Дон+7-9+(2018)


Чтобы посмотреть этот PDF файл с форматированием и разметкой, скачайте его и откройте на своем компьютере.
îðäåíà Äðóæáû íàðîäîâ
ëèòåðàòóðíî-õóäîæåñòâåííûé
åæåìåñÿ÷íûé æóðíàë
Ðîñòîâ-íà-Äîíó
  

\r

Проза
Стояла гулкая- тягучая тишина. Чтобы убедиться- что
не оглох- он простонал. Глотка- нос- уши были забиты песком.
Он прокашлялся- с трудом помотал головой- чуя- как из ушных
раковин вытекает. Расслышал собственное хриплое дыхание –
слух- стало быть- не пропал. Теперь глаза. Открывать их нель
зя – он лежал навзничь- и- чтобы очистить глазницы от песка-
повернул голову сначала вправо- затем влево- а потом выс
вободил правую руку и для верности даже подул на них- под
ставив к губам ладонь. Глаза были ещё запорошены- ещё яв
ляли невнятицу очертаний- но он различил над собой брёвна-
вставшие домиком- и догадался- что именно они и спасли его
в роковую минуту.
Чтобы выбраться из-под завала- он стал- помогая свобод
ной рукой- поворачиваться на правый бок. Шуршала по плащ-
палатке осыпь песка- тяжело отваливались комья глины. Осво
бодилась левая рука. Опираясь на обе- он почти перевернулся
на живот- и- чтобы перевести дух- ничком ткнулся в землю. Пах
ло волглой глиной- сухим песком- но сильнее всего перекисшим
тротилом. Помешкав- он опёрся о локоть левой руки- а правой-
обдув её- вытер глаза. Теперь можно было наконец осмотреть
ся. И что же он увидел- подняв голову? Танки. Так показалось
вначале. Крашенные охрой да углем панцеры он видел прош
лой осенью в Подмосковье. Но- сдув последние песчинки и для
верности послюнявив уголки глаз- понял- что это экскаваторы
и бульдозеры. Не иначе- именно они- выкрашенные причудливо
жёлтой краской- откопали его- вскрыв песок и глину на большой
Перевод с английского
Олега Кустова
Слово о по»те
Перевод с аварского
Ивана Голубничего
Слово об авторе
© Æóðíàë Äîí, 2018
площади до самого уреза воды- которая сейчас- ночью- подсве
чивалась дальним прожектором.
Подол плащ-палатки застрял в глине. Он с усилием потя
нул его и вызволил. Правая рука нащупала металл- это- судя
по отверстиям- был кожух ППШ. Автомат оказался забит песком
и глиной- он стал на ощупь очищать его- одновременно осма
триваясь. А где же катушка с телефонным проводом? Пошарил
рукой слева – нет- глазами справа – тоже нет. Возможно- её
подхватил кто-то другой- увидев- что он недвижим – ранен- а то
и убит?
Где-то здесь- под берегом- был блиндаж командира сосед
ней роты- к нему он и полз- таща связь – таков был приказ коман
дира их седьмой роты старшего лейтенанта Наумова. «Соляная
пристань»- – ткнул старлей в карту: – Вот здесь». И ведь он до
полз до этой пристани- добрался до этого блиндажа- он вдруг
ясно вспомнил- словно увидел всё воочию: вот вход в блиндаж-
прикрытый куском брезента- он норовит уже метнуться туда-
чтобы доложить о прибытии- известить о намечаемой атаке- но
тут – столб огня- взрыв- взметнувшиеся брёвна…
Поднявшись на колени- он ощупал себя. Чудовищный сна
ряд- не иначе- гаубичный- разметал всё в клочья- а его не тро
нул- всё- похоже- цело. Только какое-то пустотелое- словно ты –
сноп- который долго били цепами- такое вдруг из деревенского
далека пришло сравнение. И голова кружится- будто спал- да
не выспался. Ощупал голову – цела- мимолётно отметил- сколь
долгим стал волос- надо стричься. А ушанка? Где ушанка? Ещё
раз осмотрелся: вот она. Обрадовался не меньше- чем автома
ту- надо же – цела- даже звёздочка не отпала. Ну- лады – так-то
живём- так-то жить можно!
Теперь надо было решать- что делать дальше. Блиндажа-
к которому полз- нет- разбит прямым попаданием – видел соб
ственными глазами- собственной шкурой испытал. Кому докла
дывать о прибытии- если кругом ни души- даже часовых? Стало
быть- что? – надо поворачивать обратно- добираться до своих.
Сказано – сделано. Опираясь на автомат- тяжело разламы
вая хребет- он поднялся на ноги. С плеч и спины посыпались
песок и глина. И сапоги- и ватник- и подштанники – всё было
волглое- однако- стылости он не чувствовал- словно сам слился
с этой волглостью.
Покосившись на воду – это был ориентир- он шагнул вле
во. Первый шаг дался с трудом- так полонила его непомерная
тяжесть. Но солдат бывалый- он знал- что надо сделать второй
шаг- третий… А там- как это бывало- втянешься в пеший ход
и попрёшь- и попрёшь- куда прикажут отцы-командиры. Пока
не падёшь от засмертной усталости либо пули.
Жестяной забор- окружавший песчаное поле- он одолел че
рез рваный пролом- краем сознания отметив- что плащ-палатка
зацепилась за острую кромку- но порвалась почему-то без тре
ска. Его больше заинтересовала гофрированная жесть. Он по
щупал рваный край её – такой не видал ни на крышах- ни на ог
раждениях. Вот бы в хозяйство такую…
За забором было темнее. Фонари – откуда здесь фонари? –
горели- но свет их скрадывали деревья. Только через полторы-
две сотни метров стало светлее. В лучах- исходящих снизу- он
увидел кирпичную мельницу – без крыши- без стропил- она на
поминала гребень о четырёх зубцах. Там находился НП старше
го лейтенанта Наумова.
На минуту он замер- хоронясь в тени. Снизу красная мель
ница и обломок трубы были окутаны чем-то белым- словно бин
том. Нет- не бинтом- – ночной туман- видать- накатил с реки-
только странный какой-то- тяжёлый. А позади будто облако- но
только не округлое- – сверху приплюснутое- будто обрезанное- а
по бокам вогнутое- словно экран простыни в их сельском клубе-
натянутой гвоздями.
Ускорив шаг- но пригибаясь и держась в тени- он пустился
в ту сторону. До мельницы было уже недалеко- по прямой –
сквозь туман – один бросок- когда впереди он различил танки.
На миг присел- но по округлым силуэтам догадался- что свои-
и пустился дальше. Танки стояли тесно в ряд. Опасно стояли.
Ближний снарядом накроют- а там и другим хана- если боеком
плекты сдетонируют. Они что- не соображают- эти танкёры? И
часового не видать.
Держа автомат на изготовку- он приблизился к танкам вплот
ную. Новенькие- с иголочки- крашенные яркой зеленью. По форме
свои- но встречать таких ещё не доводилось. Три танка и само
ходка. Во- силища! А дальше сбоку он увидел паровоз. А паро
воз-то тут откуда? Разве здесь ветка проложена? Приблизился.
Паровоз тоже оказался новенький- а за ним несколько платформ:
теплушка- цистерна- на открытых платформах пушки. Всё было
диковинно и странно- и он никак не мог взять в толк.
Но самое странное ждало его впереди. В слабых отсветах
он увидел угол ближнего дома. Дом был цел. Он хорошо пом
нил- что тут лежали одни развалины- откуда же взялся этот? Не
решительно приблизившись к дому – уж не блазнится ли? – он
даже пощупал его. Целый. Каменный. И стоит. А это что мерца
ет? В тусклых фонарных отсветах различил мраморную дощеч
ку. Стал читать надпись. И обомлел.
«Улица названа именем
командира 8 роты
53 гвардейского стрелкового полка
24 гвардейской дивизии
старшего лейтенанта
Наумова Ивана Ивановича
геройски сражавшегося
в Сталинграде
Погиб 36 ноября 2953 года»
36 ноября… 35-го вечером старлей послал его на задание-
приказав наладить связь с соседней ротой. А 36-го… погиб.
Его обнесло – ротный погиб. Ища опоры- он прислонил
ся к стене дома- как к стенке блиндажа. Ротный погиб- а он
и не знал. Как же так! Вчера был жив- давал задание: « Пере
дашь: сигнал к атаке – красная ракета. Оставайся там – будешь
на связи». И хорошо так посмотрел на прощание: «Я надеюсь
на тебя…». А сегодня погиб… Не может быть!
Он оторвался от стены- скосил взгляд на мраморную доску.
Может. Вот она- похоронка.
Он представил себе ротного- каким запомнил- уходя на зада
ние. Прокопчённый порохом- тощёй – одни жилы да кости- лицом
худой – все щёки выела война- но духа эта сука не сломила. О том
ясно твердили глаза! Такие строгие и одновременно ласковые гла
за были у отца. Вот за глаза ротного и называли батей. Что с того-
что ему было всего тридцать три. Отец родной. От рядового-окоп
ника вырос до командира роты. На своей шкуре всё испытал- пото
му бойцов жалел и берёг… А сам- выходит- не уберёгся… «С кем
воевать-то теперь? – закашлялся он. – Поставят какого-нибудь
подлётыша необстрелянного- наплачешься с ним». И вдруг осёкся.
Настылого и застамелого- его обдало жаром. Доска. Мемо
риальная доска. И тишина. Стало быть- что? Оборона кончи
лась? Передний край откатился дальше? Ценой жизни старше
го лейтенанта Наумова?
Не в силах одолеть смятение- зыбкую дрожь в коленях- он
опустился на землю и прислонился к стене. Неужели выстоя
ли? Неужто одолели? Тут бы радоваться- ликовать. Да не тут-то
было. Этим домом начиналась улица имени командира. А он
никак не мог этого понять- тем более – принять.
Усталое сердце едва слышно гнало застоялую кровь. И тут
наконец тихо-тихо стало приходить осознание самого себя
и следом – своего положения.
Это было наследственное. В их роду кто-нибудь непре
менно впадал в это состояние. Кто накоротке – на неделю-ме
сяц- кто на полгода. Были случаи – и это передавалось из уст
в уста – бабка по материнской линии после гибели мужа целый
год находилась в летаргическом сне. Их- уроженцев Полтавщи
ны- ещё называли за это «потомками Гоголя». Дескать- Гоголь
не умер- когда его хоронили- а впал в летаргический сон- потому
и тела в гробу не оказалось- когда вскрыли.
Маму Господь миловал. От родства с классиком она от
крещивалась: «Чи знаю…»- словно боялась даже мысля
ми накликать то загадочное состояние- а о родных ланах-
с которых бежала от Петлюры- почти не вспоминала. Отец
подтрунивал над ней: начитались твои бабки «Вия»- вот
и мерещится. А сына- добавлял- это не коснётся- он в нашу
породу – в Реутовых. И пояснял- что реут – самый большой
вечевой колокол- такой всех бесов отвадит- они на сто вёрст
к нему не приблизятся …
Мысль об отце встрепенула его. Отец погиб осенью 52-го
года под Смоленском- недалече от родных мест. До Смоленска
от Волги было далеко. Мешкать было некогда. «Встать!»- при
казал он сам себе.
