ввода, по словам представителей РИНЦ, на уровне 30%. Все эти погрешности и неточности исправляются, для этого у издателя есть удобные инструменты; однако это требует времени.
Поэтому в качестве "отчетного года" берется 2013 г., и данные приводятся по нему5.
Разбирать правила расчета показателей будем на примере некоего журнала. Чтобы никого не обидеть, журнал будет вымышленным, допустим, журнал "Журнал X".
Для расчета двухлетнего импакт-фактора за "текущий год", т.е. 2013, согласно определению (см. выше) берется число цитирований статей журнала "Журнал X", опубликованных за два предыдущих года, т.е. 2012 и 2011 гг. Учитываются ссылки (цитирование) из всех журнальных статей, изданных в 2013 г. и размещенных в РИНЦ, в том числе и ссылки из самого этого журнала. Число цитирований делится на число статей в журнале, опубликованных за предыдущие два года (2012 и 2011, в нашем примере). Допустим, что журнал "Журнал X" выходит 4 раза в год, в каждом выпуске по 15 статей, тогда за два года получим: 2 (года) х 4 (выпуска) х 15 (статей в номере) = 120 статей (правильнее было бы сложить количество статей в каждом выпуске, т.е. 15+15+15+15+15+15+15+15).
Предположим, что в 2013 г. статьи журнала были процитированы 150 раз. Это общее количество, "валовое": какая-то статья могла быть процитирована 20 раз, а какая-то - ни разу. Учитываются цитирования из всех журналов, имеющихся в РИНЦ.
При таких исходных предположениях о количестве статей и количестве цитирований "Двухлетний импакт-фактор РИНЦ" журнала "Журнал X" будет равен: 150 (цитирований) /120 (статей) = 1,25.
В принципе, импакт-фактор - это среднее число цитирований одной статьи6.
Заметим, что цитированием считается любая ссылка на статью. Например, будет написано, что в статье такой-то автор такой-то написал то-то, и это является полной ерундой. И будет доказано, что это на самом деле ерунда. Но статья упомянута, указана в списке литературы, и такое цитирование прибавит единичку к количеству цитирований статьи "с ерундой", увеличит

5 РИНЦ публикует значение за 2014 г., но легко заменить, что общее число цитирований заметно меньше показателей 2013 и 2012 гг., т.е. данные за 2014 г. еще не полные. На страницах общих сведений о журнале ("Сведения о журнале") и в каталоге журналов показатель "Импакт-фактор РИНЦ" дан за 2013 г.
6 В журнале могут быть опубликованы не только научные статьи, но и какие-то редакторские заметки, объявления. Для расчета импакт-фактора принимаются только научные статьи.
стр. 149

импакт-фактор журнала, в котором она была опубликована. Таковы правила расчета данного показателя.
Импакт-фактор относится к классическим, общепринятым критериям оценки журналов. Но, как отмечает директор РИНЦ Г. Еременко, он плохо работает для оценки в нашей российской действительности [Еременко 2014:4]: у наших журналов нет четко сформулированной редакционной политики, не соблюдаются нормы научной этики. Так, у 80% западных журналов коэффициент самоцитирования (когда авторы статей данного журнала ссылаются на статьи в этом же журнале) не превышает 20%, в России же он зашкаливает за 40%. Во всем мире к цитированию можно относиться как к оценке известности ("раз процитировали, значит прочитали или хотя бы заметили"), а у нас? Если автор ссылается на себя?
Другая проблема в использовании показателей, опирающихся на количество цитирований, в сложившейся традиции несколько небрежного отношения к ссылкам, к некорректному оформлению заимствований, необязательности упоминания источника в списке литературы. Правда, постепенно эта ситуация выправляется, авторы стали более аккуратно относиться к цитированию своих коллег.
Учитывая данную специфику, РИНЦ предлагает наряду с классическим, двухлетним импакт-фактором, и другие показатели для оценки журнала.
КОЭФФИЦИЕНТ САМОЦИТИРУЕМОСТИ
Приводим формулировку со страницы РИНЦ: "Двухлетний коэффициент самоцитируемости - это доля ссылок журнала на самого себя среди всех ссылок, сделанных в текущем году на выпуски этого журнала за два предыдущих года"7. Смысл показателя, полагаем, понятен. Выбор лет, за которые оценивается коэффициент самоцитирования, такой же, как и для импакт-фактора. Оценивается, сколько раз были процитированы статьи из данного журнала, изданные в 2012 и 2011 гг., из изданий 2013 г. При этом число цитирований из самого журнала делится на общее число цитирований.
Приведем пример расчета для вымышленного журнала "Журнал X". Как было сказано, в 2013 г. статьи из этого журнала были процитированы 150 раз (имеются в виду статьи, опубликованные за два предыдущих года). Допустим, что из этих 150 цитирований 40 было сделано из самого журнала.
Значит, коэффициент самоцитируемости равен: 40 ("своих цитирований") /150 (цитирований, всего) = 25,7%.
IMPACT-FACTOR (IF) И ИМПАКТ-ФАКТОР РИНЦ
Любые библиометрические показатели рассчитываются на некотором наборе публикаций. РИНЦ определяет показатели на основе анализа тех публикаций, которые размещены на сайте eLIBRARY.RU. А Web of Science определяет значения импакт-фактора исходя из публикаций, размещенных в его библиографической базе и т.д. Из этого следует, что в разных системах цитирования импакт-факторы будут различными.
Термин Impact Factor (сокращенно IF), без какого-либо уточнения, означает, что этот показатель рассчитан на основе базы Web of Science, так принято.

7 Пояснение к показателю на странице "Анализ публикационной активности журнала". - Научная электронная библиотека eLIBRARY.RU. URL http://elibrary.ru/title_profile.asp?id=9966 (проверено 13.04.2015).
стр. 150

Все остальные импакт-факторы должны иметь уточнение. Например, импакт-фактор РИНЦ (Impact Factor RSCI).
НЕСКОЛЬКО ИМПАКТ-ФАКТОРОВ РИНЦ
Учитывая недостатки "классического" импакт-фактора, РИНЦ рассчитывает и другие варианты импакт-фактора, что позволяет посетителю РИНЦ провести анализ "качества журнала", "посмотреть" на журнал с разных сторон.
Кроме двухлетнего импакт-фактора, РИНЦ рассчитывает и публикует:
* двухлетний импакт-фактор РИНЦ без самоцитирования;
* двухлетний импакт-фактор РИНЦ с учетом цитирования из всех источников8;
* пятилетний импакт-фактор РИНЦ;
* пятилетний импакт-фактор РИНЦ без самоцитирования.
Очевидно, что при расчете показателя "Двухлетний импакт-фактор РИНЦ без самоцитирования" исключаются цитирования, сделанные в этом журнале. Этот показатель всегда ниже, чем "Двухлетний импакт-фактор РИНЦ".
Рассчитаем двухлетний импакт-фактор РИНЦ без самоцитирования для журнала "Журнал X". Как было сказано, всего 150 цитирований, из них 40 - самоцитирования. Значит, для расчета следует взять цифру: 150 (всего цитирований) - 40 (самоцитирования) = 110 (цитирований).
Импакт-фактор РИНЦ без самоцитирования будет равен: 110 (цитирований) /120 (статей) = 0,92.
Напомним, что импакт-фактор РИНЦ с учетом самоцитирования равен 1,25.
Отличие показателя "Двухлетний импакт-фактор РИНЦ с учетом цитирования из всех источников" в том, что в классическом виде импакт-фактор учитывает только цитирование из журнальных публикаций. Однако много ссылок стоит в монографиях и сборниках. Данный показатель учитывает все цитирования, где бы они ни стояли: в журнале, в монографии или, например, в материалах конференций. Самоцитирование также засчитывается. Этот показатель, естественно, выше "Двухлетнего импакт-фактора РИНЦ".
Пятилетний импакт-фактор РИНЦ рассчитывается по тем же правилам, что и двухлетний, но за больший интервал. Пятилетний импакт-фактор, как правило, ниже аналогичного импакт-фактора за два года, что вполне объяснимо. Ведь журналы развиваются, стараются повысить качество своих выпусков, тщательно формируют свой редакторский портфель. Благодаря этому растет количество цитирований и, следовательно, импакт-фактор.
Приведем пример. Журнал "Журнал X", как было сказано, выпускает 60 статей ежегодно (по 15 статей в каждом выпуске, 4 выпуска в год). Предположим некоторое число цитирований статей, опубликованных за два предыдущих года (нужно для расчета двухлетнего показателя) и статей, опубликованных за предыдущие 5 лет (для расчета пятилетнего показателя). И проведем расчет показателей (см. табл. 1).

8 В данном случае учитываются различные виды публикаций, в том числе самоцитирование (ссылки из журнала на статьи в этом же журнале), а также цитирование из монографий, сборников статей, трудов конференций и т.д. См. Анализ публикационной активности журнала "Власть". - Научная электронная библиотека eLlBRARY.RU. Доступ: http://elibrary.ru/title_proflle.asp?id9966 (проверено 13.04.2015).
стр. 151

Таблица 1
Показатели вымышленного журнала "Журнал X"
Indexes of the Imaginary Journal "X"
Показатель
2008
2009
2010
2011
2012
2013

Число статей
60
60
60
60
60
60

Число цитирований статей, опубликованных за 2 предыдущих года
80
100
105
120
130
150

Двухлетний импакт-фактор
0,67*
0,83
0,88
1,00
1,08
1,25

Число цитирований статей, опубликованных за предыдущие 5 лет
100*
170
180
204
221
255

Пятилетний импакт-фактор
0,27
0,57
0,60
0,68
0,74
0,825



* Предполагается, что и в предыдущие годы журнал издавал по 60 статей в год.
Нетрудно заметить, что число цитирований неуклонно растет при постоянном количестве статей. Видно, что количество цитирований статей, опубликованных за 5 предыдущих лет, больше количества цитирований статей, опубликованных за два предыдущих года (поскольку цитируется уже не 120 статей, а 300).
Динамика цитирований показывает, что журнал стабильный, прогрессирующий. Растет и двухлетний и пятилетний импакт-фактор. Но пятилетний импакт-фактор журнала ниже двухлетнего - в нашем примере почти в полтора раза.
"ИТОГОВЫЙ" ИМПАКТ-ФАКТОР РИНЦ
Какой из всех этих импакт-факторов самый лучший, самый точный! Ответ на этот вопрос зависит от того, с какой целью задается вопрос. Если для того, чтобы поставить цифру в какой-то отчет, в заявку на фант, то лучше поинтересоваться у тех, кто этот отчет принимает, какой именно импакт-фактор РИНЦ следует использовать.
Если автор хочет сравнить журналы "для себя", то лучше проанализировать все пять вариантов импакт-фактора РИНЦ и сопоставить их в динамике (РИНЦ публикует сведения за шесть лет). Может получиться так, что у какого-то журнала очень высокий двухлетний импакт-фактор РИНЦ, на уровне 5 - 6 единиц, но этот показатель достигнут за счет высокого индекса самоцитирования или просто получен случайно. Допустим, в РИНЦ опубликовано всего 15 - 20 статей из этого журнала, что примерно соответствует одному выпуску. В итоге выпуск получился таков, что его статьи процитировали много раз, вследствие чего двухлетний импакт-фактор РИНЦ взлетел очень высоко. Но можно ли считать такой журнал на самом деле высокоцитируемым, высокорейтинговым? Сумеет ли редакция все выпуски делать такими?
ДВУХЛЕТНИЙ ИЛИ ПЯТИЛЕТНИЙ?
Обычно статья становится известной и ее начинают цитировать примерно через полгода после ее публикации. Конечно, это не означает, что статью не будут цитировать спустя годы, но, по мнению Юджина Гарфилда, "короткий", двухлетний импакт-фактор исходит именно из этого. За два года статью заметили и процитировали. Если не заметили, то, вероятно, и не заметят9. Такой подход заставляет редакции искать "сильные" статьи в каждый номер.