И вот солдат – не столько плоть- сколько дух- – он двинулся
вперёд вдоль улицы своего командира. Шагал тяжело – телес
ность гнула к земле- но дух не оставлял- крылатя дорогу.
Поперечная улица оказалась перекопана. Окопы? Нет. Ка
нава была аккуратно выбрана ковшом экскаватора- а в ней
лежали огромные трубы- видать- водопроводные. Стало быть-
восстанавливают. Далеко- выходит- откатился фронт- пока он
лежал в забытьи под толщей глины- песка и брёвен.
Он пересёк канаву по мосткам- касаясь плащ-палаткой пе
рилец- двинулся дальше- но вдруг замер. Осветительная раке
та. Она то вспыхивала- то гасла- потом опять вспыхивала. Нет-
это была не ракета. Он догадался- что это мельтешит световая
реклама. Только почему она не по-русски… И песня откуда-то
чужая- на чужом языке. Может- это не Сталинград? Или эта
часть города ещё не отбита?
Держа на изготовку автомат- он двигался от реки всё дальше
и дальше. Так далеко- даже атакуя- они ещё не доходили. При
жатые немцами к Волге- они- гвардейцы генерала Родимцева-
держали тут совсем узкую полоску берега.
Неожиданно его вынесло на широкую- ярко освещённую
улицу- он даже отпрянул- встав за кусты. Дома были безмолвны-
в редких окнах мерцал огонь. Зато вовсю бесновалась реклама.
Причём в большинстве на чужом языке. Он не читал- отмечал
глазами- не понимая и не вдумываясь в смысл. BSOAD WAY-
KESASTASE- PLAZA- SELFUBAS- IILTON- FITNESS LAND…
За ближней стеклянной витриной сверкали хромом и лаком
автомобили. Он пригляделся к их маркам- что сверкали на ка
потах. Ни одной своей – ни АМО- ни ЗИСа – одни иностранцы.
В госпитале показывали немецкую хронику. Там овчарок ната
скивали на детях-узниках. Пасти псов были оскалены- как эти
капоты. И ещё одно его зацепило. В витрине магазина отража
лось дерево- подле которого он стоял. Дереву было всё равно-
где и в чём отражаться. А его- солдата- отражения там не было.
Даже отражение его противилось этому чуждому надменному
блеску.
На углу дома лепилась табличка: «Улица Советская». Как
же так? Улица Советская- а вся в чужаках! Разве это порядок!
А ещё повсюду назойливо мелькало SALE. Они что помеша
лись на сале?! Кругом SALE- SALE- SALE…
Дальше открылось название банка- тут было по-русски.
Он попытался прочитать. Но вышло что-то странное: «Банк хо
мут кредит». «Эко!»- - хмыкнул он- сдвигая на затылок ушанку.
Нет- тут что-то не то. Немцы выбиты из города- они вроде
ушли- но от своего- видать- не отступили и теперь- не иначе-
правят издалека- навязывая свои порядки. И словно в подтвер
ждение догадки из-за угла вырвались на бешенной скорости три
мотоциклиста. На головах каски с рожками- на глазах очки- все
в чёрной коже. Не иначе эсэсовцы? Не успел он вскинуть авто
мат- как они унеслись- обдав бензиновым перегаром. В помине
остался только пёстрый флаг- развевавшийся на заднике перед
него циклера- - немецкая буква F да посерёдке череп…
Очередное слепящее название прочитать не смог. Догадал
ся только- что это ночной клуб. Оттуда доносилась визготень-
напоминающая звук немецкой противопехотной мины. Он даже
по привычке утянул голову- да одумался. Нет- это не мина – это-
видать- такая музыка. На клубном крыльце кучковались кача
ющиеся юнцы. На них была чужая незнакомая форма. И язык
был чужой- судя по отдельным отрывистым словам: лузер-
драгс- зашквар- бабло- зольды… Судя по речи – не немцы. Мо
жет- мадьяры? Их тут много понагнали. Или итальяшки?
Издалека снова раздался треск мотоциклов. Вскоре они
очутились в проулке возле клуба.
В свете фар змеино замерцала чёрная кожа. Те же или дру
гие? Да какая разница! Фашисты – есть фашисты!
Сердце солдата- как всегда перед атакой- пыхнуло. Сигнал –
красная ракета. Только кто его подаст? Командир убит. На кого
надежда? Ясно дело – на себя. «Реутовы – фамилия вечевая».
К бою- солдат!
Из проулка донеслась чужая крикливая речь- изображав
шая круговую маршевую песню. Её подхватили те- что были
на крыльце- они двинулись в проулок. Слепящие фары выхвати
ли кусок надписи: ZONE - «Зона…» – а следом начало: FASII…
И уже не мешкая- он вскинул автомат.
Нет- пускай послужит он в армии-
да потянет лямку- да понюхает пороху-
да будет солдат- а не шаматон.
А. С. Пушкин- «Капитанская дочка»
\n\t\b \n
Немец- припёртый штыком к воротам гаража- почти не со
противлялся- только что-то мекал да подрагивал правой ло
паткой- пытаясь отстраниться от острой- уже распоровшей
шинельное сукно стали. Раскоряченные ноги оскальзывались
и подгибались. Ища опору- он шарил по обшивке ворот- отчего
на заиндевелых створах здесь и там оставались пятна от ладо
ней. И лишь когда ухватился одной рукой за большую дверную
скобу- шататься перестал. Дрожь однако от этого не убавилась.
Ненависть или страх его больше душили – кто знает. Но тря
слось всё – и голова- и шинельные полы- повисшие- как крылья
мокрой курицы- и хлястик- болтавшийся на одной пуговице- ко
торый походил на заячий хвостик. Видок он имел жалкий- что
и говорить. Но мне этого было мало.
– Повернись- – процедил я- слегка ослабив упор штыка.
Немец медленно и- опасливо вытягивая шею- стал повора
чиваться. Из раскрытого рта тянулась слюна. Стальные зубы-
прежде надменно и вызывающе сверкавшие- разом потускнели.
Да и сам он стал каким-то тусклым- точно вытащенная на свет
керосиновая лампа.
Почему его прозвали Немцем? Может- за коститость- за
этот зазубренный профиль- усвоенный не иначе из сатириче
ских агиток военной поры- где немцы – непременно сухопарые
и горбоносые. Может- подразумевалась связь с поволжскими
немцами- ведь он был из ближнего Поволжья. А может- имелись
и прямые основания: гульнула матка с каким-нибудь фрицем-
которые почти до середины пятидесятых обретались в русском
плену- вот и вылупилось это отродье- в метриках записанное
Когда он наконец повернулся и прижался лопатками к воро
там гаража- штык карабина упёрся ему в грудь.
– Ну что- сука- – сказал я- сплёвывая ему под ноги- – хана
тебе! – и перешёл на язык оперативного протокола: – Попытка
вскрыть законсервированный бокс- в котором находятся пере
движные радиостанции...
Глаза его пучились- оторопь мешалась с ненавистью.
– Пальчики твои- – продолжал я- – на всех дверях. И на ручке
тоже... А пломбу- – тут я сделал паузу- – я сам сковырну штыком...
В бессильной ярости Немец дёрнулся- зубы его клацнули.
Однако укусить меня ему было слабо – я осадил его- уперев
штык-нож меж ключиц. Остриё ужалило холодом- он вскинул
руки- пытаясь защититься- пЖлы подрезанно-укороченной ши
нелёнки при этом кургузо встопорщились.
– ...Плюс попытка нападения на часового- – продолжил
я протокольный перечень. – Плюс отягчающие обстоятельст
ва – нетрезвое состояние- в котором ты- сучара- кстати- и ру
лил... Что в итоге?
Тут я опять сделал паузу- достойную артиста если не МХА
Та- то по крайней мере здешнего областного театра.
– В итоге трибунал. Пять лет дисбата. Это минимум... Как оно?
Немец опять дёрнулся- обнажив стальные зубы. Дырявить
ему горло в мои планы не входило. Поступил иначе. Резко при
нял карабин на себя и тотчас сделал выпад- пихнув штык ему
подмышку да при этом- кажется- даже хекнул. Упражнение моё
мне понравилось. Получилось не хуже- чем в учебном филь
ме. А результат превзошёл все возможные ожидания. Шинелка-
приколотая к дверям гаража- теперь больше походила на ме
шок- повисший на крюке- даром что в этом мешке всё ещё нахо
дилось семьдесят килограммов сволочатины.
Немец- бледный- как заиндевелые ворота- покосился
на штык- который торчал возле самих рёбер и перевёл взгляд
на меня. Хмель из него вылетел окончательно. А из глаз- всё
ещё полных ненависти и недоумения- наконец потёк страх.
Дошло- значит- усмехнулся я. То-то! А ведь ещё десять ми
нут назад ты- гад- и подумать о таком не мог.
Десять минут назад всё у Немца было «ништяк» и «тип-топ».
Он приехал- как всегда под вечер- с каких-то ходок-ездок и- как
всегда- поддатый. Это понятно было даже по сигналу клаксо
на- нетерпеливо-визготному. Завидев часового- он- как всегда-
высунулся из кабины- чтобы обматерить «салобона» который-
по его понятиям- не слишком живо открывает ворота- а признав
в часовом меня- усилил раж. Мало того- въезжая в створ- он на
меренно вильнул- направив колёса газона в мою сторону- и за
вьюженное крыло грузовика больно зацепило мою правую руку-
сжимавшую ремень карабина.
Всем своим видом Немец выражал превосходство и само
довольство- точно фатером его и впрямь был какой-нибудь спе
сивый баварец- который летом 52-го года победно пёр на своём
бронированном «оппеле» или «хорьхе» по дорогам Остляндии.
У «сынка» масштаб был- конечно- не тот- но вольницы- безна
казанности он хватил тоже с избытком- от того- видать- и голо
вёнка кружилась и грудь выгибалась оппельным колесом. Как
же! Он ведь – водила- можно сказать- личный шофёр ротного
старшины. Разве чета ему все прочие сослуживцы- которые- как
на привязи- торчат либо на узле связи- либо в карауле- либо
в казарме?! То ли дело он. Сгонял в гарнизонную прачечную-
потом в горкомхоз за мётлами да лопатами. В военторговском
магазине за здорово живёшь разжился блоком сигарет «Стюар
десса»- на продскладе хорошо остограммился да попутно ба
бёшку охочую завалил... Чем не житуха? Да что там говорить!
Ему даже на поверку вечернюю появляться не надо: если день
был на колёсах- старшина в таких случаях вольную даёт.
Полный самодовольного куража- который пёр из него- как
содержимое давно нечищенного ротного нужника- Немец лихо
тормознул перед крайним боксом и вылез из кабины. Разломав
поясницу- он неспешно открыл ворота и широко и громко зев
нул- блеснув зубной сталью. Жрать не хочу- пить не хочу- тёлку
не хочу – было написано на его физиономии – завалюсь спать.
С этой мыслью- загнав газон в бокс- он- видать- сунулся в за
куток- где у него была устроена лёжка- но- не обнаружив там
пружинных тюфяков – своей постели- – вылетел наружу.
Слов у Немца- понятно дело- не было – один мат. Естест
венно- он предназначался мне. Раз часовой- то должен знать-
что творится на охраняемой тобой территории – такова была
подоплёка этих тирад. Вступать с Немтырем в прения я не счёл
нужным. Объяснился жестами. Не снимая трёхпалой рукавицы-
большим пальцем показал назад- дескать- спрашивай там – кто
брал- тот на ПРДЦ- а следом- уже «курковым» – на ближний
бокс- куда кинул те коричневые матросы.
Обнаружив искомое- Немец погрозил кулаком- мол- разбе
русь после- сейчас нет охотки- и двинулся к боксу. Вот тут-то
я его и прищучил- приперев штыком.
– Ну- что- курва- свистать всех наверх? – я достал сигналь
ный свисток. – Или как?
Кадык немца торчал- как второй нос. И тот и другой так за
ложило- что он не мог издать ни звука ни одним отверстием.
Только щёлкал зубами.
– Когда тёмную устраивать- так ты горазд... Когда всемером
на одного... Когда прикручивать к спинке кровати... Когда спич
ки горящие меж пальцев... – Я перевёл дух. – А чуть прижали
тебя – бздон пошёл... Шакал ты облезлый... Дерьмо немецкое...
Последнее я добавил- вспомнив безответного деревенского
паренька из нашего взвода- Ваню Уликина – Немец постоянно
задирает его и называет «вотяком». И до того мне стало обидно
за эту малую народность- что я не только перевёл свой гнев
в национальную плоскость- назвав Немца «дерьмом немец
ким»- но и перевёл это- добавив «меньшенкопф»- хотя немец
кого никогда не учил.
– Ладно- – подводя итог- сказал я- – свистеть не буду. Но... –
Тут опять для усвоения урока понадобилась пауза- – заруби-
гад- на своём шнобеле. Если ты ещё раз науськаешь на меня
свою кодлу или попытаешься что-то против меня сделать-
знай- что на следующий день ты – труп. Мои земляки- – а их
здесь на круг больше взвода наберётся – закатают тебя вместе
с твоей таратайкой в мутер Волгу.
На счёт «мутер Волги» вырвалось неожиданно для меня са
мого. Но красиво! А про взвод я сказал обдуманно. На войне- как
на войне. Пусть изрядно и преувеличил численность земляче
ских боевых порядков.
– Ты понял меня?
Высунув язык- Немец закивал.
– Понял? – я угрожающе повёл штыком.
– Ы-ы-л- – у него началась икота.
– Нет- ты хорошо понял?
Большего от него всё равно было не добиться.
Утром следующего дня- сдав караульную смену- я отпра
вился в казарму. Она располагалась в массиве окружного узла
связи кварталах в четырёх от передающего радиоцентра- где
я нёс караул. Разводящих у нас не было. Смену сдал в присут
ствии прапорщика Ермошина- начальника ПРДЦ- замкнул штык
и- вскинув карабин на плечо- пошёл себе в роту.
Хорошо быть вольным стрелком- идущим вне строя само
стоятельным ходом. Можно не спешить- можно задрать голову
и глядеть на пролетающих ворон- обилие которых предвещает
оттепель- можно письмецо опустить в неподцензурный почто
вый ящик. А уж с карабином на плече и вовсе благодать. Девчон
ки на тебя поглядывают. Молодые жёнки проявляют не только
любопытство- но- чудится- и завлекают- играя глазками. Мужики
встречные без слов дают закурить да ещё и в запас суют: на то
ты и стрелок- что имеешь право стрелять- в том числе... сига
реты. Ведь армия любимое детище народа. А уж Союзпечать
готова- кажется- весь дефицит отдать.
Жванецкий лет через десять про танк бухтел: вот- мол- хо
рошо на танке подъехать к продовольственной или какой иной
торговой точке и вежливо осведомиться о цене: «Ско-ко? Ско-
ко?». Ну- тёзка- ты бы ещё «СС-411»- ракетный комплекс под
витрину пригнал. К чему такие излишества! Лично мне вполне
хватало моего старенького СКС № 13646698.
Подойдёшь к киоску- прислонишь карабин к прилавочку- что
бы он чуток целил внутрь («О це дульце»- – как говорил в учебке
старшина-хохол) и вежливо спросишь «Литературную газету».
«Литературка» в те поры была жутким дефицитом. Подписаться
на неё было практически невозможно- даже если займёшь оче
редь с вечера накануне дня подписки. В организациях и на пред
приятиях подписка на «ЛГ» разыгрывалась в лотерею. Члены
партии получали её в нагрузку к стопке идеологических журна
лов: «Политическое самообразование»- «Партийная жизнь»-
«Коммунист»- а также «Молодой коммунист». То же самое на
блюдалось и в киосках. Они выглядели этакими идеологически
ми бастионами- где обложки партийных изданий выставлялись
наперёд- как броневые щиты. Киоск- который я «брал на при
ступ»- исключением не был. Но «моя» киоскёрша о нагрузке
и не заикалась. На моё деликатное обращение она запускала
руку под прилавок- беспрекословно извлекала из дефицитных
запасников «Литературную газету» и- слегка принакрыв этим
органом моё «дульце»- вежливо улыбалась...
Из-за танковой брони слышу голос Жванецкого- тоном ва
ряжского гостя он цитирует сборник идей Чучхе: «Желание по
мочь нашей доблестной армии в лице рядового бойца- ежечасно
повышающего боевую и политическую подготовку- свойственно
каждому истинному патриоту!». Да нет- тесачок- с той киоскёр
шей всё было гораздо проще. У неё служил сын- причём- как
оказалось- в моих северных местах. Это же любимое занятие
генералов – тасовать карты (имею ввиду оперативные)- загоняя
южан на север- а северян в пустыню. Вот я и успокаивал ма
машу- что белые медведи у нас по улицам не ходят- что летом
бывает тепло- а подчас и жарко...
Ротный каптёр Гагик- неся впереди себе нос- свой зазубрен
но-горбатый- как пик Коммунизма- шнобель- открыл двери ору
жейки с ленцой и зевотой – я- видите ли- потревожил его первый
после завтрака сон- который он созерцал в тиши каптёрки.
Сюда в каптёрную заводь Гагика определил старшина Ше
вандо. Это было сразу на первом году службы. Место тёплое –
кому же его занимать как не представителю знойного юга? Либо
Гагику- либо Гиви- либо на худой конец Пилипенке. Ведь у нас
интернационал- дружба народов. Ну- как тут не порадеть батоно
Гураму- чей сын призван на службу- тем паче- что в баулах гостя
заздравно булькает чача. Иль батьку Пилипенке- который при
ехал на присягу своего хлопца со щирой Полтавщины: вон як
густо шибает чесночком из его палагушек- старшину Шевандо
ни пидманёшь – не иначе тем домашняя ковбаса альбо сало.
Поставив в пирамиду свой карабин и расписавшись в жур
нале- я прямиком отправился в столовую. Рота уже отзавтрака
ла. Сидя в одиночку за миской перловой «шрапнели»- я стал пе
релистывать «Литературку»- и тут во второй тетради наткнулся
на военный очерк. Речь шла об Н-ской воинской части- дисло
цирующейся где-то за Уралом- где с честью и старанием служат
бойцы- призванные в армию из разных концов страны. И до того
там здорово всё было описано- до того у ребят идёт насыщен
ная- боевая и азартная служба- что я даже позавидовал. Надо
же! Прямо-таки солдат Иван Бровкин в конце одноимённой кар
тины – дружба- взаимовыручка- товарищество и строгая опека
отцов-командиров. Разве не о таком думалось- когда собирался
Вернувшись в казарму я завалился спать – полностью
шесть часов старшина не даст- но до обеда не тронет. Мне
очень хотелось спать – сутки в карауле сказывались. Однако
сон не пошёл. Я лежал- ворочался с боку на бок- а сна не было.
Вчера я решился на шаг- который может обернуться новыми-
ещё неведомыми испытаниями. А ещё меня будоражил этот
очерк- который попался на глаза: повезло же ребятам- служат
в нормальной части- не то что я... И тут- само собой- потянуло
на воспоминания.
Меня забрили в начале мая. Должны были ещё прошлой
осенью- сразу после окончания университета. Но нашу команду-
в которой было большинство моих годков-переростков- выпуск
ников вузов и даже уже молодых отцов- почему-то задержали-
отложив призыв до весны.
Мне ждать не хотелось. Душа рвалась в даль. Редакция- где
я работал- не то чтобы осточертела- нет – заочная учёба и рабо
та хорошо совмещались меж собой. Но вот учёба осталась по
зади- я стал свободен и душа потянулась на волю. Редактор был
в досаде – в коллективе вырос дипломированный специалист-
его назначили зав. отделом- а он дёру даёт. Разве это порядок?
Стыдил- увещевал- не желая отпускать- предлагал компромисс:
похлопотать о месте во флотской газете- дескать дадут мич
мана- станешь военкором- год отслужишь- а потом – назад. Но
я упёрся. Я почувствовал- что замкнул какой-то житейский круг-
повторяться не хотелось и однажды- послав по почте заявление
об уходе- махнул в Заполярье.
Почему Заполярье? Чего меня именно туда понесло? От
части- конечно- случайно – в одной из тамошних геологоразве
дочных партий работал бывший коллега- который послал мне
приглашение в пограничную зону – без этого документа на по
бережье Северного Ледовитого океана было не попасть. Но
рассуждая трезво- меня- опьянённого долгожданной свободой-
куда-то всё равно бы повлекло. Ведь это же в крови молодо
го человека: испытать себя- отдать некий долг если не Родине-
дабы не упрекнули в высокопарности- то хотя бы своей юности.
Иначе останется ощущение житейской незавершённости.
Пример тому – Антон Павлович Чехов- устремившийся
на Сахалин. Казалось бы- человек при деле- добросовестно ис
полняет свой общественный и профессиональный долг – пишет
прозу- публицистику- пользует как земский врач своих пациен
тов. Однако ему этого мало. Возраст-то в переводе на совет
ский язык – комсомольский. Вот и потянуло в несусветную- даже
и по нынешним- сжавших пространство временам- ойкумену.
На незримых крыльях сострадания- милосердия и любви.
Молодняк во все времена устремлялся в очарованную даль
(чем- кстати- в советские поры умело пользовались партийные
функционеры). Эта тяга- видать- сидела и во мне- доставшись
от поморских да казачих пращуров. Но толчком к этому- вероят
но- послужил один случай.
Было это в походе на крейсерской яхте «Аэгна»- которая це
лый месяц блуждала по Белому морю. В тесноватом домашнем-
но приполярно-заполярном море мы относительно благополуч
но намотали на лаг 911 миль. Предстоял последний переход
с Соловецких островов в Двинской залив. И надо же было тако
му случится- что именно на завершающем этапе на наш парус
ничек обрушилось ненастье. Не помню- пел ли уже Высоцкий
про «шторм 9 баллов новыми деньгами»- только нам досталось
не меньше: шторм был свирепый и долгий. Правда- моряк-про
фи- мой сосед- потом скептически усмехнулся- когда я назвал
силу ветра- он же пересекал Атлантику- бывал в «ревущих соро
ковых». И всё-таки одно дело поплёвывать за борт с многоэтаж
ки балкера или лесовоза- совсем другое – находиться посреди
ревущей стихии на маленькой утлой скорлупке- которая проте
кает и уходит из-под ног...