9 Garfield E. 2005. The Agony and the Ecstasy - the History and the Meaning of the Journal Impact Factor. Report at the Fifth International Congress on Peer Review in Biomedical Publication. Chicago. - Garfield Library. URL: http://garfield.library.upenn.edu/papers/jifchicago2005.pdf (accessed 13.04.2015).
стр. 152

Пятилетний импакт-фактор дает более сглаженную картину, более равномерную. На основе динамики цитирований, анализа различных библиометрических показателей журнала в РИНЦ пришли к выводу, что в нашей действительности пятилетний импакт-фактор лучше отражает уровень востребованности статей, сравнение журналов по пятилетнему импакт-фактору более правомерно. И на странице "Информация о журнале"10 в качестве базового показателя публикуется под именем "Импакт-фактор РИНЦ" значение пятилетнего импакт-фактора с учетом переводной версии без самоцитирования11.
В 2014 г. в качестве основного импакт-фактора РИНЦ приводилось значение двухлетнего импакт-фактора РИНЦ.
Заметим, что хоть и пять вариантов импакт-фактора, но оценочные показатели журнала в РИНЦ не ограничиваются только ими.
"ДОГОВОРНЫЕ МАТЧИ"
Как только наукометрические показатели вышли из сферы науки наукометрики в реальную жизнь, как только от них стало что-то зависеть, то сразу появилось желание любым путем улучшить свои показатели.
Конечно, для того чтобы поднять престиж издания, надо разработать внятную редакционную политику, обеспечить отбор качественных и интересных статей, привлечь популярных авторов, продумать стратегию... Но хочется побыстрее.
Первый "очевидный путь" - самоцитирование. Это просто, легко, понятно, но очень очевидно. И, как было отмечено выше, коэффициент самоцитирования публикуется на странице анализа публикационной активности, рядом с импакт-фактором. Поэтому разрабатываются более сложные схемы, например, договоренность с двумя-тремя журналами о... "взаимопомощи". Особенно легко это сделать в рамках одного издателя. Никого не хотим обидеть, но, вероятно, не случайно в РИНЦ в 2015 г. появился новый показатель - индекс Херфиндаля, призванный "отлавливать" таких "договорняков". Этот индекс12 пришел из экономики, где он успешно используется для анализа степени монополизации рынка.
Попробуем провести аналогию. Что означает сильная монополизация рынка? Допустим, что сто компаний выпускают некоторую продукцию, но 80 - 90% всего рынка этой продукции приходится на 2 - 3 корпорации, которые являются монополистами. Такой тип рынка является сильно монополизированным. Применительно к журналам ситуация схожа: допустим, существует порядка ста журналов определенной тематики, но какой-то журнал, например, наш вымышленный "Журнал X", как правило, цитируется только в двух-трех одних и тех же журналах, его "рынок цитирования" - "монополизирован".
ИНДЕКС ХЕРФИНДАЛЯ
Итак, "Индекс Херфиндаля-Хиршмана рассчитывается как сумма квадратов процентных долей журналов, цитирующих данный, по отношению к общему количеству цитирований. При расчете учитываются ссылки из текущего года

10 См. напр. страницу журнала "Полис. Политические исследования". - Научная электронная библиотека eLIBRARY.RU. Доступ: http://elibrary.ru/title_about.asp?id=4584 (проверено 13.04.2015).
11 К сожалению, в Научной электронной библиотеке имеет место некоторая несогласованность в наименованиях показателей на страницах. На странице "Анализ публикационной активности журнала" этот же показатель называется "Пятилетний импакт-фактор РИНЦ без учета самоцитирования" (исчезло пояснение "с учетом переводной версии").
12 Индекс Херфиндаля. - Википедия. Доступ: https://ru.wikipedia.org/wiki/Индекс_Херфиндаля (проверено 13.04.2015).
стр. 153

на предыдущие 5 лет, в том числе самоцитирования. Чем больше количество цитирующих журналов и чем равномернее распределены по ним ссылки на данный журнал, тем меньше величина этого показателя. Максимальное значение равно 10000 и достигается, когда все ссылки сделаны из одного журнала"13.
Звучит сложно, рассчитывается непросто, но и влиять на него не очень естественным способом тоже затруднительно. Предлагаем не вдаваться в тонкости расчета, расчет выполняет программа, а вникнуть в суть этого показателя. РИНЦ публикует два варианта индекса Херфиндаля: один по организациям авторов, другой - по источникам цитирования.
Индекс Херфиндаля по организациям авторов позволяет оценить, публикует ли журнал статьи авторов, работающих преимущественно в одной организации или в разных. Например, вестники университетов зачастую публикуют только статьи своих аспирантов, преподавателей и студентов. Можно говорить о "монополизации рынка авторов", и индекс Херфиндаля это должен показать.
Индекс Херфиндаля по источникам цитирования не менее интересен. Он показывает степень "монополизирования рынка" источников цитирования. То есть цитируются статьи из одного-двух-трех каких-то журналов или пул журналов, цитирующих статьи данного журнала, значительно шире.
Чтобы пользоваться индексом Херфиндаля, не нужно вникать в особенности алгоритма его расчета; можно взять готовое, рассчитанное значение, но стоит разобраться, как по нему ориентироваться, благо в экономике уже накоплен опыт, и методика использования понятна.
Максимальное значение составляет 10000 (так "устроен" этот индекс). Если индекс Херфиндаля достиг максимума - значит, "рынок" полностью монополизирован. Применительно к научной литературе это означает, что журнал публикует статьи авторов из одной организации (если оценивается авторский корпус) или журнал цитируется только из одного источника14 (если оценивается набор источников цитирования). Чем значение индекса Херфиндаля меньше, тем менее "монополизирован рынок".
Ответим на вопрос, как использовать индекс Херфиндаля, какое значение "хорошее" и какое "плохое". Для этого обратимся к описанию "классического" индекса Херфиндаля15. Считается, что значение этого индекса в диапазоне 1800 - 10000 соответствует высоко концентрированному рынку (высокий уровень монополизации); от 1000 до 1 800 - умеренно концентрированному (средний, "нормальный" уровень монополизации); менее 1000 - низко концентрированному рынку (т.е. совсем не монополизированному).
Как уже отмечалось, РИНЦ публикует значение индекса для организаций авторов и для списка источников цитирования и дает возможность сделать вывод о реальном состоянии дел16. Представляется, что для полноценного

13 Пояснение к показателю на странице "Анализ публикационной активности журнала". - Научная электронная библиотека eLIBRARY.RU. Доступ: http://elibrary.ra/titlejroffle.asp?id=9966 (проверено 13.04.2015).
14 Самоцитирование предполагает, что журнал цитирует сам себя. В данном случае журнал цитируется только из одного журнала, но не из самого себя.
15 Индекс Херфиндаля. - Википедия. Доступ: https:// ru.wikipedia.org/Индекс_Херфиндаля (проверено 13.04.2015).
16 Любознательный читатель посмотрит индекс Херфиндаля для журнала "Полис. Политические исследования" и заметит, что значение для организаций авторов довольно высоко. Причина в том, что у журнала высоки требования к авторам, и авторов требуемого уровня не так много, организаций, в которых они работают, еще меньше. Как следствие, индекс Херфиндаля журнала близок к границе "не монополизирован - умеренно монополизирован".
стр. 154

сопоставления журналов недостаточно анализа лишь импакт-факторов - необходимо добавить и сравнение по индексу Херфиндаля.
ИНДЕКС ХИРША
Индекс Хирша уже хорошо известен, он применяется для оценки публикационной активности авторов и организаций. Теперь РИНЦ рассчитывает его и для журналов.
Правила расчета таковы: "Индекс Хирша вычисляется на основе распределения цитирований статей и имеет значение N, если в журнале опубликовано N статей, на каждую из которых сослались как минимум N раз, а остальные статьи имеют число цитирований не более N. Учитываются все статьи, опубликованные в журнале за 10 лет, и цитирования за этот же период"17.
В этом определении важно обратить внимание на повторяющуюся букву N. Индекс Хирша опирается на то, что всегда можно найти N статей, которые процитированы N (или более) раз. Например, индекс Хирша 10 означает, что есть 10 статей, которые процитированы не менее 10 раз. Поясним на примере.
Допустим, что "Журнал X" существует не менее 10 лет. Какие-то статьи цитируют больше, какие-то меньше. Приведем пример гипотетического количества цитирований статей за 10 лет (см. табл. 2).
Таблица 2
Количество цитирований статей вымышленного журнала "Журнал X"
Number of Citations of the Imaginary Journal X
Статья
Количество цитирований

Статья 1
10

Статья 2
10

Статья 3
8

Статья 4
6

Статья 5
5

Статья 6
5

Статья 7
4



Для определения значения индекса Хирша число цитирований должно совпасть с количеством статей, процитированных столько же раз или больше. В данном примере 5 статей были процитированы не менее 5 раз, и индекс Хирша равен 5. Для того чтобы значение индекса Хирша было больше, например, 6, необходимо, чтобы 6 статей были процитированы 6 или большее число раз. В примере, как показано в табл. 2, необходимо, чтобы статью 5 процитировали еще хотя бы один раз (тогда она будет процитирована 6 раз), но одного этого недостаточно для увеличения индекса Хирша. Необходимо, чтобы и статью 6 процитировали не менее 6 раз. Тогда найдется 6 статей, которые процитированы 6 или большее число раз.

17 См. пояснение к показателю "Десятилетний индекс Хирша". - Научная электронная библиотека eLIBRARY.RU. Доступ: http://elibrary.ru/title_profile.asp?id=4584 (проверено 13.04.2015).
стр. 155

СПРАВОЧНЫЕ ДАННЫЕ
Мы рассмотрели основные показатели журналов, публикуемые РИНЦ, но на странице "Анализ публикационной активности журнала" есть и другие интересные сведения, которые можно отнести к категории "справочных данных".
Во-первых, это число статей в РИНЦ. Показатель полезен для общей оценки журнала. Если статей очень мало, все показатели этого журнала могут оказаться "странными", поскольку получены на очень узком массиве данных.
Во-вторых, представляет интерес число цитирований статей журнала. На основе этого показателя рассчитываются все другие библиометрические показатели, и знание его полезно. В-третьих, приводятся данные о среднем числе ссылок в списках цитируемой литературы.
Обратим внимание на два медианных показателя: время полужизни статей из журнала, процитированных в отчетном году18, и время полужизни статей, процитированных в журнале в текущем году19. Стоит прокомментировать, чем интересны эти показатели.
Медиана - это значение, которое делит некоторый массив на две части таким образом, чтобы в каждой части было одинаковое количество элементов. Применительно к журналам таким массивом является количество цитирований. Первый показатель оценивает, как цитируются статьи из данного журнала ("Журнала X"); второй - как сам журнал цитирует статьи из других журналов. Объясним смысл понятия "полужизни" на примере.
Допустим, что в 2013 г. все статьи, когда-либо изданные в журнале "Журнал X", были процитированы 300 раз. При этом 150 цитирований (см. табл. 1) приходится на статьи, вышедшие за два предыдущих года. 150 - это ровно половина от общего массива цитирований. Вторая половина массива цитирований (также 150) приходится на ранее изданные статьи. Значит, медианой, которая разделила общий массив цитирований, является 2 года. Именно это значение будет опубликовано на странице "Анализ публикационной активности".
Если время полужизни невелико, это говорит о том, что свежие статьи активно цитируются, а затем "забываются".
ОБЩАЯ ОЦЕНКА
Вероятно, у многих возник вопрос: "По какому же критерию оценивать журнал? Как сравнивать?".
В начале статьи мы привели пример с магазином "за углом", который нравится вам и не нравится соседу. Если у вас возникнет спор с соседом, какой магазин лучше, вряд ли вы будете использовать один какой-то аргумент, приведете только один какой-то критерий. Скорее всего, вы приведете целый ряд различных соображений. Так и с журналами - не стоит судить только по одному показателю. Тем более что сайт eLIBRARY.RU предоставляет различные критерии20 оценки журналов.

18 Медианный возраст процитированных в текущем году статей журнала. Половина ссылок на журнал, сделанных в этом году, идет на статьи моложе этого возраста, другая половина - на статьи более старшего возраста.
19 Медианный возраст процитированных в журнале статей в текущем году. Половина ссылок из журнала, сделанных в этом году, идет на статьи моложе этого возраста, другая половина - на статьи более старшего возраста.
20 См. страницу "Сравнение показателей журналов". - Научная электронная библиотека eLlBRARY.RU. Доступ: http://elibrary.ru/titles_compare.asp (проверено 13.04.2015).
стр. 156

Традиционно в самом журнале и на его официальном сайте указывается значение импакт-фактора журнала. В качестве него используется показатель публикуемые в РИНЦ на страницах "Каталог журналов"21 и "Информация о журнале"22. Показатель называется "Импакт-фактор РИНЦ 2013" и соответствует "Пятилетнему импакт-фактору РИНЦ без самоцитирования".
Но, как нам думается, считать импакт-фактор или любой другой количественный показатель единственно верным критерием оценки журнала неверно. Цифры должна дополнять экспертная оценка.
Тема оценки журнала, отбора самых-самых сейчас стоит очень остро не только (и даже не столько) из-за навалившейся отчетности, сколько из-за совместного проекта РИНЦ и компании Thomson Reuters по формированию российского пула в системе Web of Science. Туда должны попасть до тысячи лучших российских журналов из разных областей знаний. Отбор журналов под этот проект - отдельная тема, касаться ее не будем.
РЕЙТИНГ SCIENCE INDEX
Совсем недавно в РИНЦ появился новый, очень важный показатель - рейтинг Science Index. Это интегральный показатель, рассчитываемый по оригинальной методике РИНЦ. Рейтинг с таким названием существовал и раньше, также рассчитывался по оригинальной методике РИНЦ, но год назад (в 2014 г.) алгоритм расчета был иной23.
Одна из основных задач данного рейтинга - дать возможность сравнивать между собой журналы, относящиеся к различным дисциплинам. Для этой цели разработчики попытались найти критерии, имеющие значение для оценки журнала, но специфичные для различных областей науки в свете сложившихся практик. К таким критериям относится среднее число ссылок в списках литературы, доля ссылок на журнальные статьи и другие виды публикаций, доля цитирований из зарубежных источников, которые отсутствуют в РИНЦ и, следовательно, не могут быть учтены при расчете и т.п.
Всего выделено 9 научных направлений24: математика, компьютерные и информационные науки; физика, химия, астрономия; науки о Земле; биология; инженерные и технологические науки; сельскохозяйственные науки; общественные науки; гуманитарные науки; междисциплинарные науки. Для каждого направления рассчитываются свои нормирующие коэффициенты, применяемые в расчете рейтинга Science Index. Распределение журналов по направлениям производится программно на базе анализа изданий, которые цитируют данный журнал.
Сам расчет рейтинга Science Index состоит из нескольких этапов. За основу берется пятилетний импакт-фактор с учетом переводной версии и с учетом самоцитирования. Значение пятилетнего импакт-фактора нормируется с учетом особенности тематического направления, в частности, учитывается среднее число ссылок в списках литературы.
На следующем этапе оценивается значение индекса Херфиндаля по цитирующим журналам, которое также нормируется с учетом специфики направления. Затем