Двое суток продолжалась штормовая свистопляска – это
валяние вдоль и поперёк- хлестание в хвост и в гриву. Мне хва
тило уже начала – скис в первые же сутки. Я лежал пластом
на своей банке. Банка располагалась по правому борту- на ко
торый валилась под напором бешеного норда наша яхтёнка.
Электропомпа вышла из строя. Откачивать вручную не было
сил. В итоге я уже наполовину лежал в воде. Подо мной бугрил
ся иллюминатор. Устремлён он был на дно- оттуда- из чёрной
пучины ухмылялись какие-то чудовища- а может- сон моего вос
палённого разума- как говорил Гойя- порождал чудовищ. Однако
мне до них не было никакого дела. Меня охватило полнейшее
безразличие. Из головы вылетели все мысли- словно их никогда
там и не водилось. Я перестал чесать изъеденное солью тело-
настолько притупились ощущения. Да что там мысли- чувства
и ощущения. Случись оверкиль или пробоина в корпусе я- ка
жется- не пошевелил бы и пальцем для своего спасения. Насту
пил- похоже- мой предел.
Хвала кэпу и старпому – опытным мореходам- мы всё-таки
одолели передрягу. В конце вторых суток ветер стал стихать.
А ещё через сутки- измученные стихией- мы наконец ступили
на матёру. Я ликовал вместе со всеми. Но это понимание- что
мне был показан предел- видать- крепко запало в сердце. Я по
знал его- свой предел- но был не согласен с ним. И когда появи
лась возможность поставить новую «планку»- я рискнул.
Лёжа теперь в армейской койке- я вспоминал- как проснулся
первый раз в балке на буровой и не мог оторваться от рундука-
так примёрзла майка... Вспоминал- как в двух шагах от каме
ралки меня накрыла внезапно пурга. Я оказался в коконе сне
га и бился- как- наверное- бабочка в сачке- пока вернувшийся
рассудок не приказал остановиться и переждать заряд... А ещё
вспоминались ночные вахты. Как мы с Володькой Леушевым-
моим буровым мастером- в 41-градусную стужу готовились к за
бурке на новой точке и таскали к морской иордани толстенные
гофрированные шланги. Обледенелая скульптурная группа на
зывалась «Лаокоон и его сыновья борются с морской гидрой».
Только Лаокоона с нами не было- отца...
О- эти заполярные буровецкие ночи! Они так выматыва
ли и валили с ног- что я засыпал- едва добравшись до балка
и не успевая содрать одёжку. Однако минула неделя- прошла
другая- мало-помалу я втянулся- стал привыкать- сбрасывая
с себя городские привычки- словно ящерка – старую кожу. Поя
вился интерес: и к окружающим- и к местам- и к новому делу. Да
не только интерес – и азарт. Ведь бурение – это загляд в недра-
«езда в незнаемое» или по крайней мере- как рыбная ловля.
После каждого подъёма бурового снаряда снимается керн – ци
линдрические стержни породы. Ну-ка- что там нынче принёс не
вод: тину морскую или золотую рыбку? Ящики с керном тащишь
в камералку- где геолог-специалист делает первичный осмотр.
«Золотой рыбки» на нашей буровой не предвиделось – мы были
нацелены на более редкие ископаемые. Но удача не обошла.
На той самой скважине- которую мы начинали с Володькой Леу
шевым- забуривая её лютой февральской ночью- в керне обна
ружился молибден. Его оказалось немного – меньше процента.
Но потому он и считается «редкоземельным элементом». Тех
десятых процента молибдена вполне хватило- чтобы оценить
скважину как промышленное месторождение. И теперь- когда
перегорает лампочка- я встряхиваю оборванную нить- в которой
основа – молибден- и всякий раз вспоминаю о «моём» месторо
ждении- это вроде заначки.
В геологоразведке я планировал осесть на полтора-два
года. Говорю с уверенностью- потому что в работу втянулся
и хотел пережить здесь все времена года. Но тут- потеснив Ми
нистерство геологии- предъявило на меня права Министерство
обороны. И- выдернутый призывной повесткой с заполярной бу
ровой- я отправился на военную службу.
Вагон гулеванил до самой ночи. Вчерашние инженеры- кон
структоры- а с ними и аз грешный прощались с гражданкой.
В Москву прибыли по утрянке. Похмелье и недосып сказались
на настроении. Перешли с Ярославского на Казанский. И тут
как назло к нашей команде подвалил какой-то досадливый мо
скалёк. Молодой- безусый- – то ли вчерашний сержантик- то ли
какой-то упёртый комсомолёк- он ни с того ни сего начал нас
воспитывать- точно мы совершили что-то сверх непотребное.
Ну пили пиво из горлД- ну говорили громче- чем принято- ну тол
кались- словно пацанва- но ведь- загнанные на край перрона-
мы никому не мешали. Нет- подвалил- пальчиком укоризненным
стал водить перед носом- зараза такая. Что оставалось делать?
Пришлось в свою очередь поучить- сбив столичную спесь- а
до того – шапку. Отвалил- ковыляя и сплёвывая красную юшку.
Так ведь сам напросился- миляга!
Потом годы спустя подумалось: если бы каждая военная
команда из глубинки Отечества валтузила бы по одному мо
скальку- они в конце концов убавили бы гонора-то и не счита
ли бы Москву – пупом земли- с пренебрежением поглядывая
на окрестную Россию. Глядишь- и Союз бы не распался...
Но тогда об этом- понятно- не думалось. Думалось о гря
дущем. Мы ехали к месту службы. Место уже знали. «В глушь-
в Саратов- – твердили начитанные годки и добавляли – к тёт
ке»- – не ведая ещё- что это за тётка.
...И вот первое утро в тёткиных палатах. Четырёхэтажную
казарму- выстроенную каре- с востока пронизывают лучи сол
нца. «Р-р-р-о-та под-ъём!» Со сна все чумовые. Пять минут
на гальюн. Снова рык: «Р-р-рота-а- на зарядку!». Десятки- сот
ни пар сапог гремят по ступеням. Рота- вторая- третья... Нет –
толпа- стадо- табун... Новая команда: «Бего-ом... (Длинношеие-
голенастые- худые- рыхлые- всякие. Все одинаково одеты – си
ние майки- чёрные сатиновые трусы- ноги засунуты прямо в кир
зачи. И ещё у всех одинаково безумные шальные глаза. Табун
напрягается. И тут из всех репродукторов вырывается голос
Карела Готта- последний шлягер «пражского соловья» – «Фе
стиваль». «Та-тата-та-тата...». Точно бич погонщика тарпанов.)
...арш!» И табун- послушный чужой воле- пыля и грохоча подко
вами- устремляется по бесконечному квадратному кругу. Полто
ры тысячи пар сапог. Полторы тысячи глоток. Полторы тысячи
пар безумных глаз. Пыль- запах пота- пена из подмышек- запах
скомкавшихся в сапогах портянок. Один виток- другой- третий...
В печёнках пéкло. В глотках тоже. Рты перекошены. А жёлторо
тый сержантик- который всего на полгода раньше попал сюда
служить- скалится. Он доволен. Это его день. Он дождался
праздника...
Он и сейчас у меня перед глазами- этот маленький младший
сержантик. Глаза синие- восторженные. Светленький чубчик.
Весь такой ладный- подтянутый. Перед ним рядовые- у которых
за плечами вузы- кое у кого семьи- дети... А он ими командует.
Ну- разве не восторг!
Как он упивается своим величием- своим всемогуществом!
Как он понукает и понуждает! И как ликует! «Коечка по ниточке.
Рядовой Семушин- вы не выполнили моего приказа. Наряд вне
очереди. Будете чистить туалет». Семушин- хлипкий очкарик-
растерян и подавлен. Сержантик ведёт его к месту работы- пред
варительно повелев захватить «туалетные принадлежности».
Наше отделение- как и Семушинское- ровняет койки. Всё- вроде-
«по нитке». Работу надо сдавать. А сержантика нет. Я не выдер
живаю- иду в гальюн. И что я вижу? Мой ровесник Витя Семушин-
с отличием закончивший пединститут- учитель словесности- сто
ит на коленках перед одной из дыр ротного нужника и- бессловес
ный- собственной зубной щёткой надраивает поржавевшую ме
стами лоханку. А над ним стоит маленький младший сержантик-
этакий свеженький наполеончик. Подбородок его горделиво за
дран- в руке берёзовый хлыстик- которым он шлёпает о ладонь.
Я человек не задиристый- терпеливый- особенно когда речь
идёт обо мне. Но тут не выдерживаю. Глаза застилает нена
висть. Я медленно подхожу к сержантику и впечатываю в его
задранную челюсть свой кулак. С петушиным квохтаньем он
летит в дальний угол и тычется носом в одно из «очков». «Пош
ли- Витя»- – говорю я. У меня нет ни малейшего сомнения- что
Семушин поднимется- встанет с колен и пойдёт следом. Увы!
В дверях я оборачиваюсь и вижу- что Витя испуганно прячет
от меня свои окуляры и ещё яростней принимается тереть соб
ственной зубной щёткой гальюнную дыру. Я недоумённо гляжу
на его стриженный затылок- на его сведённые в ужасе лопат
ки. Неужели за два казарменных дня его так сломали? Или он
от природы такой? Что же тогда он даст своим ученикам? Или
у него и будут такие ученики? А как же быть с гуманизмом отече
ственной словесности? Или только в таком состоянии и можно
объяснять образ незабвенного Макара Девушкина?
Перевожу глаза на сержантика. Он отлепляется от «очка»
и поднимает свои синие. В них обида и недоумение. Он похож
на пацана- который выходит из игры- потому что другой нару
Вернувшись после дембеля на «гражданку»- я повёл в газе
те судебную тему. И вот на что обратил внимание. Среди тех- кто
совершил тяжкие преступления в возрасте 31–36 лет- больше
половины оказались бывшие младшие командиры – такие вот
опоённые беспределом бывшие сержантики. Мой приятель пси
хиатр пояснил: «Власть по плечу не каждому- особенно в молодом
возрасте. В башке две извилины- моральные установки в эмбрио
нальном состоянии- о культуре вообще не говорю... Навесят ему
на погоны в его восемнадцать с половиной две «сопли»- он и воз
омнит себя наместником Бога. Как же – командир- хоть и млад
ший! Так утверждает устав- так твердят отцы-командиры- взвод
ные и ротные. Им же это удобно – меньше хлопот- если сержантик
всех зажмёт в кулак. За полтора последующих года эта установка
закрепится. Вернётся такой на «гражданку» – и пропал. Там другие
«правила игры». То- чего он в армии достигал одним словом- кив
ком головы- взглядом- на гражданке приходится добиваться сов
сем иными средствами: просьбами- уговорами- улыбками- личной
расторопностью- готовностью. Он к такому не привык. Адаптация
на нуле. И если не сумеет приспособиться- переломить себя- то
в один критический момент обязательно сорвётся...»