21 См. Каталог журналов. - Научная электронная библиотека eLIBRARY.RU. Доступ: http://elibrary.ru/titles.asp (проверено 13.04.2015).
22 Информация о журнале "Полис. Политические исследования". - Научная электронная библиотека eLIBRARY.RU. Доступ: http://elibrary.ru/title_about.asp?id=4584 (проверено 13.04.2015).
23 О рейтинге Science Index - 2014 г. см. напр. [Григорьева 2014].
24 Используется OECD-классификатор областей науки, разработанный экспертами Организации экономического сотрудничества и развития. В самом РИНЦ используется более широкий список научных направлений.
стр. 157

значение нормированного пятилетнего импакт-фактора делится на нормированную величину индекса Херфиндаля. Напомним, что чем меньше значение индекса Херфиндаля, тем разностороннее "рынок цитирования". Поэтому деление на значение индекса Херфиндаля позволяет увеличить показатели широко известных, широко цитируемых журналов. И наоборот, снизить показатели журналов, у которых ограничен круг журналов, цитирующих данные. А нормирование необходимо, чтобы учесть "среднюю широту цитирования" в данном научном направлении.
Применяются и другие нормирующие коэффициенты, позволяющие более корректно проводить сравнение журналов из разных предметных областей.
Итоговый показатель "Показатель журнала в рейтинге Science Index" публикуется на странице "Анализ публикационной активности журнала"25. А сам рейтинг можно посмотреть на странице "Сравнение показателей журналов"26.
Хороши ли журналы, в которых размещены ваши статьи? Анализируйте!
Арефьев П. Г., Еременко Г. О., Глухов В. А. 2012. Российский индекс научного цитирования - инструмент для анализа науки. - Библиосфера. N 5. С. 66 - 71.
Григорьева Е. И. 2012. О количественно-качественной оценке работы ученого. - История и современность. N 2. С. 183 - 188.
Григорьева Е. И., Кирсанов А. С., Ситдиков И. М. 2014. РИНЦ - индекс цитирования, и не только. - Власть. N 3. С. 170 - 175.
Еременко Г. О., Кокарев К. П. 2014. eLIBRARY.ru и РИНЦ в информационной инфраструктуре российской науки: беседа с гендиректором НЭБ Геннадием Еременко. - Полис. Политические исследования. N 1. С. 146 - 154.
Кэмпбелл Ф. 2011. Бегство от импакт-фактора. - Игра в цыфирь, или как теперь оценивают труд ученого (сборник статей о библиометрике). М.: МЦНМО. С. 46 - 51.
Радаев В. В., Фурсов К. С, Еременко ГО. 2014. Российские научные журналы в Web of Science. - Информационно-аналитический бюллетень НИУ ВШЭ "Окна Роста". N19 (95). С. 4.
DOI: 10.17976/jpps/2015.03.10
HOW GOOD ARE THE JOURNALS IN WHICH YOU PUBLISH YOUR ARTICLES?
E.I. Grigorieva1, Z.R. Zaripova2, K.P. Kokarev3
1 Institute of Sociology, RAS. Moscow, Russia
2 Institute of Sociology, RAS. Moscow, Russia
3 The Russian Presidential Academy of National Economy and Public Administration under the President of the Russian Federation. Moscow, Russia
Grigorieva Elena Ivanovna, Director, IT-Center, Institute of Sociology, RAS. Email: [email protected]; Zaripova Zarema Rifkhatovna, research fellow, Institute of Sociology, RAS. Email: [email protected]; KOKAREV Konstantin Pavlovich, public relations spaialist, Scientific Electronic Library eLIBRARY.RU, senior lecturer, School of Publice Policy of The Russian Presidential Academy of National Economy and Public Administration under the President of the Russian Federation. Email: [email protected]
Received: 20.01.2015. Accepted: 30.03.2015
Abstract. The main goal of this article is to explain the bibliometric indexes of journals which are used for their evaluation. Considered are indexes calculated by the Russian Science Citation Index (RSCI) and

25 См. напр. анализ публикационной активности журнала "Полис. Политические исследования". - Научная электронная библиотека eLIBRARY.RU. Доступ: http://elibrary.ru/title_profile.asp?id=4584 (проверено 13.04.2015).
26 См. Сравнение показателей журналов. - Научная электронная библиотека eLIBRARY.RU. Доступ: URL: http://elibrary.ru/titles_compare.asp (проверено 13.04.2015).
стр. 158

published on the page "Analysis of journals' publication activity". Five types of impact factors calculated by RSCI are discussed in details. Demonstrated is the difference between impact factors based on two-year and five-year periods. Special attention is paid to the self-citation; shown is the difference between impact factors calculated on the basis of self-citation and without it. Explained is the essence and rules of application of the new Herfindahl-Hirschman index that measures heterogeneity of companies where the authors work and spreading of journals in which articles from the journal have been cited. The Hirsch index for journals is considered. All indexes are illustrated by concrete examples.
Keywords: bibliometric indicators; impact factor; self-citations; the Herfindahl-Hirschman index; the Hirsch index (h-index); Russian Science Citation Index.
References
Arefieev P.G., Eremenko G.O., Glukhov V.A. Russian Index of Scientific Citation - an Instrument for Analysis of Science. - Bibliosfera. 2012. No. 5. P. 66 - 71. (In Russ.)
Campbell P. Begstvo ot impakt-faktora [Escape from the Impact Factor]. - Igra v tsyfir', Hi kak teper' otsenivayut truduchenogo (sbornik statei o bibliometrike) [Playing Numbers, or How Scientist's Work is Assessed Today (Collected Articles on Bibliometry)]. Moscow. 2011. MCNMO. P. 46 - 51. (In Russ.)
Eremenko G.O., Kokarev K.P. eLibrary.ru and Russian Science Citation Index in the information infrastructure of russian science: conversation with Gennadiy Yeremenko, Director General, eLibrary.ru. - Polis. Political Studies. 2014. No. 1. P. 146 - 154. (In Russ.)
Grigorieva E.I. About Quantitative and Qualitative Evaluation of Scientist's Work. - History and Modernity. 2012. No. 2. P. 183 - 188. (In Russ.)
Grigorieva E.I., Kirsanov A.S., Sitdikov I.M. RISC - Citation Index and More. - Vlast'. 2014. No. 3. P. 170 - 175. (In Russ.)
Grigorieva E.I., Kirsanov A.S., Sitdikov I.M. What Should be Websites of Academic Journals? - Polis. Political Studies. 2014. No. 5. P. 177 - 187. (In Russ.)
Radaev V.V., Fursov K.S., Eremenko G.O. Russian Scientific Journals in the Web of Science. - Informational-anaytical Bulettin of NRU HSE "Okna Rosta". 2014. No. 19 (95). P. 4. (In Russ.)
стр. 159






Заглавие статьи
НАУЧНАЯ СТАТЬЯ: ПЛОД ТВОРЧЕСТВА, РЕМЕСЛА ИЛИ ОЗАРЕНИЯ?

Автор(ы)
С. В. Чугров

Источник
ПОЛИС. Политические исследования,  № 3, 2015, C. 160-176

Рубрика
Научная жизнь

Место издания
Москва, Российская Федерация

Объем
60.6 Kbytes

Количество слов
7373




НАУЧНАЯ СТАТЬЯ: ПЛОД ТВОРЧЕСТВА, РЕМЕСЛА ИЛИ ОЗАРЕНИЯ?
Автор: С. В. Чугров
DOI: 10.17976/jpps/2015.03.11
ЧУГРОВ Сергей Владиславович, доктор социологических наук, профессор МГИМО (У) МИД России, главный редактор журнала "Полис. Политические исследования". Для связи с автором: [email protected]
Статья поступила в редакцию: 16.06.2014. Принята к печати:16.02.2015
Аннотация. Данный обзор представляет собой журнальную версию главы, подготовленной для учебника "Жанры, журналисты, творчество" под ред. Н. Шевцова, зав. кафедрой международной журналистики МГИМО (У) МИД России. Содержащиеся в нем рекомендации обращены прежде всего к аспирантам и начинающим авторам. Дидактическое изложение некоторых истин адресовано тем, кто "пробует перо", и не рассчитано на обладающих опытом исследователей и тем более на маститых мэтров. Предлагаются и рассматриваются различные методологии, которые должны быть отражены в научной статье. Авторам рекомендуется эффективно применять различные виды компаративного (сравнительного) анализа, например, бинарное сравнение (позволяющее показать общее и особенное в эволюции разных национальных феноменов), региональный или кросс-темпоральный анализ. На стадии концептуализации классическая схема исследования предполагает определение переменных для анализа количественных и качественных данных. В любом случае, доказывая или опровергая выдвинутую гипотезу, начинающий ученый обязан обеспечить приращение научного знания и четко описать, в чем оно состоит. Если выводы опровергают общепринятую точку зрения, необходимо разъяснить причины этого. Подробно анализируется научный стиль, который регулируется традициями и кодексом сложившихся правил. Специальное внимание надо уделить выводам: их нельзя уподоблять аннотациям. Выводы должны показывать, что получено "на выходе", а аннотация - что сделано.
Ключевые слова: научная статья; исследование; научный журнал; методология; переменные; язык; стиль.
Интересно говорить ныне способны, бесспорно, многие. Но гораздо меньшее число людей умеет писать (в смысле: ясно излагать свои мысли на бумаге) и в особенности - научные сочинения с их специфической логикой и стилем изложения. Важнейшее отличие письменного текста от устного в том, что написанное принципиально поддается редактированию; вы можете оттачивать его сколь угодно долго и тщательно. Научное письмо регулируется традициями и кодексом сложившихся правил. Поломать их трудно. Да и стоит ли?
Прежде чем приступить к написанию научно-исследовательской статьи (в той же мере это относится и к дипломному проекту, магистерской и любой другой квалификационной работе), надлежит задуматься: "А зачем ее надо писать?". Чтобы принять решение, надо следовать принципу "бритвы Оккама" и отсекать все лишние сущности-мотивации. Истязать редакторов ради того, чтобы "тиснуть что-то в журнальчике" не стоит - это не принесет славы, а в наше время - и денег. Гонорары обыкновенно низкие, а чаще вообще отсутствуют. Слабые же публикации больно бьют по репутации автора.
Обычно яркая публикация венчает собой крупную исследовательскую работу, уже поглотившую немало времени и интеллектуальных усилий. И уж
стр. 160

если сформировался в голове некий концепт, если вы раскрыли некую закономерность или секрет, вот тогда и наступает время поделиться им с профессиональным сообществом.
Если, повторив мысленно "не пиши, не пиши", вы все же решились приняться за работу, надо пройти этот тернистый путь до логического конца. Взявшись за статью, требуется задать себе второй, очень конкретный вопрос: "О чем будет эта статья?". Свободное парение мысли, столь ценимое в художественном творчестве, вряд ли принесет успех на научном поприще. Здесь куда больше ценится интеллектуальная дисциплина. Большинство главных редакторов научных журналов (и ваш покорный слуга) предпочитает строгие, пусть порой несколько суховатые, научные статьи блестящим эссе с неверифицируемыми выводами. Правда, это отнюдь не означает, что научные тексты обязаны быть скучными и тоскливыми. Нет, есть великое множество примеров, когда хорошая научная статья читается с не меньшим увлечением, чем остросюжетный детектив. Британский философ Фрэнсис Бэкон еще в давние времена прекрасно сказал, что есть тексты, которые надо только "отведать", есть такие, которые лучше всего "проглотить", и только немногие из них следует "разжевать и переварить". Постарайтесь, чтобы ваша статья вошла в последнюю категорию.
Итак, "о чем"? Стоит выдвинуть рабочую гипотезу и потом с помощью аргументов доказать ее. Или опровергнуть, что тоже можно считать ценным вкладом в науку. Выдающийся японский политический философ Такэси Иногути утверждает, что "Эмпирическая политическая теория ставит своей задачей создание гипотез, которые могут быть эмпирически протестированы, а также полезны для обобщений" [Иногути 2012: 127]. Другими словами, она придает наибольшее значение двум аспектам исследований: (1) эмпирической валидации (или фальсификации) и (2) эмпирическому обобщению (или теоретизированию): вначале предлагается эмпирически верифицируемая гипотеза, а затем она тестируется.
Если гипотеза подтверждается, на ее основе можно проводить обобщения. Хорошим примером является модель Дугласа Хиббса (1989 г.) о голосовании на выборах президента США. Как отмечал этот политолог, вопрос о том, будет ли инкумбент (кандидат от правящей партии) избран президентом, обусловливается сочетанием двух факторов: количеством потерь в войсках США на поле боя и динамикой чистого дохода на душу населения за последние годы. В основе модели лежит гипотеза о том, что избиратели желают мира (отсутствия потерь на поле боя) и благополучия (роста дохода). Так, в предвыборной гонке 2008 г. ключевую роль играли военная операция в Ираке и кредиты на жилье. С одной стороны, с 2007 г. потери в Ираке сокращались; с другой, из-за спада экономики снизились оптовые цены и устойчивость доллара. Реакция избирателей во многом зависела о того, сможет ли правительство предотвратить рецессию, простимулировав экономику путем "закачивания" в нее большого количества денег. В итоге Джон Маккейн, высказавшийся против этой меры, потерпел поражение, а Барак Обама выиграл гонку. Так с помощью модели Хиббса итоги выборов 2008 г. помогли убедительно верифицировать указанную гипотезу [там же].
В любом случае, доказав или опровергнув выдвинутую гипотезу, надо обеспечить приращение научного знания и четко себе представлять, в чем оно состоит. Если ваши выводы опровергают общепринятую точку зрения, надо объяснить причины этого.
стр. 161

Как добиться желаемого результата с оптимальной затратой сил и сделать так, чтобы он выглядел наиболее убедительным? В этом попробуем разобраться подробнее.
В наши дни большинство редакций непременно требует препроводить рукопись подробной аннотацией и ключевыми словами. Их обычно пишут уже в самом конце работы. Попробуйте в качестве эксперимента сделать наоборот - и, очень вероятно, у вас получится более четко сформулировать то, о чем хочется написать, удастся дисциплинировать мысль. Не исключено, что по завершении работы их придется серьезно корректировать или даже переписать полностью. Но это не такая уж тяжкая работа.
В аннотации рекомендуется охарактеризовать следующие элементы:
а) замысел - задачи исследования, цель работы;
б) исполнение - методология, объем исследования;
в) выводы - обобщения, результаты;
г) ограничения / последствия исследования - исключения, последующие шаги;
д) практическое значение;
е) оригинальность, ценность - кто от этого выиграет, что в этом нового1.
В нынешнем сложном обществе, в эпоху доминирования информационно-коммуникационных моделей, при обработке нарастающих потоков информации все чаще прибегают к схемам. Почитателям инноваций можно посоветовать, например, метод построения интеллект-карт (карт мысли, mind maps), по сути диаграмм. Интеллект-карты - это прекрасный и очень полезный инструмент, дозволяющий "эффективно структурировать и обрабатывать информацию", в случае масштабных проектов (прежде всего, диссертаций) а также "мыслить, используя весь свой творческий и интеллектуальный потенциал"2. Создаются они так. С помощью компьютерной графики (а можно и по старинке - карандашом на листке бумаги) вокруг объекта (идеи) надо разместить соответствующие, логически сгруппированные элементы. "В результате получается 'дерево-звезда'... Начинать построение карты предлагается с 'хаоса идей', который создается путем мозгового штурма"3. Вносить исправления можно по ходу написания научной работы.
Или: вполне рациональным было бы составить традиционный план статьи, который также совершенствовать "на марше". План может быть простым или планом-конспектом. Это поможет сосредоточиться и не отходить в сторону от основной темы, что дезориентирует читателя.
Следующий шаг - выбор разновидности статьи. Наиболее часто можно встретить следующие виды научных публикаций:
1. Теоретические статьи, посвященные проблемам фундаментальной науки.
2. Эмпирические статьи, опирающиеся на конкретные экспериментальные исследования автора или коллектива.

1 A Guide to Getting Published. 2014. - Emerald Group Publishing official site. URL: http://www.emeraldgrouppublishing.com/authors/workshops/GGP2014.pdf (accessed 07.04.2015).
2 Интеллект-карты. - Тренинг эффективного мышления. Доступ: www.mind-map.ru (проверено 07.04.2015).
3 Интеллект-карты. - Образовательный сайт о подготовке бакалавров. Доступ: pycode.ru/2012/06/mind-maps (проверено 07.04.2015).
стр. 162

3. Обзорные статьи, посвященные анализу развития какой-либо отрасли знания.
4. Полемические научные статьи - оспаривание какой-либо точки зрения.
5. Расширенные рецензии на труды других ученых и научных школ.
6. Научно-популярные статьи (требующие особого мастерства).
С точки зрения стиля можно выделить две разновидности научной статьи. Дескриптивный (описательный), иначе говоря, нарративный (повествовательный, подобный рассказу) стиль научного исследования во многом противопоставлен стилю аналитическому. Дескриптивно-нарративный стиль делает акцент на синтезе (движение от частного к общему), а аналитический, соответственно, на анализе. Некоторые школы, восходящие к позитивизму Огюста Конта, полагают, что задача науки - максимально точно описывать феномены, устраняясь от обобщений. А большинство научных школ как раз призывают делать акцент именно на выводах. Можно подробно и точно описать, как падает яблоко, а можно, констатировав этот факт, сделать вывод о наличии силы притяжения как универсального физического феномена. В этом основное отличие дескриптивного стиля от аналитического. Первый скорее характерен для российской, германской (шире - континентально-европейской) школы политической науки, второй - для американской (англо-саксонской).
ПИШЕМ НАУЧНУЮ СТАТЬЮ. ПОЧТИ УНИВЕРСАЛЬНЫЕ РЕКОМЕНДАЦИИ
Заголовок
Статье требуется хороший заголовок. Это визитная карточка материала. Он должен быть смысловым, недвусмысленным, точным, отражать суть статьи и запоминаться. Напрасно многие считают, что заголовок научной статьи обязан быть тяжеловесным и длинным. На самом деле желательно, чтобы он состоял не более чем из 9 - 10 слов с предлогами. Кстати, по исследованиям крупного британского издательства в сфере бизнеса, менеджмента, технических и социальных исследований Emerald, статьи с заголовком из 6 - 10 слов скачиваются чаще остальных4.
Чем короче, тем лучше? Вспомните, что в нынешней политологии стали всемирно известными статьи Сэма Хантингтона "Столкновение цивилизаций" и Фрэнсиса Фукуямы "Конец истории". То есть заголовок желателен краткий, если только это не идет в ущерб смыслу. Если это невозможно, используйте для разъяснения подзаголовок, как, например, делает британский политолог Ричард Саква: "Качество свободы" - это краткий, красивый, но несколько загадочный заголовок. Он вполне информативно раскрывается конкретным подзаголовком - "Ходорковский, Путин и дело Юкоса" [Sakwa 2009]. Главное, чтобы было предельно ясно, о чем ваша статья. Или надо заинтриговать читателя, как это сделал Фукуяма.
На разгонном этапе работы заголовок можно дать условный и скорректировать его или заменить уже после завершения статьи, когда станут очевидными основные мысли автора и обобщения. Так поступает большинство авторов. Только не ставьте точки в конце заголовков и подзаголовков - это

4 A Guide to Getting Published. 2014. - Emerald Group Publishing official site. URL: http://www.emeraldgrouppublishing.com/authors/workshops/GGP2014.pdf (accessed 07.04.2015).
стр. 163

обычный грех начинающих ученых - и, еще менее простительно, журналистов. Подобная оплошность вызывает у редактора (рецензента, эксперта) или раздражение, или - в лучшем случае - скептическое отношение к сочинению еще до его прочтения. (Точки можно ставить только в середине, между двумя его частями - например, "Непрерывный плебисцит. Генетика гражданского общества" [Неклесса 2013]. В конце заголовка журналистских статей может быть вопросительный, восклицательный знаки или отточие. В заголовках научных статей эти знаки встречаются редко, как исключение.)
Структура статьи
Статья обыкновенно трехчастна и состоит из введения, основной части и заключения. Отсутствие любой из них ведет к ущербности в воплощении авторского замысла.
Во введении рекомендуется упомянуть тех ученых, которые разрабатывали эту тему до вас. Но начинать статью перечислением авторов со времен "царя Гороха" (некоторые считают обязательным процитировать Библию и Аристотеля) не очень выигрышно - читатель может отложить статью в сторону, так и не добравшись до сути авторского замысла. Поэтому сразу берите "быка за рога": выделите ключевую мысль или гипотезу статьи, коротко изложите ее в самом начале. И потом вернитесь к ней в основной части, соткав вокруг этого постулата искусную кисею из аргументов, цитат, аналогий и т.д.
После такого зачина уместен обзор литературных источников. Каким бы новаторским ни был замысел автора, у него практически всегда есть предшественники, и неловко их не упомянуть. Оценить их вклад в разработку темы можно и критически (но, непременно, с должным уважением, ведь некоторые из них лишены возможности ответить на критику!). Главное, чтобы у читателя не возникло ощущения, что вы изобретаете велосипед, не изучив достижений других изобретателей. К тому же, зачем тратить столько сил и времени, если все уже сказано до вас?!
Цель, задачи, актуальность исследования, его новизну, предмет и объект желательно четко формулировать в дипломных проектах и непременно в диссертациях. В статьях их прописывать необязательно.
Основная часть. В любом случае надо, чтобы само содержание статьи было актуально, отличалось новизной, чтобы абсолютно прозрачны были цель и задачи статьи.
Актуальность обеспечивается отражением в тексте тенденций, данных статистики и значимых фактов, которые свидетельствуют о своевременности исследования и насущности его темы. Ее не надо обосновывать тем, что ранее данная тема никем не рассматривалась или отражалась лишь частично5. Может, она не рассматривалась лишь потому, что неактуальна и не нужна?
А вот новизна как раз вытекает из скудости исследования темы. Будь тема актуальна, но не раскрыта во множестве работ, то можно говорить о ее относительной новизне. Если актуальность статьи под сомнением, то и ее новизна едва ли будет востребована.
Цель статьи, если она не сформулирована эксплицитно, должна быть абсолютно ясна автору и стать понятной читателю в ходе ее проработки. Если же вы возьметесь определить объект и предмет статьи, помните: первый - это преимуще-

5 Как писать научные статьи? - Сайт об аспирантуре и для аспирантов. Доступ: aspirantura.ws/kak-pisat_-nauchnye-stat_i.htm (проверено 07.04.2015).
стр. 164

ственно "статика" ("что?" - совокупность феноменов, факторов и артефактов, которые вы изучаете), второй - это скорее "динамика" ("отчего к чему? как?" - процесс, эволюция, трансформации независимой и зависимой переменных).
Если главная задача статьи - проанализировать эволюцию некоего феномена, то в начале основной части целесообразно привести хронологию изменений. А если она достаточно подробна, то можно дать ее в Приложении, ограничившись ссылкой на нее в тексте. Активно пользуйтесь приемом перекидывания в приложения к научной статье разного рода справочного материала, выдержек из документов, больших таблиц и графиков и вообще всего, что утяжеляет и замедляет мысль автора.
При анализе проблемы соблюдайте последовательность, которая обычно такова: а) следует сформулировать и описать проблему; б) привести цитаты-мнения авторитетных исследователей; в) привести ваши аргументы, цифры, статистику, которые предопределят выводы. Каждый аргумент или комментарий должен продвигать анализ хотя бы на шаг вперед. Встречаются утверждения такого рода: "В упрощенном виде, аналитика - это прежде всего умение грамотно изложить и суммировать мнения причастных к проблеме людей и экспертов"6. Действительно, суждение довольно упрощенное. На самом деле объективные аргументы - результаты собственных экспериментов, работы с цифрами, проведенного статистического, факторного анализа, применения методов формальной логики, выделения переменных и т.п. Это более предпочтительный и более действенный, чем цитаты, способ убедить читателя.
Позитивизм, особенно в англосаксонских странах и прежде всего в США, стал оттеснять политико-философское, теоретическое начало на второй план. Так, в 1923 г. президент Американской ассоциации политической науки Ч. Мерриам, обосновывая необходимость отказа от старых "априорных спекуляций", юридических и сравнительно-исторических методов, утверждал, что техника поиска фактов создает "адекватный базис для надежного обобщения" и переводит "политическое исследование на объективную научную основу" [цит. по Гаджиев 2001: 14]. Противники позитивистов осуждали теоретиков за то, что они опираются не на эмпирические факты, а на априорные спекуляции [Хюбнер 1996: 32]. Вопрос, что лучше, так и не решен; ценность представляют собой обе модели. Хорошая теоретическая статья хороша и без эмпирики.
Итак, англосаксонские школы, пионеры в ряде общественных наук, более привержены методам количественного анализа, чем российские, зачастую предпочитающие опору на авторитетные источники в качестве ключевой линии аргументации. Но во всем нужна мера. Так, американский социолог Ч. Р. Миллс, критикуя П. Лазарсфельда и социологов, не в меру увлекшихся количественными методами, ввел понятие "абстрактный эмпиризм". Суть его виделась Миллсу в "уходе в формализм", что в итоге умаляло "значимость инновационного мышления". Абстрактный эмпиризм не ущербен или ошибочен, но порождает так наз. эффект зависимости от колеи (path dependence) - "детерминированность характера научного развития пройденным путем, прошлыми подходами и решениями безотносительно из нынешней эффективности" [Кравченко 2013: 5].