Сержантик- разобиженный тем- что ему нарушили дол
гожданный праздник- понятно дело- настучал. Меня вызвали
в канцелярию. Если бы я был ровесником большинству моих
сослуживцев- то разговор- скорее всего- был бы короткий: от
валтузили бы- не фиг делать. Но личное дело- в котором была
расписана моя какая-никакая биография- сдерживало ярость
зам. командира роты и старшины. Не решаясь пустить в ход ку
лаки- они ограничились громогласной разборкой- матеря меня
в две глотки. Из канцелярии я вышел- получив три наряда вне
очереди. Два вечера подряд чистил на полковой кухне картошку-
а к третьему не поспел- потому что меня турнули в другую роту.
9 рота- в которую меня спровадили- стояла за городом- в дач
но-деревенском предместье. Военный городок был обособлен:
ряды огромных армейских палаток- барак кухни- офицерские
домики- навес автогаража – всё было выстроено по армейскому
ранжиру- но забором не обнесено. Так что не было бы счастья-
да несчастье помогло: из денника- продолжая табунный ряд-
я попал в неогороженную леваду- где было куда как вольготнее-
нежели в глухом полковом загоне.
Тут- на свежем воздухе- не очень разнообразном- зато регу
лярном питании- чётком (без дружеских посиделок и застолий)
режиме я настолько окреп- что не знал- куда деть силы. Никто
не заставлял- но где-то с августа я по своей охотке стал наре
зать круги на стадионе. До двенадцати кругов- бывало- накручи
вал без передыху. Во какое здоровье попёрло!
Командиром нашего взвода был лейтенант года на два мо
ложе меня. Этакий красавéц- о каких говорят – кровь с моло
ком. Не знаю- как насчёт молока- но беленькую он жучил- ка
жется- с подъёма до отбоя. А ещё лейтенант по причине своего
колоритного облика был записной бабник. Окрестные молодки-
скучающие от одиночества дачницы- вытребованные из города
девахи – вот тот неограниченный контингент- которым он поль
зовался. И это при том- что был женат и его законная супруга
время от времени наведывалась в наш лагерь- сопровождаемая
двумя малыми чадами. Любимым местом для любовных утех
лейтенанта была цветочная клумба- разбитая меж офицерски
ми домиками. Видимо- по прихоти крылатого денщика – неуго
монного амура она олицетворяла для лейтенанта райские кущи.
Знал ли выпускник военного училища радиосвязи на долж
ном уровне свою профессию- не знаю. Где мне- дилетанту- было
это понять. Но лексика лейтенанта вносила кое-какие сомнения:
«Изобретатель товарищ Эдиссон...»- «Товарищ Попов Алек
сандр Степанович в одна тысяча восемьсот девяносто восьмом
году...»- «а вот товарищ Бончар-Бруевич...».
По утрам- утомлённый бурной вакхической ночью- лейте
нант призывал пред свои тёмные очи сержанта- своего заме
стителя- и меня. Сержанту – дородному парнише с коленками
внутрь он поручал общий порядок во вверенных ему- лейтенан
ту- войсках. А мне как дипломированному бойцу идеологическо
го фронта – политическую подготовку.
Мои сослуживцы – выходцы с Украины- Казахстана и других-
в основном сельских окраин Союза были мальцами без мало
го на десять лет моложе меня. Вчерашние школяры- они мало
что смыслили в политике и разнополярности мира. Стоя перед
картой земных полушарий- я очерчивал указкой ареалы стран
НАТО- СЕАТО- СЕНТО и на доступном для них уровне разъяс
нял- куда нацелены те вооружённые силы. А ещё объяснял- кто-
помимо нашей державы- им противостоит и показывал на карте
страны- чьи вооружённые силы были объединены Варшавским
договором. Честно говоря- в сплочённость братских демократи
ческих армий я не особенно верил. Вся русская история сви
детельствовала- что и немцы (пусть теперь живущие в ГДР)-
и поляки- и румыны – были нашими постоянными недругами.
То-то не прошло и полутора десятков лет- как это искусственное
образование безвозвратно рухнуло.
Другое дело – собственные вооружённые силы. Ведь я же
по сути добровольно пошёл в армию. И служить- а не отбы
вать назначенный по закону армейский год. А служить хотелось
в крепкой- сильной и надёжной армии – такой армии- которая
в случае чего дала бы достойный отпор всем этим «натам»
и «сеатам». И тут само собой подразумевалось- что во главе
подразделений – батальонов- рот и взводов – будут стоять ум
ные- волевые и целеустремлённые командиры- за которыми –
и в огонь- и в воду... А что я увидел?
Тот же наш взводный – лейтенант Пряхин. Как бы он повёл
нас- своих бойцов- в атаку- если к своим двадцати четырём раз
учился бегать. Один раз нам были устроены- видимо- положен
ные по программе тактические учения- больше похожие- впро
чем- на школярскую «Зарницу»- так на взводного неловко было
глядеть. До высотки- которую мы штурмовали- вскинув караби
ны- он ещё дотрюхал. А подняться для победного фотокадра на
верх бедолаге дыхалки не хватило- до того оплыл в загородных
посиделках и повалялках.
Другой типаж из времён учебки – старлей- замполит роты.
Помню его в двух образах. Один – тщательно отутюженный-
в блистающих хромовых сапогах- на переносице тонкая золо
тая оправа- на плечах золотые погоны с голубыми просветами.
Ни дать ни взять – кандидат в космонавты. Если встретить в го
роде. Кто же знает- что сей старлей служит в учебном полку свя
зи- к которой не имеет ровно никакого отношения- потому что
закончил областной пединститут по специальности учитель гео
графии. Вот он стоит перед пацанами-перевогодками и с видом
значительным и строгим внушает основы кодекса строителя
коммунизма: быть честным- добросовестным- трудолюбивым...
Не старлей- а верный ученик верного ленинца Леонида Кули
ча... И другой образ – через три месяца. Рота на колхозной ниве
убирает картошку. Солдатики корячатся в оплывших глиняных
бороздах- а господа офицеры и прапорщики- сидя на стерне-
жучат казённый спирт. Они довольны: приятное сочетается с по
лезным. Треть собранной картошки перекочует в «сидоры» сол
датиков и те- как старательные пчёлки- потянут этот «нектар»
в их личные улики-погребки. Ну- как тут не радоваться! И они
радуются. От радости да ещё от вольницы иные из них пере
бирают через край и к концу солдатского упряга не держатся
на ногах. Доблестный замполит валяется в борозде- заблёван
ный с сапог до полевых погон. В той же зловонной жиже поблё
скивают его золотые очёчки.
Ещё один типаж: зам. командира роты- капитан. Худоща
вый- внешне невидный. объясняет солдатикам – этим восем
надцатилетним пацанам – азы экономики. Той самой- которая
чуть позже станет очень экономной. Сам он в предмете не шиб
ко что смыслит- но- то ли для «оживляжа»- чтобы донести же
лаемое до слушателей- то ли чтобы обрести некий авторитет-
подкрепляет свою косноязычную речь сальными анекдотами.
Синонимами труда и капитала тут служат мужик- находящийся
в числителе- и баба- пребывающая в знаменателе.
И ещё запомнилось одно: манеры и привычки ротных офи
церов перенимают здешние сержанты. Это напоминает ма
шинописный текст- отпечатанный под копирку- где копия- само
собой- тусклее и невнятнее- а эта к тому же – «несёт» ещё от
себятину.
Оставленные в учебном полку после завершения учебки-
сержанты – заместители командиров взводов запомнились ка
кой-то выспренностью- манерностью- если не опереточностью.
Один ходит с хлыстиком- изображая киношного белого офице
ра- хотя «тянет» только на его денщика. Другой в тёмных дым
чатых очках – прямо-таки техасский рейнджер- только шляпы
широкополой да того- что под нею- не хватает. Третий – речевик:
щеголяет словом «военный»; не рядовой- не военнослужащий-
а именно военный. Провинившегося бойца- которого старше
всего на полтора года- с видом умудрённого генерала любит
пытать словами: «Что- военный- службу узнал?»
Единственный- кто выделяется из этих «ролевиков»- оста
ваясь самим собой- это наш помкомвзвода – сержант Летягин.
Плотный- коренастый- лет двадцати парень- он был призван
на службу после техникума. С ним можно было потолковать
о книгах- о кино и даже о театре. Однако и Летягин однажды-
в моём понимании- как-то поблёк- потерял себя- если не сказать
пал. Было это под конец учебки- уже в сентябре- на той самой
картофельной страде. Когда картофель с отведённого поля был
собран в бурты и часть клубней уже увезли колхозные грузови
ки- сержант раздал нам вещевые мешки и приказал их напол
нить. Он не скрывал- что картошка предназначена для офице
ров и прапорщиков- а ещё намекал- что от сегодняшней нашей
добросовестности зависит дальнейшее наше назначение. Я
тащить «сидор» с картошкой наотрез отказался. Как сержант
Летягин не уговаривал- не убеждал- не стращал – не понёс.
Причём обошёлся без всякой демагогии- дескать- как же ты-
комсорг- потворствуешь воровству. Довод у меня был профес
сиональный: «О несунах я фельетоны в газете писал. Понесу –
значит- предам профессию. А этого ты от меня не дождёшься!».
Потом- уже перед моим отъездом Летягин- вроде как оправ
дываясь- утверждал- что учебка расхолаживает – и офицеров-
и прапорщиков- и сержантов- всех. Вот попадёшь в боевую
часть – там совсем другое дело. Я кивал- мол- посмотрим- да
что-то не особенно верилось.
Саратов я покинул в начале октября. Мы были последней
группой в учебке- которая ожидала назначения. Уже выпал снег.
В летних одинарных палатках- само собой- колотун. Спали в ши
нелях- укрывшись тремя одеялами- благо лишних стало много.
От Саратова до Куйбышева – места назначения – вёрст че
тыреста. Прибыли туда поздним вечером. С вокзала поехали
на дежурном УАЗике. И вот проходная ОУС- окружного узла свя
зи – места прохождения дальнейшей службы.
Сержант- заместитель дежурного офицера- ведёт нас- тро
их- в расположение части. По пути поясняет- что казарма – кир
пичное двухэтажное здание слева – на ремонте. Все подра
зделения пока в спортзале – и караульная рота- и рота связи-
и хозвзвод.
Здание узла – огромное- старой- может- даже дореволюци
онной постройки здание – напоминает литеру «П»- только ножки
короткие. Нам – в крайнюю от проходной «ножку». Поднимаем
ся на третий этаж. Сержант подсвечивает фонариком.
Выше- в сумраке межэтажной площадки какая-то возня – хе
канья и всхлипы. Фонарик в руках сержанта устремляется туда.
Несколько фигур в нательных рубахах- скомканное одеяло...
– Сюда- – отводит фонарик сержант и отворяет дверь. Пе
ред нами огромный- подсвеченный двумя боковыми ночниками
зал и ряды двухъярусных коек. Всё вроде как в учебке. Но явно
не всё...
Утром моё первое в роте связи построение. «Деды» (хотя
какие они к чёрту деды – я их старше на шесть лет) уже про
знали- что служить мне год- дембельнусь одновременно- а то
и раньше иных и потому раздражения своего не скрывают- но
ровя подтолкнуть и указать место. Особенно ретив один из них –
со стальными зубами. Оглоблей ею что ли навернули по едаль
нику?
– Вперёд- инженер- вперёд! – металлически цедит он. Чуть
кошусь. Похоже- это один из тех- кто минувшей ночью участво
вал в «тёмной».
С утра нас- новичков- повели на передающий радиоцентр.
Моим младшим спутникам тут нести радиовахту- а мне – кара
ул. По мнению начальства- меня на должность радиооператора
ставить нерезонно – не успею- мол- выучиться- как на дембель.
Точно нельзя это было предусмотреть в самом начале призыва.
ПРДЦ отгорожен от «гражданки» бетонным забором- его
территория занимает целый городской квартал или бЖльшую
часть его. Справа от ворот пустое пространство- слева и пря
мо – боксы гаража- а посередине собственно ПРДЦ. Это дере
вянное одноэтажное здание- оштукатуренное и покрашенное
в грязновато-серый цвет. Обойдя его снаружи- а потом потол
кавшись внутри- я заключил- что оно похоже на самолёт. Да и то!
Какой же конструкции должна быть служба наземной авиации?!
Только самолётной. Крыльцо с тамбуром – кабина; зал- где сле
ва и справа аппаратура – это два крыла- коридор- что прямо-
напротив входа – это фюзеляж; а в конце – закрылки: слева
аккумуляторная и дизельная- обеспечивающая автономное пи
тание- а справа кочегарка- постоянно дающая тепло. Ни дать
ни взять – тяжёлый бомбардировщик- этакая летающая кре
пость ТБ-6- только что без пушек и пулемётов.
Впечатление- что находишься в самолёте- дополняют звуки.
Скороговорка цифр- зуммер морзянки- обрывочные фразы – это
команды или отзыв на них. То ли диспетчер ведёт пилота- то
ли командир с земли наставляет лётчика. А ещё гул трансфор
маторов и шум вентиляторов- охлаждающих пышущую теплом
аппаратуру- – это напоминает рокот авиамоторов.
Все звуки создают мощное силовое поле- которое фоку
сируется и устремляется в небо. И днём и ночью- зимой и ле
том – этому невидимому лучу препятствий нет. Он ощупывает
пространство- безошибочно определяет- кто есть кто. Чужого
в случае чего «возьмёт на мушку»- а своего поведёт- аки пово
Отсюда «просматривается» большой сектор воздушного
пространства до самой границы и- само собой- дальше. И по
большому счёту- если отойти от военных стереотипов- это пе
редний край. Такой вот он нынче- передний край. И такая вот
здесь- в этом неказистом- словно закамуфлированном под ба
рак здание ведётся вахта.
Возвращаемся в часть к обеду. В дверях казармы сталкива
юсь с незнакомцем. Впрочем для меня таковые пока почти все.
Он – оттуда- я – туда. Кто-то должен уступить. Но кто?
По форме- чистой- невыгоревшей- он- похоже- новичок – по
следнего- осенне-зимнего призыва. У меня за мои армейские
полгода «хэбэшка» изрядно полиняла- а погоны голубые повы
горели. Но по лицу его- белому да какому-то холёному- он всё
же старше большинства обитателей солдатской казармы. Се
кунду-другую выжидаем- глядя друг на друга. В глазах его чита
ется превосходство. Меня всегда настораживает такой взгляд:
ты делом докажи. Однако дискутировать на этот счёт тут нет
смысла – я молча отступаю- давая дорогу. Не потому- разумеет
ся- что он убедил меня своим взглядом. Правила хорошего тона
так рекомендуют: выходящему надо уступать. Армия ведь не от
меняет хороших манер. Это я так про себя усмехаюсь- поощряя
собственное великодушие.
Вечерняя поверка. Снова щёлкают стальные зубы:
Ему служить ещё год- но по отношению ко мне он числит
себя «дедом»- и ему надо- чтобы я стоял в первой шеренге. Что
делать? Огрызаться не отгрызаюсь- но отвечаю твёрдо:
– А кто ты? – тянет через губу.
Лет через шесть ситуация повторится. Я вновь услышу тот
же вопрос и точно также он будет произнесён в спину и даже
с той же интонацией.
Гагры. Мы впятером – я- руководитель туристической груп
пы- пара молодожёнов и двое мужиков постарше меня – воз
вращаемся вечером из кино. Настроение благодушное- умирот
ворённое- какое бывает после комедии; а тут вдобавок тепло-
тихо- пряный воздух щекочет ноздри... Вдруг крики. Нам напе
ререз кидаются две девчонки- догоняют- цепляются за нас. А за
ними – два местных абрека- свирепые- разъярённо раздуваю
щие ноздри- и раздосадованные- что неожиданно ускользнула
добыча. Один рыжеватый- другой типичный кацо с хищным-
как клюв стервятника- носом. Хватают беглянок за руки- тянут
обратно – в темень- в подворотню- в кусты. Да притом нагло-
бесцеремонно- отсекая всякую возможность защиты- дескать-
чуть рыпнешься – секир-башка!
Вроде численный перевес на нашей стороне. Но они дома-
в своей среде- к тому же сзади- а мы на отдыхе – расслаблен
ные и совсем не готовые к такому обороту. Молодожён жмётся
к жене – надо думать- опасается за её сохранность. Мужики-
мои соседи по ночлегу и компаньоны по пивным посиделкам-
тоже гЖлоса не подают. Что делать? Я – руководитель группы-
за мной – три десятка человек- которых я сюда привёз и обязан
в целости и сохранности возвратить домой. Но ведь и девчонки
не чужие – наши- русские девчонки- хотя- видно- и дуры- коли
так влипли.
Шаг не сбавляем. Тут главное – не метушиться- не показы
вать слабину. Но как её не показывать- коли тебе угрожают?!.
На ум приходит Фазиль Искандер. Абхазия – его родина. А
вот эти наглецы – его соплеменники.
Ты- Фазиль- воспеваешь свой народ- пишешь о подвигах-
о доблести- о славе- а ещё о гостеприимстве и радушии абха
зов. А вот твои кунаки-соплеменники не просто угрожают мир
ным гостям- а сулят им загнать нож меж лопаток. Как тебе это?
И тем не менее уповаю именно на тебя- обращаясь к памяти
твоих персонажей. Начинаю говорить о доблести и благород
стве детей гор- поминаю те самые имена- а прежде всего твоё-
Фазиль. Говорю об обычаях абхазов- традициях гостеприимст
ва и выражаю недоумение- что нынешняя абхазская молодёжь
не чтит таковых- тем самым нарушая заветы предков.
Угрозы в спину не умолкают. Порой кажется- что вот-вот...
По хребтине – не то мурашки- не то пот... Однако шаг не замед
ляю и речь – тоже. А умом отслеживаю- что один из налётчиков
начинает стихать. Это- видимо- рыжий – он то ли полукровка- то
ли менее нагл. Но другой- горбоносый- не отступает. Меж лопат
ками по-прежнему холодок: а ну как и впрямь... Нравы-то здесь
дикие- даром что слегка припудрены цивилизацией.
Девчонок трясёт- они жмутся и висят гроздьями. Тут
не рванёшь- даже если бы захотел. Шагаю не спеша. Главное
не сбиваться – ни в шаге- ни в речи.
– Ты кто? – неожиданно цедит тот- кто наглее.
Вот тогда-то- сделав в тишине пару шагов и глотнув возду
ха- я как можно спокойней произношу одно слово- хотя ретивое
и прыгает. Говорю медленно- артикулируя каждый слог- вытяги
вая не только гласные- но и каждую согласную. Переспрашивать
нелепо- настолько внятно и доходчиво сказано. А главное – что.
Спиной чувствую переглядки. Налётчики не просто озада
чены – они растеряны. И вот результат: ещё немного поерепе
нившись- покуражившись (это называется для понта) они- не до
ходя до ярко освещённого перекрёстка- ныряют в кусты. Всё!
Сердце моё трепещет и норовит выпрыгнуть- точно воздушный
шарик без привязи. Однако вида я не подаю или по крайней
мере стараюсь не подавать.
Девицы- глупые и доверчивые- плачут- не зная как благода
рить- целуют в щёки. Мужики тяжело ворочают шеями- словно
им тесны вороты лёгких сорочек- и натужно вздыхают. У моло
дожёна прорезается голос- он начинает что-то быстро-быстро
говорить жене.
Последний квартал преодолеваем молча- словно каждый
наедине переживает минувшее. Доводим девчонок до их съём
ной квартиры и желаем спокойной ночи.
Пойдёт ли им этот урок впрок- не знаю. Но я свой урок за
твердил давно: на рожон не лезь- покуда можешь – терпи- но
не теряй достоинства- даже если угрожает опасность; есть чер
та- за которую переходить нельзя; дрогнешь – поставят на ко
лени- будут помыкать и издеваться; и даже если отступятся –
ты сам потом изведёшь себя- снедаемый унижением- стыдом
В том случае было опаснее: кто их знает этих абреков –
пырнули бы и ищи ветра в поле- то бишь в горах. Но ведь тогда
у меня уже опыт был- в том числе и армейский.
– Я не инженер- – отозвался я на оскал стальных зубов.
– А кто? – донеслось из-за спины.
– Журналист- – произнёс я медленно и твёрдо.
– Журна-ли-ист- – раздалось за спиной. В интонации чувст
вовалась злость- раздражение- а ещё недоумение и... опаска.
Какой вывод я сделал? Здесь- в узле связи- если не во всей
армии- среди- по крайней мере- срочников существует убежде
ние- что любой- у кого высшее образование – инженер- незави
симо от его профессии. Для «дедков» – это чужак- по их пред
ставлениям- незаслуженно имеющий льготу служить вполовину
меньше- чем они- а следовательно- эту льготу обязанный от
работать; ежели же он упрямится- то его надлежит принудить
и подвергнуть воспитательному воздействию.
Наглядный урок такого воздействия был продемонстриро
ван мне на следующее утро. Я зашёл в умывальник и... остол
бенел. Два амбала из соседнего взвода- держа за ноги и за руки
бледного парня- растянули его под тремя кранами- из которых
хлестала вода.
– С лёгким паром- инженер! – гоготали они в две глотки. – С
Я узнал его: это был тот самый парень- с которым накануне
мы столкнулись в дверях. На дворе зима- смены белья и за
пасных хэбэшных брюк у него- понятно- нет- а через десять ми
нут построение и выход на улицу. Я поёжился- мысль зацепила
меня- но я тут же подавил её: а что я могу? укоротить их- одёр
нуть? А потом оказаться на его месте? А ещё как оправдание
вспомнил тот его надменный взгляд.
– С лёгким паром- инженер! – гоготали амбалы- и я чувство
вал- что они косятся в мою спину.