6 Как писать статьи? Практические рекомендации. 2011. - Доступ: https://halifat.net/index.php?topic= 1878.0 (проверено 07.04.2015).
стр. 165

Цитирование обладает определенными достоинствами, позволяя давить на читателя авторитетом гениев, выдающихся ученых. При этом немаловажную психологическую роль играют афористичность и метафоричность цитируемых высказываний. Цитируя предшественников, многие авторы предваряют собственную интерпретацию понятий. Яркость цитаты не должна являться главной убеждающей силой в научной аргументации. Платон и Аристотель писали о многих феноменах, но едва ли их высказываниями всегда уместно подкреплять свои аргументы по отношению к концепции стратегической ядерной стабильности, современным избирательным технологиям или методам анализа социальных сетей. Цитаты живут в темпоральном (временном) и локальном контексте. Кроме того, мнения великих часто противоречат друг другу. И грешно привести одну цитату, замалчивая другую, с противоположным смыслом.
Цитаты лучше использовать для украшения и придания убедительности собственным аргументам, а не в качестве козырного туза. В исследовании ценится прежде всего самостоятельная мысль автора. Поэтому многие эксперты советуют читать общую литературу по теме исследования до его начала и отказаться от этого во время собственно работы, чтобы избежать давления чужого интеллекта, как говорил академик А. И. Китайгородский, "гипноза чужой мысли". В идеале перед исследованием надо просмотреть всю литературу, а потом закрыть книги и писать самому, обращаясь только к источникам (или статистике и т.п.).
И никогда не совершайте очень распространенную ошибку - не превращайте статью в цитатник. Тем более не приписывайте аргументы из разряда "Земля вращается вокруг Солнца" каким-либо конкретным ученым, даже очень уважаемым, даже если вы вычитали это в их блестящих статьях или монографиях. И повторять бесконечно выражение "как известно" тоже не лучший выход. Если известно, то зачем на этом фиксировать внимание? Впрочем, все гораздо менее самоочевидно, чем может показаться. Как утверждал британский историк и философ первой половины XX в. Р. Дж. Коллингвуд, "любая идея, сколь бы ложной она ни была, может убедить нас своею кажущейся самоочевидностью, и нет ничего легче, чем считать наши убеждения самоочевидными, хотя на самом деле они являются ни на чем не основанными фикциями, выросшими из софистической аргументации" [Коллингвуд 1980:63]. Оставьте интерпретацию мифов и самоочевидностей читателю, если только их разоблачение не является вашей задачей.
О логике и методах исследования
Не стоит объяснять совершенно тривиальные вещи. Если вы все же ссылаетесь на общеизвестные факты, мемы, методологии, алгоритмы, методы и т.п., просто укажите, как именно вы их применили, зачем они вам понадобились, и не разъясняйте их суть, если нет для того особой необходимости7. В то же время нерационально приводить minimum minimorum логических звеньев из цепочки, считая, что читатель должен понять все несказанное и квазисказанное; последний в таких случаях просто не может воспроизвести ход мыслей автора, даже если ему полностью ясны input (исходная посылка) и output (конечный результат). Между ними может

7 Федоров Д. 2011. Как писать научные статьи и тексты. - Образовательный сайт о подготовке бакалавров. Доступ: pycode.ru/2011/07/kak-pisat-nauchnye-stati/ (проверено 07.04.2015).
стр. 166

находиться "черный ящик", где логическая цепочка рассуждений пропущена: "читатель неизбежно 'спотыкается' - т.е. отвлекается от сути статьи, пытаясь понять, что имел в виду автор"8. Старайтесь избегать как перенасыщенности подробностями, так и лакун, скачков логики. В каждом из этих крайних случаев может потеряться мысль. Старайтесь, чтобы каждый абзац был строго встроен в предшествующий и последующий контекст, чтобы один плавно перетекал в другой - искусно сберегайте логическую нить, точнее - цепочку - звено за звеном - и читатель получит истинное удовольствие не от красивостей стиля, а от красоты логики. Строгая логика всегда выше метафоричности!
Краеугольный камень исследования - методология. Академик В. И. Вернадский писал, что является философским скептиком, т.е. "результаты работ должны быть открыты всем, проверяемы, повторяемы. Методика исследования имеет первостепенное значение и не должна зависеть от вненаучных обстоятельств (религиозной, философской, этнической или политической принадлежности)" [цит. по Яницкий 2013: 166].
Когда пишете статью, думайте, как идею статьи концептуализировать. Для этого существуют многочисленные методы, например, выборочного исследования, контент-анализа, фокус-групп (интервьюирования), тестирования, экспериментальных методов. Можно использовать качественные, описательные методы. Среди них особенно распространены исторический, нормативный, структурно-функциональный, системный, институциональный и другие, позволяющие "встроить" аргументы автора в широкий исторический контекст.
Очень украсит научную статью такой метод исследования, как case studies (изучение "отдельных случаев", конкретных примеров и ситуаций). Этот прием позволит уйти от упреков в приверженности априорным спекуляциям. Case studies должны служить иллюстративными доказательствами верности избранной автором гипотезы. Типология case studies была предложена в 1971 г. Арендом Лейпхартом, который выделил: а) интерпретативное исследование; б) исследование отдельных случаев {кейсов) для проверки и подтверждения теории; в) анализ кейсов для формулирования гипотез; г) разбор отклоняющихся отдельных случаев. Эмпирический анализ каждого "случая" должен быть обязательно вписан в общий контекст научно-исследовательской статьи.
Автор научной статьи может применить такой вид компаративного (сравнительного) анализа, как бинарное сравнение [Доган, Пеласси 1994:176 - 183], позволяющее показать общее и особенное в эволюции, например, двух стран или двух национальных феноменов. При этом обнаруживаются наиболее характерные различия между сравниваемыми странами или феноменами. Могут применяться и другие типы сравнительного исследования, например, региональный анализ (сравниваются два региона) или кросс-темпоральный (сравниваются два различных периода в развитии одной страны).
На стадии концептуализации классическая американская схема исследования предполагает введение переменных для анализа количественных и качественных данных. Подразумевается изменение качества исследуемого феномена, которое можно зафиксировать и в некоторых случаях измерить. При этом выбирается независимая переменная, чтобы определить (или измерить)

8 Купаев М. 2004. Как не надо писать статьи. - RSDN Magazin. No. 6. Доступ: www.rsdn.ru/article/authors/HowNotTowrite.xml (проверено 07.04.2015).
стр. 167

ее влияние на зависимую переменную, связанную с изменениями независимой под действием тех или иных обстоятельств или факторов9. Для разбора функциональных взаимоотношений внутри систем надо найти параметры, общие условия для сравнения различных феноменов.
Анализ с помощью переменных требует более профессионального знакомства с этой методологией. На практике в научной статье надо как минимум определить, что от чего зависит (конечно, взаимосвязано все, но исследователю требуется понять, какие факторы доминируют).
Чтобы было предельно понятно, о чем идет речь, контурно (несколько упрощенно) приведем пример из области политической социологии. В данном случае замеры отношения россиян к США и Японии будут зависимой переменной, а факторы, вызвавшие изменение, будут независимой переменной. Посмотрим на следующую таблицу.
Таблица
Отношение россиян к США и Японии, %
Страны/Отношение/Годы
1995
2001
2007
2011

США

В основном положительное
78
37
37
33

В основном отрицательное
9
39
45
48

Япония

В основном положительное
69
53
60
44

В основном отрицательное
9
16
18
31



Источник: Двадцать лет реформ глазами россиян (опыт многолетних социологических замеров). 2011. - Официальный сайт Института социологии РАН. Доступ: http://www.isras.ru/files/File/Doklad/20years_reform.pdf (проверено 07.04.2015). С. 195.
Как видим, отрицательное отношение к США и Японии выросло в период с 1995 г. по 2011 г. с 9 до 48% (для США) и 31% (для Японии). Что вызвало такое резкое изменение в общественном мнении? В качестве независимой переменной возьмем внешнеполитические факторы и проверим наличие зависимости.
Опросу 2001 г. предшествовали незаконные, варварские бомбардировки Югославии (Сербии) авиацией США и НАТО, что нанесло сильнейший удар по чувствам русского населения, традиционно симпатизировавшего православным братьям-славянам. Сразу последовал взлет негативных оценок с 9 до 39%. В самом начале 2007 г. между США и Россией разгорелся с новой силой конфликт в связи с намерением США разместить в Польше и Чехии элементы системы ПРО, которые, с точки зрения России, непосредственно угрожают ее безопасности.
8 февраля 2007 г. министр обороны США Роберт Гейтс заявил, что "Соединенным Штатам следовало бы быть готовыми к возможному вооруженному конфликту с Россией", а В. В. Путин в Мюнхене 10 февраля 2007 г. обрушился с критикой на американскую внешнюю политику. Российская пресса день за днем в тревожных тонах преподносила эти собы-

9 Бывают еще и вмешивающиеся переменные, влияющие на взаимосвязь зависимой и независимой переменных.
стр. 168

тия. Проведенный после этого опрос 2007 г. закрепил негативное отношение россиян к США (45%). В начале 2011 г. яблоком раздора вновь стали расхождения мнений вокруг системы ЕвроПРО; к тому же раздражение россиян вызвала кампания в прессе по освещению судебных процессов над Виктором Бутом и Константином Ярошенко. Прибавьте к этому эскалацию интенсивности конфликта вокруг Ирана и угрозы США в его адрес, реакцию россиян на пропагандистскую войну вокруг военного конфликта 2008 г. с Грузией, и станет понятен рост негативных оценок США в общественном мнении (до 48%). Было легко предсказать, что принятие конгрессом "акта Магнитского" в 2012 г. вызовет падение симпатий к США. Таким образом, выявление такой зависимости дает новые прогностические возможности.
Теперь посмотрим на отношение россиян к Японии. Судя по данным таблицы, за последние 2 - 3 года в России произошло значительное снижение уровня положительных оценок Японии. "Регулярные демонстративные выступления некоторых японских политиков по поводу территориального спора из-за Курильских островов убавили уровень симпатий к этой стране с 69% до 44%, вто время как уровень антипатий возрос с 19% до 31%"10. В случае с США резкое падение симпатий было вызвано военной операцией против Югославии. Что же произошло между Японией и Россией в 2010 - 2011 г.? Оказывается, нижняя палата японского парламента 11 июня 2010 г. единогласно проголосовала за принятие поправок к закону "Об особых мерах для форсирования решения проблемы Северных территорий", в которых закреплено положение о принадлежности Японии четырех островов. В России это породило естественное возмущение.
Восприятию статьи может существенно помочь изобретение неких колоритных "ярлыков", которые должны пройти сквозь всю статью и облегчать читателю путь в лабиринте аргументов. Американская школа общественных наук славится тем, что в изобилии производит такие "ярлыки", которые затем входят в научный обиход именно благодаря своей афористичности. Вот один характерный пример (case). Весной 1994 г. в Гарварде мне довелось присутствовать на семинаре, когда Роберт Патнэм, директор университетского Центра по международным делам (CFIA - Center for International Affairs), презентовал свое новое исследование. Никто тогда еще не знал, что потом оно обретет мировое признание благодаря яркому термину - "игра в боулинг в одиночку" (bowlingalone). Профессор Патнэм начал с того, что попросил поднять руки тех, кто когда-либо играл в боулинг; поднялся лес рук. Затем он спросил: "А кто из вас состоит или состоял членом ассоциации или клуба игры в боулинг?". Поднялись только две руки седовласых профессоров и - ни одной студенческой или аспирантской руки. Оказалось, что за последние полвека резко обвалилась численность различных низовых (grass-root) неправительственных организаций - ассоциаций учителей и родителей, бой- и герлскаутских организаций, добровольных спортивных обществ и т.д. Патнэм убедительно доказал, что именно такого рода организации - основа демократического устройства, и что оскудение "социального капитала" равнозначно увяданию гражданского общества, принципы которого оказались в глубоком кризисе. Патнэм подкрепляет анализ статистикой: доля американцев, отвечающих, что

10 Двадцать лет реформ глазами россиян (опыт многолетних социологических замеров). 2011. - Официальный сайт Института социологии РАН. Доступ: http://www.isras.ru/files/File/Doklad/20_years_reform.pdf (проверено 07.04.2015). С. 194.
стр. 169