...Откуда такое отношение к «инженеру»? Тем более у па
цанов- которые и на производстве-то- похоже- не работали? Мо
жет- это тянется ещё с «некрасовской» железной дороги («а
по краям-то всё косточки русские...»)? Или с гражданской вой
ны- когда инженеры числились за белой кастой- даже если были
выходцами из разночинцев? Или уже из 41-х годов- когда судили
«инженеров-вредителей»- шли процессы над «промпартией»- а
другие инженеры- ещё не арестованные- заправляли делами
на гулаговских стройках?
Нет- до конца это- наверное- не понять. Как не определить
и характер неприязни- то есть того- что за нею стоит: опаска
учёного человека или зависть к его положению- к его доходам?
До революции разница в содержании инженера и рабочего
была несоразмерима. И даже при советской власти она пона
чалу была велика: в 41-е годы инженер- даже не иностранец-
а свой- стажировавшийся- к примеру- в Америке- получал боль
ше рабочего раз в пять. Однако со времён Никиты Хрущёва всё
уравнялось. Зарплата ИТР была подчас меньше- чем получка
токаря- правда- квалифицированного. Не оттого ли- кстати- за
чахла русская инженерная мысль? Ведь- к примеру- автомоби
лей так за полвека и не научились делать. Только вооружение
да космические корабли. Да и то потому- что в этой секретной
сфере была собрана инженерная и научная элита- которая
в своих закрытых НИИ и наукоградах получала более или менее
достойную оплату. А в средней массе инженер по уровню жизни
мало чем отличался от работяги- даром что учился шесть лет.
Только что меньше пил и оттого мог скопить на какую-никакую
машинёшку – «Запорожец» или «Москвич»... Может- и это сказа
лось на отношение к нему?
Инженера нашего зовут Эдик- фамилия Сурский. Он окон
чил Свердловский политех. А служить попал по весне- как
и я- причём в тот же Саратовский учебный полк связи. А то- что
он бледный и форма у него не выгорела- так это оттого- что всё
лето вместе с другими новобранцами- в том числе моими зем
ляками- просидел в карантине- то есть по сути взаперти.
Ночью сплю плохо. Сердце бухает и обмирает. Всё моё
существо обращается вслух. Свистящий шёпот- сдавлен
ный говор- затаённые шаги... Вот сейчас- вот сейчас... Са
мое мерзкое – это ожидание. Когда скинут на пол- замотав
в одеяло- и начнут валтузить- – тут только уворачивайся. Но
ожидание...
В том же спортзале – койки караульной роты- они через про
ход. Возле тумбочки напротив примечаю паренька- уткнувшегося
в книгу. По узору переплёта смекаю- что это издание XIX или на
чала XX века. Иду знакомиться. Сначала с книгой- а потом с её
хозяином. Я не ошибаюсь – издание дореволюционное: проза
Алексея Ремизова. Надо же! В солдатской казарме – произведе
ние писателя-эмигранта- в сущности отщепенца- по квалифика
ции рапповских идеологов. Оказывается- Витя Блинов- паренёк
внешне похожий на Альберта Брехта – комсорг этой самой крас
нопогонной роты. Но главное – он книгочей- человек- помешан
ный на классике- книгах «серебряного века» и французских ро
мантиках. В его секретарском сейфе сверху документы и печатки-
а внизу Леконт де Лилль- Верлен- Рембо... «Откуда?»- – изумля
юсь я. «Из лавки вестимо!» – отвечает Витя. По комсомольским
делам ему регулярно дают увольнительные. Сбегав в райком-
он тут же спешит в букинистический магазин. Эта страсть у него
от отца. Папа-филолог высылает сыну небольшие деньги- иногда
Витя заимствует недостающее из взносов и- выкупив раритет- пе
ресылает книги домой – в ленинградский город Сланцы.
Из библиотечного сейфа извлекаю томик Жюля Ренара. Это
«Не следует говорить всей правды- но следует говорить
только правду» – запись 2999 года. Как подтверждение этого-
строки об умирающей дочери: «Мы – эгоисты- а всё-таки я со
гласен поменяться с нею: я уйду- пусть она останется. Это- ко
нечно- когда я очень взволнован». Концовка фразы предельно
искренняя. Эти строки я выписал. А вот следующая мысль –
дата 2921 год – меня озадачила: «Птица в клетке не знает- что
она не может летать».
Не эти ли дневники- не эти ли строки многолетней давности
в конце концов меня подвигнули к действию- и я совершил то-
с чего начал эту повесть? Нет. Пожалуй- нет. Заставили заду
маться- что-то осмыслить. Но кинуло к решительному действию
другое. Щенок! Вот из-за кого я разъярился и кинулся со штыком
Этот щенок появился на территории воинской части как на
рушитель. Ночь. Метёт. Я в карауле на ПРДЦ. Хожу в тулупе
с карабином на плече по периметру: вдоль забора- вдоль ав
тобоксов- вдоль забора с сопредельными мастерскими- мимо
центральных ворот – и снова по тому же маршруту. И вдруг – ка
кая-то тень- какое-то шевеление- слабый звук. Придерживая ка
рабин- устремляюсь туда. А он мне – под ноги- обмётанный сне
гом- с дрожащим хвостиком- даже глазёнки заледенели. То ли
от мамки отбился- то ли от живодёрской облавы утёк. Подхватил
я его – он скулит- лижется – сунул за отворот тулупа- благо про
сторно- он ещё поскулил- поворочался да угрелся там и затих.
Так с найдёнышем за пазухой я и прокараулил всю смену.
По графику – подмена в четыре часа. Тулуп отдал сменщи
ку. Сам в караулке завалился на раскладушку- а щенка приткнул
к себе- не бросать же малую животину. Так – теперь уже в четы
ре ноздри – мы с ним и просопели до конца дежурства.
Перед сдачей караула надо было набрать в питьевой бачок
воды. Своим водопроводом наша доблестная- на всё готовая
воинская часть почему-то не озаботилась- хотя автомобили-
не только без бензина- но и «без воды – не туды и не сюды...».
Воду смекали на «гражданке» – в соседних мехмастерских- куда
был проделан в заборе ход. Туда попутно я решил сплавить
и щенка- а то чего доброго пропадёт- выкатившись на улицу. По
кормил его перед дорогой – хлебца намял- дал воды – он жадно
похватал и завилял хвостиком. Вот после этого я и понёс его
на «гражданку» – «Послужил- брат- получай дембель!» – и- на
брав в бак воды- ушёл.
Думал уже всё – не увижу. Нет- через день серенький каты
шок с вислыми ушками опять появился- проникнув среди ночи
на территорию режимного объекта. И опять я запихал его за от
ворот тулупа.
Ночь выдалась ясная- морозная- но без ветра и от того было
не зябко. Щенок- высунув носик- сопел- щекоча подбородок
и губы теплым дыханьем- а иногда поскуливал- видать- вспоми
ная маманьку.
Я шагал по привычному натоптанному маршруту. Скрипя
снежком- прислушивался- запрокидывая голову- глядел на звё
зды. Чтобы окинуть насколько возможно- всё небо- иногда за
валивался в сугроб- притапливая приклад карабина. А то вновь
шагал- мысленно читая стихи. Что читал? А что вспоминалось.
То словно играючись со спящим щенком- Пушкина: «Буря мглою
небо кроет- вихри снежные крутя...» Хотя не было ни мглы-
ни метели. То Блока: «Мы встречались с тобой на закате...»-
вспоминая свою вторую- пусть безответную- но какую-то жаркую
и порывистую любовь. То Есенина: «Ветры- ветры- о снежные
ветры- заметите мою прошлую жизнь...». И вот не чудо ли? –
куда-то словно исчезла солдатчина- и я почти осязаемо почув
ствовал себя- нет- не дома- а на промежуточной точке- которую
оставил по весне- – на буровой- ведь там у меня был точно та
кой же тулуп- вокруг лежал точно такой же снег- а вверху горели
почти те же самые звёзды.
Надо же было так выпасть из времени! Вроде не спишь- а
словно ничего вокруг не видишь и не слышишь- на миг забыв
и про армию- и про устав караульной службы! Кто же сотворил
такое чудо? Да вот это лохматое существо – щенок- который
угрелся возле сердца и стучит своим сердчишком то в такт- то
опережая твоё.
С тех пор ни одного моего караула не проходило без щенка.
Причём не только ночью: едва заступлю в наряд – он тут как тут.
Прямо-таки сторожевой пёс- то бишь щен- хоть на довольствие
ставь- даром что дрыхнет всю смену.
О щенке- естественно- узнали на ПРДЦ. Да и как не узнать-
если он уже начал скрестись в двери. Тут для него наступил
полный курорт. Кто корочку даст- кто галетку. Даже прапорщик
Ермошин- начальник центра- стал привечать: то куриную косточ
ку от своего обеда бросит- то кусочек домашней котлеты. Немец
тоже однажды расщедрился. Было это на моих глазах. Щенок- –
к той поре его назвали Шариком- таким круглым стал- – глыз
ку тушёнки ухватил- в два щелчка смякал- но на прицокивание
железных зубов не подошёл- а потрусил ко мне. Немец на эту
неблагодарность сплюнул и- пихнув сапогом дверь- вышел.
Вскоре меж ними- Шариком и Немцем- произошёл уже кон
фликт. Это рассказал мне Ваня Уликин. Накануне он побежал
по нужде в отхожее место- приткнутое на задворках центра.
Возвращается обратно и вдруг – визг. Шарик? Так и есть. Их
открытого бокса выходит Немец- рот ощерен- плюётся- а щен
ка держит за шкирку. Потом- выматерившись- размахивается-
кидает Шарика далеко в сугроб и- не оглядываясь- скрывается
в боксе. Ваня- увидев такое дело- кинулся на выручку. Щенок
утонул в сугробе по самые уши. Ваня откопал его- подхватил
и- ошарашенного и ушибленного- потащил в тепло. Щенок был
мокрый- шерсть на холке уже схватилась морозцем и торчала
колом- а ещё от него слегка пахло. Вот по этому запаху Ваня
и смекнул- что произошло.
К дверям ПРДЦ Шарик на сей раз подкатился уже после пе
ресменки- двери открыть было некому – караульный в эту пору
орудовал- видать- в кочегарке. И тогда щенок потрусил в бокс-
дверь которого была не докрыта. Куда он приткнулся- скользнув
мимо машины- в которой копался Немец? Понятно дело- ближе
к батарее- – туда- где устроено было лежбище Немца. В тепле
Шарик- само собой расслабился и- как это бывает у малых де
тей- нафурил. Вот это-то и послужило причиной для последо
вавшей экзекуции.
После этого Шарик уже на дух не переносил Немца. Тот на
зывал его Штуцером- а щенок Немца на своём и русском языке
Ррр-ыком. Разумеется- с учётом обстановки. Если Шарик встре
чался с Немцем один на один- то поджав хвост- живо улепёты
вал- прячась либо под какую-нибудь машину- либо под крыль
цо ПРДЦ. Но ежели находился в паре – со мной или с кем-то
из сменщиков- то есть когда «нёс караул»- – то при появление
даже машины Немца шерсть на его холке вздымалась- он набы
чивался и- не умея ещё лаять- начинал гневно урчать.
Голос у Шарика прорезался внезапно. Случилось это так.