"они доверяют правительству в Вашингтоне 'лишь время от времени', либо не доверяют 'практически никогда', возросла приблизительно с 30% в 1966 г. до 75% в 1992 г." [Putnam 1995: 68]. Потом "игра в боулинг в одиночку" стала заглавием статьи и книги, вошедших в программы подготовки политологов во всех мировых университетах [Putnam 2000]. Если вы сформируете подобный термин-ярлык, который будет подхвачен другими, то ваше имя прогремит в своей сфере и, быть может, за ее пределами. Особенно доказательна статья, если за яркими "ярлыками" стоят жесткие экспериментальные данные.
Выводы в заключении должны быть лаконичными, их не должно быть слишком много: 2 - 3 солидных вывода уже очень хорошо. И совсем не возбраняется сделать всего один вывод, если он весом. Это квинтэссенция статьи. А статья вообще без выводов просто бессмысленна. Некоторые авторы (с этим мне пришлось встретиться в Индии и Японии) делают выводы, порой буквально повторяя отрывки того, что уже сказано во введении и в основной части, и называя это американским стилем. Это заблуждение. Американцы так пишут редко. Гораздо лучше, если умозаключения делаются в виде предельно сжатых тезисов. Если их больше двух, то их можно и пронумеровать. Выводы нельзя уподоблять аннотациям, они выполняют иную функцию. Выводы должны показывать, что получено, а аннотация - что сделано. К каждому выводу автор мог бы добавить слова "я утверждаю, что..."11.
ЯЗЫК И СТИЛЬ
Авторов научных статей, дипломных проектов и диссертаций обычно мучает вопрос: как писать о себе - "я", "мы" или от третьего лица - "автор"? От какого же лица писать? Пожалуй, известный ученый, мэтр, должен предпочесть писать "я" - это особая привилегия. Типичный недочет статей молодых авторов - навязчивое использование форм "я рассмотрел", "мы сделали вывод", "автор установил". Подумайте: если самоустраниться с переднего плана, то исследование будет выглядеть гораздо объективнее, менее зависимым от субъективного "я". Поэтому стоит предпочесть безличные конструкции. Лучше писать: "в статье рассмотрено", "целесообразно проанализировать", "в данном разделе предлагается", "было установлено", "исследование показало, что..." и т.п.
Кроме того, следует определиться, писать ли яркую журналистскую статью или излагать мысли в традиционном научном стиле, который должен быть несколько отстраненным от личных оценок, т.е. делать текст подчеркнуто логичным, последовательным, непротиворечивым. Это не значит, что он должен быть нарочито усложненным. Отнюдь нет, текст должен быть максимально простым и доходчивым. Наукообразие же чаще всего скрывает недостатки мышления, подменяя отсутствие отчетливых посылок и аргументации спутанными и громоздкими формулировками. Что может сказать начинающему ученому такая громоздкая формулировка, как "деструкция ценностно-смыслового ядра менталитета, способная дать толчок цепной реакции в виде аномии, ценностно-нормативного вакуума и роста ретритизма"? [Чугров 2007]. Следовало бы избегать подобного нанизывания терминов. Но это вовсе не означает, что от терминов надо отказаться. Конечно, можно заменить термины сходными по содержанию исконно русскими словами: соответственно,

11 Джуринский К. Как написать научную статью? - Официальный сайт журнала "Силовая электроника ". Доступ: www.power-e.ru/pdf/article_write.pdf (проверено 07.04.2015).
стр. 170

деструкция - "разрушение", аномия - "разложение", ретритизм - "отказ, отступление, уход на покой". Некоторые умники предлагают заменить "менталитет" посконным "умостроем". Приведет ли это к обретению смысла? Едва ли. Но будет очень странно. В одном из изданий Пушкина конца XIX в., в комментарии редактора или издателя к стихотворению "Бахчисарайский фонтан", говорится, что Пушкин очень ратовал за чистоту русского языка, но при этом никогда не назвал бы фонтан - водометом, а бильярд - шарокатом.
Можно сделать такой вывод: ни в коем случае не следует злоупотреблять иноязычными терминами. Но еще менее желательно засорять текст, заменяя каждый термин абракадаброй из славянских корней: "умострой" трудно назвать словом из лексикона ("словника") великого и могучего. Выход простой - если хотите быть понятыми всеми, как альтернативу указывайте в скобках англоязычный термин. В некоторых случаях они не совпадают: например, Карибский кризис 1962 г. в англоязычной литературе именуют Кубинским ракетным кризисом (Cuban Missile Crisis). В любом случае старайтесь, чтобы термины, определяющие понятия, были удобопонятными и точными. Желательно избежать погружения в потаенный слой неясных образов, двусмысленностей, намеков, игры слов. Это любимое поле эссеистов, литераторов, а не ученых (бывают, правда, счастливые исключения, когда ученым по плечу метафорический язык, но с метафорами в научном тексте следует быть предельно осторожными).
Не улучшает статью избыточное использование возвратных глаголов и назойливое употребление пассивного залога, которым грешит большинство начинающих ученых, считая, что это добавляет тексту научности.
Очень многие неофиты по любому поводу ссылаются на Википедию, считая ее универсальной энциклопедией. Не стоит этого делать. Wikipedia (wiki = what I know is) - это спонтанно собранная энциклопедия, многие статьи которой в высшей степени субъективны и отражают мнение только их авторов, отличающихся политическими и клановыми пристрастиями, но порой не обладающих достаточными знаниями. Любой неискушенный ученый может попасть в ловушку политической или групповой ангажированности. Но, безусловно, не возбраняется критически анализировать дефиниции Википедии. Это можно даже считать выигрышным приемом, поскольку наличие критики делает статью более полемичной и убедительной.
Не следует злоупотреблять аббревиатурами - хотя они и экономят много драгоценного места. Но редакторы знают, как странно выглядит текст, перегруженный сокращениями. И не забывайте в случаях первого употребления сложного термина из 2 - 4 слов в скобках обязательно указать сокращенный вариант. Если термин используется в статье всего два-три раза, то не обязательно употреблять аббревиатуру.
Термин должен быть однозначно понимаемым. Для этого необходимо:
- не употреблять слова, имеющие более одного значения, не определив, в каком из значений оно будет использовано;
- не применять одного слова в двух значениях и различных слов в одном значении;
-использовать только абсолютно недвусмысленные и удобопонятные термины.
Как-то довелось редактировать статью по гендерной проблеме, в которой в каждой строчке повторялось слово "женщины". Пришлось из лучших побуждений в большинстве случаев заменить его на "представительницы
стр. 171

прекрасного (или слабого) пола". Получилось довольно смешно. Не стоит в научной статье слишком буквально выполнять золотое правило журналистики - избегать навязчивого повтора слов. Лучше предпочесть точность терминологии, поскольку вы пишете не очерк и не художественное произведение.
Отнеситесь с особым вниманием к оформлению статьи. Следует помнить, что сплошной текст порой читать тяжело. Очень полезно разбить его на отдельные секции (главки, параграфы) с помощью подзаголовков. Существенно облегчают чтение научной статьи таблицы, рисунки и графики. Но они должны восприниматься как самостоятельные элементы статьи, и потому желательно сопровождать их нумерацией (раздельно таблицы и рисунки), отдельными заголовками и указанием на источник (не в сноске, а сразу под таблицей или рисунком)12. Весь научный аппарат должен быть оформлен предельно тщательно, если вы отдаете статью в журнал, входящий в международные информационные системы, скажем, Scopus или Web of Science. В этом случае надо заранее изучить правила оформления13. Очень полезно проштудировать правила для авторов, если приготовили статью для конкретного журнала; для начала полистайте это издание, чтобы понимать, о чем идет речь. Особенно обидно, если вам будет отказано без рецензирования материала, если редактору покажется, что вы не совсем уяснили, зачем и куда подаете рукопись. Надо знать, что многие рукописи отклоняются только потому, что они не соответствуют требованиям оформления журнала. Такие работы даже не рассматриваются14. И еще очень важно: не направляйте рукопись в несколько журналов одновременно. Так можно похоронить репутацию.
Если вы посылаете рукопись в рецензируемый научный журнал (к их числу относится и "Полис. Политические исследования") нужно подготовить файл .doc (.docx) со следующей информацией на русском и английском языках:
- название работы;
- полные имена авторов;
- email каждого из авторов, а также его аффиляция;
- аннотация и ее перевод на английский язык;
- ключевые слова на обоих языках.
Чтобы подать работу в международные научные базы данных, надо приложить еще pdf-версию работы и JEL Codes15, а также указать количество страниц в pdf-версии.
Есть множество приемов облегчить рецензенту и читателю восприятие текста. Не пренебрегайте этим. При оформлении выгодно выделять шрифтам ключевые для понимания статьи понятия и определения. Это позволяет скользить взглядом по тексту статьи, глаз невольно обращает внимание на самое главное.

12 Порядок работы с научной литературой и поиск источников информации. Доступ: http://xreferat. ru/71/3984-1-poryadok-raboty-s-nauchnoiy-literaturoiy-i-poisk-istochnikov-informacii.html (проверено 07.04.2015).
13 См. Оформление статьи. - Официальный сайт журнала "Полис. Политические исследования ". Доступ: http://www.politstudies.ru/form-article.html (проверено 07.04.2015).
14 A Guide to Getting Published. 2014. - Emerald Group Publishing official site. URL: http://www.emeraldgrouppublishing.com/authors/workshops/GGP2014.pdf (accessed 07.04.2015).
15 См. JEL Classification System / EconLit Subject Descriptors. URL: https://www.aeaweb.org/econlit/jelCodes.php?view=jel (accessed 07.04.2015).
стр. 172

Этот "текст в тексте" выполняет функцию конспекта или аннотации. Особенно это важно в "близких родственниках" научной статьи, в курсовой или дипломной работа, не говоря уж о диссертациях. Во введении, например, можно выделить такие обязательные слова, как "цель", "задачи работы", "предмет", "методология", "новизна", "актуальность" и т.п. Для выделения отдельных слов следует использовать курсив. Он воспринимается читателем "мягче", чем "жирный" шрифт. Дизайнер и типограф Артемий Лебедев считает, что полужирный тоже подходит для выделения слов в тексте, но у него есть особенность - жирное слово видно на полосе еще до того, как читатель дошел до выделенного места. При чтении же с экрана курсив практически не различим: здесь как раз лучше использовать жирный шрифт. Эксперты по оформлению категорически не советуют использовать подчеркивание (так, как здесь, делать не надо!). Прием пришел к нам из эпохи пишущих машинок, когда выразительных средств было мало [Григорьева, Ситдиков 2013: 151].
Надлежит особое внимание уделить грамотному оформлению постраничных или концевых сносок: они должны быть достаточно информативными. Например, всегда лучше привести ссылку на конкретную статью в Интернете с ее заголовком и именем автора, чем указать только имя сайта, а еще правильнее указать и дату обращения к источнику. Но сноски на интернет-источники не должны быть трехэтажными, лучше их разумно сокращать. Корректное оформление необходимо для библиографических ссылок и индексов цитирования, а от них зависит рейтинг каждого потенциального автора. Для правильного цитирования пользуйтесь открытыми репозитариями РИНЦ, SSRN, RePEc, а также EndNote, Mendeley, Zotero...
Конечно, подготовка научной статьи для электронного издания - это отдельная большая тема. Главным источником информации для ученых постепенно становится Интернет. Впрочем, "несмотря на это более или менее очевидное для всех наблюдение, львиная доля научных результатов до сих пор продолжает публиковаться исключительно в традиционных 'бумажных' изданиях, не доходя до широкого читателя, безуспешно надеющегося получать из Интернета интересующие его свежие сведения. Ученые по старинке несут свои статьи 'бумажному' издателю, не замечая того, что он все явственнее приобретает черты паразита, эксплуатирующего их рефлекторные потребности, предлагая вместо реальной общедоступной публикации некий суррогат, создающий лишь иллюзию исполненного долга перед своими собратьями по цеху"16. Оставим на совести ученого-электронщика сентенцию о "паразите", но отрицать значение сетей бессмысленно, и молодым авторам надо уметь учитывать специфику сетевых изданий.
Журнал "Полис. Политические исследования" знакомит читателя с важнейшими приемами, которые помогут качественно подготовить текстовый материал к публикации в электронном виде [там же]. Более детальную информацию на эту тему можно найти в цикле статей "Отличие электронного издания от печатного", наглядно демонстрирующем преимущества электронного формата17.

16 Горбунов-Посадов М. М. 2007. Интернет-активность как обязанность ученого. - Официальный сайт Института прикладной математики им. М. В. Келдыша Российской академии наук. Доступ: http://www.keldysh.ru/gorbunov/duty.htm (проверено 07.04. 2015).
17 Заочный семинар "Отличие электронного издания от печатного". 2013. - Официальный сайт Института социологии РАН. Доступ: http://www.isras.ru/index.php?page_id=1785 (проверено 07.04.2015).
стр. 173

Кстати, /Т-технологии фантастически ускорили работу над потенциальными публикациями. Но, к сожалению, "безотказная техника" безотказна до тех пор, пока не откажет. При подготовке рукописи каждый, пожалуй, сталкивался с типичными цифровыми ляпсусами, превращающими текст в абракадабру. Помните, что компьютерная проверка правописания также далеко не всегда работает идеально18.
Наконец, не считайте, что редактор не способен оценить вашу гениальную рукопись и хочет своим вторжением лишь подпортить ее. Ваша работа, как правило, станет заметно стройнее и логичнее благодаря вмешательству научных редакторов, рецензентов, текст-редакторов и корректоров. Постарайтесь максимально ценить нелегкий редакторский труд.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ. ИСКУССТВО СОКРАЩАТЬ
Когда закончите писать статью, перечитайте ее и попытайтесь сократить хотя бы немного. (Вычитывать лучше не на экране, а в распечатанном виде: гораздо заметнее огрехи.) Вспомните слова А. П. Чехова "Искусство писать - это искусство сокращать". А. М. Горький призывал писать так, чтобы "словам было тесно, а мыслям - просторно ". При этом вспомните еще и то, что слишком длинные предложения - враг внятности. Даже длинные слова хуже усваиваются сознанием, чем короткие. Пишите короче - будет яснее. Есть ряд слов, которые засоряют текст, хотя и делают его более наукообразным. Например, глагол "осуществлять" надо употреблять по возможности реже. Вместо "осуществить исследование" пишите "исследовать", вместо "осуществить перестановку" надо писать "переставить". Это слово употребляют столь часто, что вычеркивание его при вычитке в средней статье может сэкономить полстраницы текста. Милые вашему сердцу детали лучше переносить в сноски, чтобы не жертвовать логикой и стройностью изложения.
Помните, что "работа заканчивается не тогда, когда в статью уже нечего добавить, а когда из нее уже нельзя ничего выбросить"19. Чем длиннее статья, тем тяжелее она читается. Но, отсекая все лишнее, не выплесните ребенка; читатель должен иметь возможность следовать всем поворотам вашей мысли, чтобы при необходимости можно было повторить ваш путь, не потеряться в лакунах и избежать ловушек авторской пристрастности.
Так что же такое научная статья? Если вернуться к заголовку, ответим утвердительно: это плод и творчества, и владения ремеслом, и озарения. Но прежде всего это большой труд - не только над конкретным текстом, но и в течение многих лет - над постижением профессии. Многим близки строки А. А. Ахматовой: "Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда". В строчке можно без ущерба для смысла заменить "стихи" на "статьи". Научное исследование - это страда медоносной пчелы, несладкий труд по разборке завалов, мешанины бессчетных и порой скучных цифр, цитат, графиков, аргументов и т.д. Попытаться втиснуть их все в статью - значит гарантированно погубить ее. Критически оценив гору информационного "мусора", немалую часть аргументов и фактов приходится отбраковывать,

18 A Guide to Getting Published. 2014. - Emerald Group Publishing official site. URL: http://www.emeraldgrouppublishing.com/authors/workshops/GGP2014.pdf (accessed 07.04.2015).
19 Джуринский К. Как написать научную статью? - Официальный сайт журнала "Силовая электроника". Доступ: www.power-e.ru/pdf/article_write.pdf (проверено 07.04.2015).
стр. 174

отбрасывать. Но, невзирая на все старания, их остается целая уйма. Тем не менее венчать эту структурированную "кучу" должен чудесный "цветок" - красивый вывод, новое обобщение, нечто оригинальное, экзотическое, ранее неведомое науке. Успехов!
Гаджиев К. С. 2001. Политология: Учебник для высших учебных заведений. - М.: Логос. 488 с.
Григорьева Е. И. Ситдиков И. М. 2013. Как правильно оформить электронное научное издание. - Полис. Политические исследования. N 3. С. 65 - 78.
Доган М., Пеласси Д. 1994. Сравнительная политическая социология. М: РИЦ ИСПИ РАН. 272 с.
Иногути Т. 2012. Политическая теория. - Полис. Политические исследования. N 3. С. 123 - 140.
Коллингвуд Р. Дж. 1980. Идея истории. М.: Наука. 491 с.
Кравченко С. А. 2013. Социологический толковый русско-английский словарь. М.: МГИМО-Университет. 914 с.
Неклесса А. И. 2013. Непрерывный плебисцит. Генетика гражданского общества. - Полис. Политические исследования. N 2. С. 24 - 39.
Хюбнер К. 1996. Истина мифа. М.: Республика. 448 с.
Чугров С. В. 2007. Понятие внешнеполитического менталитета и методология его изучения. - Полис. Политические исследования. N 4. С. 46 - 65.
Чугров С. В. 2015. Как написать научную статью. - Жанры, журналисты, творчество. Учебное пособие (под. ред. Н. В. Шевцова). М.: МГИМО-Университет. С. 37 - 54.
Яницкий О. Н. 2013. В. И. Вернадский: политик, историк, общественный деятель. - Полис. Политические исследования. N 2. С. 165 - 172.
Putnam R.D. 1995. Bowling Alone: America's Declining Social Capital. - Journal of Democracy. Vol. 6. No. 1. P. 65 - 78.
Putnam R.D. 2000. Bowling Alone: The Collapse and Revival of American Community. N.Y.: Simon & Schuster. 240 p.
Sakwa R. 2009. The Quality of Freedom. Khodorkovsky, Putin, and the Yukos Affair. Oxford: Oxford University Press. 426 p.
DOI. 10.17976/jpps/2015.03.U
SCIENTIFIC ARTICLE: A FRUIT OF CREATIVE ART, CRAFT, OR REVELATION?
S.V. Chugrov1
1 Moscow State Institute of International Relations (University), MFA Russia. Moscow, Russia
CHUGROV Sergey Vladislavovich, Dr. Sci. (Soc.), Professor, Moscow State Institute of International Relations (University), MFA Russia, Editor-in-Chief, "Polis. Political Studies" journal. Email: new-[email protected]
Received: 16.06.2014. Accepted: 02.16.2015
Abstract. This review is a journal version of a chapter in the monograph "Genres, Journalists, Creativity" (ed. by Dr. Nikita Shevtsov), Head of the Department of International Journalism, Moscow State Institute of International Relations (University) of the MFA of Russia. A limited amount of copies of the book has been just issued by the MGIMO-University Publishing House. Recommendations that contain this article are addressed largely to graduate students and beginners. Didactic explanation of some facts is addressed to those who "try their wings", and is definitely not for experienced scholars and the most respected masters. Authors of academic articles can apply different methods of academic investigation,
стр. 175

for example, such kind of comparative analysis as binary comparison, which allows uncovering general and specific traits in evolution, for example, of two countries or two national phenomena. One can make use of other types of comparative studies, such as regional analysis (to compare two regions) or cross-temporal analysis (to compare two different periods in the development of one country). At the stage of conceptualization, standard research design involves determining variables for analysis of quantitative and qualitative data. In any case, while proving or disproving a hypothesis one should provide the extension of knowledge and he/she should have a clear idea of what is the end of the research. If findings contradict conventional wisdom, it is necessary to clarify the reasons for this. Appropriate academic style, which is determined by traditions and codes of research, is analyzed here in detail. Particular attention the researchers should pay to their conclusions, which cannot be equated to abstracts. Conclusions and abstracts obtain different functions. Conclusions must demonstrate what the scholar has received as an output, and the abstract should demonstrate what the author of an academic article has invested as his/ her input.
Keywords: scholarly article; research; academic journal; methodology; variables; language; style.
References
Chugrov S.V. Kak napisat' nauchnuyu stat'yu [How to Write a Research Paper]. - Zhanry, zhurnalisty i tvorchestvo. Uchebnik (pod. red. N. V. Shevtsova) [Genres, Journalists, and Creativity. Textbook (ed. by N.V. Shevtsov). Moscow: MGIMO-University. 2015. P. 37 - 54. (In Russ.)
Chugrov S.V. The Notion of Foreign Policy Mentality and Methodology of its Study. - Polls. Political Studies. 2007. No. 4. P. 46 - 65. (In Russ.)
Collingwood R.G. The Idea of History (Russ. ed.: Collingwood R.G. Ideya istorii. Mosow: Nauka. 1980. 491 p.).
Dogan M., Pelassy D. How to Compare Nations: Strategies in Comparative Politics (Russ. ed.: Dogan M., Pelassy D. Sravnitel'naya politicheskaya sotsiologiya. Moscow: RITs ISPI RAN. 1994. 272 p.).
Gadzhiev K.S. Politologiya: Uchebnik dlya vysshikh uchebnykh zavedenii [Political Science: Textbook for Higher Educational Institutions]. Moscow: Logos. 2001. 488 p. (In Russ.)
Grigoryeva Ye.I., Sitdikov I.M. How to Draw up Correctly an Electronic Publication. - Polis. Political Studies. 2013. No. 3. P. 149 - 154. (In Russ.)
Hubner K. Die Wahrheit des Mythos (Russ. ed.: Hiibner K. Istina mifa. Moscow: Respublika. 1996. 448 p.).
Inoguchi T. Political Theory. - Polis. Political Studies. 2012. No. 3. P. 123 - 140. (In Russ.)
Kravchenko S.A. Sotsiologicheskii tolkovyi russko-angliiskii slovar' [Sociological Explanatory Russian-English Dictionary]. Moscow: MGIMO-University. 2013. 914 p. (In Russ.)
Neklessa A.I. Ongoing Plebiscite. Genetics of Civil Society. - Polis. Political Studies. 2013. No. 2. P. 24 - 39. (In Russ.)
Putnam R.D. BowlingAlone: America's Declining Social Capital. - Journal of Democracy. 1995.Vol. 6. No. 1. P. 65 - 78.
Putnam R.D. Bowling Alone: The Collapse and Revival of American Community. N.Y.: Simon& Schuster. 2000. 240 p.
Sakwa R. The Quality of Freedom. Khodorkovsky, Putin, and the Yukos Affair. Oxford: Oxford University Press. 2009. 426 p.
Yanitzky O.N. V.I. Vernadsky. Politician, Historian, Public Figure. - Polis. Political Studies. 2013. No. 2. P. 165 - 172. (In Russ.)
стр. 176







Заглавие статьи
ТРЕТИЙ ФОРУМ "БЕРДЯЕВСКИЕ ЧТЕНИЯ"-2015 В КАЛИНИНГРАДЕ

Источник
ПОЛИС. Политические исследования,  № 3, 2015, C. 177

Рубрика
Научная жизнь

Место издания
Москва, Российская Федерация

Объем
3.3 Kbytes

Количество слов
334




ТРЕТИЙ ФОРУМ "БЕРДЯЕВСКИЕ ЧТЕНИЯ"-2015 В КАЛИНИНГРАДЕ
16 - 18 апреля 2015 г. в Калининграде под эгидой Фонда ИСЭПИ прошел очередной, третий форум "Бердяевские чтения" под названием "Россия и Европа: диалог о ценностях в пространстве цивилизации". Повестка Форума была выстроена вокруг традиционных для истории и культуры вопросов. Что есть Россия и Европа друг для друга? Кто мы - две культуры на пространстве единой цивилизации или две цивилизации, рожденные от единого ценностного начала? Где начинается и где заканчивается Европа как единое культурное пространство?
По словам Председателя совета директоров Фонда ИСЭПИ Дмитрия Бадовского, третий Форум "Бердяевские чтения" был посвящен трудным вопросам и возможностям российско-европейского историко-философского диалога и культурно-политического взаимодействия в сложном и быстроменяющемся современном мире", а его проведение в Калининграде, на площадке Балтийского федерального Университета имени Иммануила Канта - абсолютно логично и неслучайно, поскольку именно Калининград воплощает в себе символику смыслов диалога России и Европы в культурном пространстве и историческом времени. Постоянное сотворение мира и взаимопонимания, - подчеркнул Бадовский, - становится сегодня самой главной и самой достойной задачей для ученых, политиков, общественных деятелей, а эпиграфом третьего Форума "Бердяевские чтения", по его мнению, могли бы стать известные слова Иммануила Канта о том, что "сотворение мира есть дело не мгновения, а вечности".
Форум "Бердяевские чтения" в Калининграде впервые обрел международный формат. Участие в его работе приняли около 50 видных российских и зарубежных ученых, представителей философской и общественно-политической мысли, политологов, в том числе Андрей Павлович Клемешев, ректор Балтийского федерального университета им. И. Канта; Оксана Викторовна Гаман-Голутвина, зав. кафедрой сравнительной политологии МГИМО (У) МИД России, Президент Российской Ассоциации политической науки; Леонид Григорьевич Ионии, профессор факультета экономических наук НИУ ВШЭ; Федор Александрович Лукьянов, главный редактор журнала "Россия в глобальной политике"; Алексей Павлович Козырев, зам. декана философского факультета МГУ им. М. В. Ломоносова; Борис Игоревич Макаренко, председатель Правления Фонда "Центр политических технологий"; Armand Clesse, директор Люксембургского института европейских и международных исследований; Andrei Ratchinski, профессор Французского Национального института восточных языков и цивилизаций.
Журнал "Полис" планирует в одном из ближайших номеров опубликовать аналитический отчет, в котором будет отражена вся палитра мнений, высказанных на Форуме.
стр. 177






Заглавие статьи
РУССКАЯ ВЛАСТЬ И БЮРОКРАТИЧЕСКОЕ ГОСУДАРСТВО ПО В. П. МАКАРЕНКО

Автор(ы)
Л. Н. Тимофеева

Источник
ПОЛИС. Политические исследования,  № 3, 2015, C. 178-184

Рубрика
Размышляя над прочитанным

Место издания
Москва, Российская Федерация

Объем
26.2 Kbytes

Количество слов
3423




РУССКАЯ ВЛАСТЬ И БЮРОКРАТИЧЕСКОЕ ГОСУДАРСТВО ПО В. П. МАКАРЕНКО
Автор: Л. Н. Тимофеева
DOI: 10.17976/jpps/2015.03.12
ТИМОФЕЕВА Лидия Николаевна, доктор политических наук, профессор, зам. зав. кафедрой политологии и политического управления РАНХиГС. Для связи с автором: [email protected]
Статья поступила в редакцию: 02.02.2015. Принята к печати:16.02.2015
Аннотация. Рецензируемая монография (Макаренко В. П. Русская власть и бюрократическое государство, часть Г. монография. Ростов-на-Дону. Изд-во МарТ. 2013. 652 с.) посвящена применению разработанной автором теории бюрократии для анализа связи между "русской властью" и бюрократическим государством, группами интересов и правительством современной России. Критический взгляд автора на методы, используемые российскими и зарубежными учеными при анализе русской истории, российского государства, "русской власти" и ее бюрократии, позволяет заглянуть в суть этих явлений. В России власть-собственность не позволяет выразить общие интересы населения страны. Преобладают корпоративные и клиентельные отношения групп интересов с госаппаратом. Автор рассуждает о том, почему возникли эти проблемы, как они рассматриваются и разрешаются современной политической наукой и практикой.
Ключевые слова: В. П. Макаренко; Россия; "русская власть"; бюрократия; оппозиция; критика.
Прошло уже четверть века после возвращения в университеты России политической науки, первые ростки которой появились еще во времена Пушкина и Лермонтова. Все чаще мы задаем себе вопрос: что нового привнесла российская политология в исследование теории и практики политики? И, конечно, на ум приходят имена отечественных обществоведов 1920-х, 1930-х, 1940-х годов рождения, которые немало сделали для понимания марксистко-ленинского анализа течения политической мысли, единственно принятого в свое время советскими идеологами. Впрочем, ими не были забыты и другие направления, актуализированные, правда, в превращенной форме - в форме критики буржуазной науки. Как бы то ни было, именно отечественные обществоведы после "прорыва умственных плотин" открыли нам и "другую сторону Луны" - постмарксистские и немарксистские течения политической мысли. Но самое главное, они сумели проложить первые лаги в изучение новейшей российской и мировой политики. Нам еще предстоит воздать им должное и расставить маркеры их вклада в развитие русского обществоведения. И надо сказать, что российское политологическое сообщество в лице РАПН и АПН немало в этом преуспело. В 1997 г. по инициативе Академии политической науки вышла "Антология мировой политической мысли" в пяти томах, где третий и четвертый тома посвящены России X-XX вв. В 2008 г. Российская ассоциация политической науки выпустила пятитомную антологию "Российская политическая наука", содержащую труды отечественных исследователей с XIX по начало XXI в. Конечно, предстоит сделать еще больше. Размышление над прочитанной монографией В. П. Макаренко "Русская власть и бюрократическое государство" [Макаренко 2013] - лишь шаг на этом пути.
Монография состоит из трех частей: "Метод анализа", "Бюрократия и власть" и "Демократические пропозиции" (15 глав). Она представляет собой квинтэссенцию многочисленных трудов автора, написанных на протя-
стр. 178

жении 1990 - 2010-х годов. Интересно, что предисловие практически является заключением его многолетних изысканий, описанных в книге. Но выводы настолько любопытные, что хочется прочитать всю книгу, чтобы выяснить, как ученый выстроил систему доказательств, как пришел к ним. Автор книги претендует на определенное место в отечественном синклите оригинальных политических мыслителей. Рассмотрим, есть ли для этого основания.
* * *
Откровенно говоря, все мы соскучились по качественной и талантливой критике. Нам нужны новые Белинские, Добролюбовы, Писаревы, Чернышевские в политологии, которые в свое время магическим скальпелем вскрыли застой в российском самосознании и тем самым вызвали существенные перемены в русской жизни.
Виктор Павлович Макаренко, безусловно, относится к "компании критиков". О ее существе так пишет Марк Уолцер, автор книги с тем же названием: "критика - это, по сути, работа, ведущаяся 'изнутри' мужчинами и женщинами, приверженными этому обществу, но подвергающими сомнению его политику и практику" [Уолцер 1999: 11]. Ее отсутствие отрицательно сказалось на российской политологии, считает Макаренко. Критика есть необходимое условие интеллектуальных инноваций, ведь самые важные политические идеи всегда формировались теми, кто находился в оппозиции к статус-кво. Отсюда бесконечное возвращение наших коллег к парадигме "модернизации-либерализаци-и-демократизации-глобализации". Большинство российских политологов используют третьесортный умственный материал советологии и постсоветологии, неспособны освободиться от злобы дня, выработать и сохранить дистанцию, нужную для критической рефлексии [Политическая теория... 2006:65 - 67].
Критический метод - ведущий в монографии Макаренко. Он зиждется на скрупулезном историко-аналитическом анализе фактов и отличается яркой и меткой, бьющей наотмашь метафоричностью. Чего стоит его концепт "сжирубешенство", который произволен, как он сам пишет, от русской пословицы "С жиру бесятся" для описания прошлого, настоящего и будущего политической бюрократии (с. 19). Или отношение к СМИ, которые иначе как "СМО - средства массового оглупления" он вслед за А. Бовиным не именует (с. 51). Возможно, кто-то назовет Макаренко идеологом современного нигилизма. Чем не базаровское "всеотрицание": "Рафаэль гроша медного не стоит", "Пушкин - это ерунда". Между тем, как известно, и А. С. Грибоедов, и И. А. Крылов, и М. Е. Салтыков-Щедрин, так едко высмеявшие чиновничью дурь и низкопоклонство, тоже принадлежали к разряду государственных служащих, имеющих прямое отношение и к журналистике. Но, как обозначил историческую роль нигилизма русский философ и критик Н. Н. Страхов, "он имеет значение протеста, не всегда справедливого, но полезного уже тем, что, с одной стороны, воздерживает от примирения со многою ложью и пошлостью, а с другой - нападками на истину вызывает ее приверженцев на более разумную, строгую, критическую ее проверку и защиту" [Страхов 1890: 78]. Сам Макаренко в своей книге объясняет это тем, что метафоры играют важную роль в российском научном познании, поскольку аналитическая традиция не сложилась в интеллектуальной культуре России ни до, ни после 1917 г. Возможно, потому, что Россию одновременно толкают и рвут на части глубинные психологические и культурные силы, которые проявляются на острых поворотах истории [см. Биллингтон 2001; 2005].
стр. 179

За резко отрицательными суждениями о государстве и власти кто-то может увидеть в В. П. Макаренко, как когда-то заметил П. Б. Струве, сущностную особенность русской интеллигенции, для которой характерно "особое отношение к государству в его идее и его реальном воплощении": "идейной формой русской интеллигенции является ее отщепенство, ее отчуждение от государства и враждебность к нему" [Струве 1909:131]. Возможно, даже возложит ответственность на него и "ему подобных" за разрушение Российской империи, Советского Союза, и, не дай Бог, постсоветской России. Критик В. Г. Бондаренко, к примеру, прямо назвал современную интеллигенцию виновницей жесточайшего кризиса русской нации, отсутствия национального самосознания в народе и национальной объединяющей идеи. По его представлениям, интеллигенция в России не является элитой, совестью нации, она продажна, низкопоклонствует перед Западом и не самостоятельна в своих мыслях и поступках [Бондаренко 1995].
Конечно, если надо свалить на кого-то вину за провалы российской политики, лучшей мишени, чем критически настроенные интеллектуалы, не найдешь. Но по отношению к В. П. Макаренко это будет не только несправедливым, но и поверхностным суждением о его научном творчестве и жизни. Лучше понять его позицию поможет биографический метод анализа, который применяют многие исследователи при изучении научного наследия авторов.
Виктор Макаренко - из семьи малоимущих железнодорожников, немало потрудившихся и пострадавших в своей жизни. Он родился 1 апреля 1944 г. на перегоне между Нежином и Черниговом, когда его мать возвращалась в Хмельницкую область из эвакуации, где затем продолжила каторжный труд на дороге за гроши. Отец за письма в " Правду" о неправильных расценках за труд был исключен из партии. Строгие и бескомпромиссные взгляды родителей на жизнь, его собственная наблюдательность позволили сформулировать главную жизненную проблему: как не стать холуем и не превратиться в лакея? Отсюда окрепшее со временем решение о выборе профессии: философия дает наибольшую степень интеллектуальной свободы (с. 625). Но рано проявившаяся страсть к учебе, знаниям, размышлениям должна была сочетаться с тяжелой работой грузчиком, шлифовщиком, наладчиком, службой в Советской армии. (Может быть отсюда его стиль - без вуали академичности, насыщенный народной лексикой "правды-матки".)
Макаренко окончил среднюю школу рабочей молодежи, досрочно - вечернее отделение философского факультета, затем аспирантуру одного из известных вузов страны - Ростовского государственного университета, которому в 2015 г. исполняется сто лет и в котором в свое время учился будущий диссидент А. И. Солженицын. Вуз был образован во время Первой мировой войны из эвакуированного из Польши при наступлении немцев Варшавского университета, открытого еще Александром I в 1817 г. Неслучайно потом один из плодотворных периодов жизни Макаренко был связан со стажировкой в Институте философии и социологии Польской академии наук и работой приглашенным профессором университета им. М. Склодовской-Кюри в Люблине и Ягеллонского университета в Кракове. Именно этому периоду его жизни мы обязаны переводом трудов польских политологов, одними из первых среди стран Восточного блока институализировавших политическую науку, например, книги "Элементы теории политики" (1991 г.). Затем были и другие переводы: А. Гжегорчика "Жизнь как вызов: введение в рационалистическую философию" (2000 г.) и Т. Абеля "Социология: основы теории" (2003 г.). На его счету две докторские диссертации - по философии и политологии, защищенные в Институте философии РАН в Москве и в Санкт-Петербургском государственном университете. Все они касаются, так или иначе, исследования "русской власти", бюрократии, оппозиции, отчуждения.
стр. 180

Его критический метод связан с разрушением всяческих стереотипов, в том числе советских и американских, их "тефлоновых" идеологий, которые он называет "хуторскими". Показателен в этом плане сюжет, который он воспроизводит из книги Д. Хеллера "Поправка - 22", где летчик-американец после изгнания фашистов из Италии спорит со стариком-итальянцем. Первый доказывает, что Америка самая могущественная, непобедимая и процветающая страна в мире, и потому США будут жить вечно. Старик же утверждает, что это ничего не значит. Италия обычно войны проигрывала, но всегда жила припеваючи. Франция же побеждала, но всегда барахталась в кризисах. Земля от взрыва Солнца погибнет через 25 млн. лет, а жабы живут на Земле уже 500 млн. лет. До жаб Америке со всем ее могуществом и непобедимой армией не дотянуть... Потом старик, руководствуясь практической философией, вспоминает, как бросал эдельвейсы новым победителям, приходящим в Италию - то Муссолини, то антифашистам, то германским войскам, то американцам, которые прогнали немцев. При этом черенком цветка выбил глаз сначала немецкому обер-лейтенанту, а потом американскому майору. И тут Макаренко задает неожиданный вопрос: кого вчера в СССР и сегодня в России было больше: летчиков или самородных мудрецов? И кому должны выбить глаз мудрецы - своим или чужим оккупантам? Такой статистики он не припомнит, но приводит в качестве довода тот факт, что в начале XX в. в мире было чуть больше 60 стран, а в конце - уже около 240. Америка чрезвычайно укрепилась, и те страны, которые ориентируются на США, стремятся, как и они, придать своей истории и культуре как можно большее значение, даже если это не соответствует действительности. Похоже, тоже претендуют, как и Америка, на долголетие рода жаб. Между тем все происходящее в других странах не менее интересно, чем на собственном "хуторе" под названием "страна" или "государство" (с. 53).
Затем автор переходит к мысли о том, что "хуторской взгляд" на вещи давно продвигается через телевидение - это происходило в СССР, продолжается и сегодня. Телезритель лишен права смотреть туда, куда он хочет. Политические мероприятия превратились в организованные экскурсии под руководством телекамеры. Комментаторы приобрели власть над политическим опытом граждан. Но глупость интернациональна. Так, Пьер Бурдье описал телевидение как средство символического насилия, современное телекладбище, где действует невидимая цензура, обусловленная коррумпированностью отдельных журналистов; структурной коррупцией всего телевидения на уровне конкурентной борьбы за рынок, склонностью журналистов к политическому конформизму; потерей независимости участниками передачи, сюжет разговора которых определяют другие. Но ведь и Российская империя, а затем СССР, как и Америка, хотели господствовать в Европе и в мире на протяжении большей части своей истории, занимались аналогичной массовой пропагандой. Значит, тоже претендовали на "долголетие рода жаб"?
Таких вопросов, ставящих порой в тупик, философ задает себе и нам немало. Не имею возможности цитировать дальше - книгу нужно читать. Но уже понятно, что у Макаренко-критика парадоксальный склад ума и круговая логика размышления. За этим сложно, но интересно следить. Он не за "красных" и не за "белых",