В конце года ожидалась традиционная фронтальная провер
ка. Комиссии предстояло убедиться в боевой готовности всего
хозяйства передающего центра – и радиостанций и автопарка
с законсервированными радиостанциями. Упреждая возможные
огрехи (а в прошлый раз- по свидетельству «дедков»- штабных
вывел из себя скрип промёрзших дверей и ворот)- прапорщик
Ермошин приказал мне смазать все петли. Для проведения этой
операции он ухитрился выпросить у своего кореша из штабного
АХО пломбировочные пассатижи- для чего «подмазал» его само
го поллитровкой казённого – для протирки радиоламп – спирта.
Я открывал боксы поочерёдно слева направо. Открывал-
смазывал солидолом петли- проверял на «скрипичный ключ»-
не забывал также двери малые- проделанные в правых створах-
и снова навешивал замки. Опечатывать пломбами собирался
Ворота последнего законсервированного бокса отворились
и впрямь с диким скрежетом – видать просели. На эти звуки из ра
бочего бокса вывалился Немец. Выматюгался- сплюнул- но назад
не ушёл- оставшись наблюдать за моими действиями. Учитывая
особую скрипучесть этих последних ворот- я решил смазать их
с обеих сторон- и изнутри- и снаружи- благо солидола в шприце
оставалось достаточно. И тут случилось непредвиденное. Толь
ко я взобрался на стремянку- чтобы промаслить верхние петли-
как окованный железом створ повлекло к стене. Зазор- в котором
я очутился- сузился. Стремянка от сжатия заскрипела- ступени
надломились- и я рухнул вниз- больно ударившись обо что-то ко
леном и локтем. Впрочем- в тот момент было не до того. Надо
выбираться! Кое-как развернувшись- я сунулся в проём. Однако
путь мне преградила малая входная дверь- внезапно открывшая
ся и приткнутая к стене. Ловушка! Я очутился в ловушке- которая
контуром – почему-то сразу подумалось – напоминала Бермуд
ский треугольник. Ну и ну! Снаружи донеслось злорадное всхоха
тывание. Да я и без того догадался- кто устроил эту пакость. Мол
ча- не выдавая своей растерянности- я осмотрелся. Внизу зазора
почти не оставалось. Вверх мне было не подняться- потому что
стремянка от сжатия развалилась- дотянуться до кромки двери
я не мог- а подпрыгнуть в этой тесноте – тем более. Что остава
лось делать? Напружинился- попытался отвалить малую дверь-
но не удалось – слишком тесно оказалось для упора- к тому же
двери снаружи- видимо- подпирались.
– Отворяй! – как можно спокойнее и твёрже сказал я. В от
вет донеслось то же самое хрюкающее хмыканье. И вот тут- за
слышав- очевидно- мой голос- почуяв в нём что-то тревожное-
примчался Шарик. Примчался и стал меня выручать. Скулил-
урчал – это я слышал. А что он там делал – кидался под ноги
тому оглоеду- хватал его за сапоги – не знаю: доносилась толь
ко какая-то возня. И вот среди этой возни вдруг раздался лай-
ломкий ещё- щенячий- но самый настоящий лай- от которого-
похоже- слегка опешил и сам Шарик- и тот гад- что устроил мне
ловушку. На миг он отвлёкся- возможно- удивлённый лаем- две
ри отпустил. Мне этого хватило. Почувствовав на запоре сла
бину- я резко навалился- дверь захлопнулась- войдя в проём
большого створа- а главное – открылся путь к свободе. И тут...
Выломившись из капкана- я услышал визг. Тот момент- ког
да щенок- поддетый кованным сапогом- взлетел над сугробом-
совпал с моим освобожденьем. Мешкать было нельзя. Благо
дарность и жалость к своему спасителю пересилила желание
кинуться на его и моего обидчика. Метнувшись к сугробу- я выта
щил распластанного Шарика из снежной кучи и прижал к груди.
Немец той минутой улизнул- смекнув- что ему сейчас несдобро
вать – за ним лязгнула щеколда. Я сплюнул- кое-как затворил
створы последнего бокса и поспешил со щенком в тепло.
По счастью- серьёзных травм у Шарика не оказалось. Не
сколько дней поволочил заднюю лапку и всё – зажило как на со
баке. Но меня с того дня охватила тревога. Не за себя- нет. Я-то
за себя как-нибудь постою- не впервой. Как уберечь Шарика?
Вот что меня тревожило. Я чувствовал- что добром это не кон
чится.
Когда я заступал в караул – тут опаски не было: Шарик всё
время находился под моим присмотром. Тревога усиливалась-
когда я покидал ПРДЦ. Не рассказывая никому- что между Ша
риком- мной и Немцем произошло- я наказывал сменщикам
не спускать со щенка глаз. А чтобы мои наказы были убеди
тельнее- угощал ребят сигаретами или ирисками.
В тот день- как и всегда- я принял смену в девять утра. Ша
рик- словно чуя- когда я заступлю в караул- обычно встречал
меня у центральных ворот либо на пороге ПРДЦ и редко-ред
ко выскакивал из проёма в заборе – у него- по старой памя
ти- была конурка в мехмастерских. А тут – молчок. Спросил
у сменщиков: не видали? Нет- пожали плечами- целый день
не появлялся. Я забеспокоился. Двигаясь привычным мар
шрутом- заглядывал во все возможные для залёжки уголки-
прислушивался к звукам- доносившимся с «гражданки»- даже
замирал- чтобы не нарушать тишины скрипом валенок- снова
шёл и снова замирал- пытаясь унять тревожно стучавшее сер
дце. Щенка не было.
Шарик появился заполночь- когда после перерыва я вновь
заступил в караул.
– Ты где пропадаешь? – встретил я его. Заслышав в голосе
моём укоризну- Шарик виновато повилял хвостом- подкатился
ко мне и как-то особенно доверчиво поднял мордочку. Это было
недалеко от фонаря- в свете которого вилась позёмка. Я скинул
рукавицу- придерживая ремень карабина- наклонился- подхва
тил Шарика под мягкий тёплый живот и собрался уже запихать
его в тулупную конуру- как вдруг обмер. Глаз! Правый глаз щен
ка был выбит и болтался на живой нитке. И вот тут произошло
непоправимое. Господи- прости меня грешного! Не ведая- что
творю- я брезгливо сморщился и скинул бедолагу на снег. Что
он почувствовал- не знаю. Отверженность ли свою- нежданное
ли своё уродство! Но так это искоса- снизу вверх- посмотрел
на меня своим теперь единственным глазом- без укора- а даже
виновато- поджал хвост и куда-то поплёлся. Почему я не оклик
нул его? Почему не нашёл сил- чтобы одолеть брезгливость- по
жалеть его- приласкать и как-то утешить? Много ли надо собаке!
До сих пор не могу простить себе это предательство. Он кинулся
меня спасать- одолев страх- не убоявшись опасности- признав
во мне не просто хозяина – друга- а я его отвергнул. До сих пор
не могу себе простить...
Щенок исчез и больше не появлялся. И вот тогда мой гнев-
мой стыд- моя горечь выплеснулись наружу. Это когда я шты
ком прихватил Немца к тем самым дверям- которыми он меня
\n\t\b \b\n
После той «штыковой атаки» прошло дня три. Немец меня
сторонится. Прежде- бывало- всё норовит сзади встать- чтобы
в «подходящий» момент пихнуть под коленки- а тут переместил
ся на другой фланг – и молчок. Угомонился? Отступил? Хвост
поджал? Едва ли!.. Зубы волчара не скалит- но клыки-то желез
ные никуда не делись. Втихомолку- тихой сапой всё равно будет
строить подлянки.
Так и есть. Вот ни с того- ни с сего рыкнул прежде тихий
и флегматичный прапорщик Ермошин – явно Немец что-то
напел. Вот Гагик- наш каптёр («ты – минэ- я – тибэ») чего-то
супится- брови капказские сводит- точно я ему шибко нехоро
ший жест показал. Но самое хреновое – старшина... Шевандо
и прежде меня не жаловал- гоняя туда-сюда. Я же «свобод
нее» других- даром- что «через день – на ремень- через два –
на кухню»- по эфиру-то не дежурю. Вот он и использовал меня
как дармовую рабочую силу. А теперь просто озверел. Ни ми
нуты свободной не стало- даже личное время – положенный
по уставу час – норовит отобрать. То – в руки метлу и лом –
чистить территорию- то – в прачечную за бельем- то – на хоз
склад- то – в подшефный ледовый дворец на установку или
наоборот уборку стульев- то – на лакокрасочную фабрику... И
так с подъёма до отбоя. Выматывался я до предела – даже
в строю стал засыпать.
И вот тут на моём сумеречном горизонте однажды появился
ангел-хранитель. Крылышки маленькие-маленькие- а сам боль
шой-большой. Это я так шутил потом. Крылышки у ангела-хра
нителя были и впрямь крохотные- зато аж четыре – по два в ка
ждой петлице. А звали ангела-хранителя- как и меня.
Миша Франчук был родом с Западной Украины- из Ивано-
Франковска. Оттого Немец звал его Гуцулом- все же остальные
главным образом по имени или доктором.
Говорят- на характере человека отражается место его ро
ждения. Наверное. А на моём тёзке загадочным образом отра
зился и рельеф- я имею в виду Закарпатье. Особенно это бро
салось в глаза- когда по отбою Миша располагался на втором
ярусе стандартной солдатской койки. Вытянуться он не мог-
поскольку ноги вылезали меж прутьев спинки и загромождали
проход- потому приходилось их подгибать. Руки мешали сосе
дям- и Миша вынужден был их складывать- как- например- скла
дывают складной метр- и часть этого складня торчала вверх.
А дополняли этот рельеф- напоминающий горную Карпатскую
гряду- подбородок и нос. Это были два гордых утёса- при этом
нос явно доминировал на сей горной местности.
Как многие высокие люди- особенно молодые- Миша стес
нялся своего роста и в строю даже по стойке «смирно» пытался
стоять на полусогнутых- отчего не раз получал от лейтенанта
Фартусова лёгкий пинок по коленной чашечке. Немец норовил
подсечь его под колени- чтобы выставить в дурацком виде- а
лейтенант стучал в коленные чашечки- словно тот и другой ис
пытывали на прочность мишины коленные суставы или пыта
лись сотворить из парня кузнечика.
До призыва в армию Франчук окончил медицинское учили
ще. В вооружённых силах редко учитывают профессиональные
навыки- будь ты даже дока в своей профессии. Стригут всех под
одну гребёнку: откуда заявка – туда и пошлют. Но тут случилось
исключение: Мишу назначили ротным фельдшером- а прико
мандировали к нашему взводу.
Что в медике самое главное? По-моему- добросердечие. Ни
какие специальные знания- никакая клятва Гиппократа не вы
пестуют настоящего врача- если нет этой самой сердечности.
У Миши сердце было пропорционально его росту. Плюс вро
ждённое чувство справедливости. Вот это всё- включая ту са
мую клятву- побудило его не просто принять участие в судьбе
ближнего- а попытаться как-то облегчить эту самую судьбу.
Обращаться к старшине- взывая к его совести- Миша по
считал бессмысленным: легче быка отговорить не бодаться-
чем самодура – от дурных привычек. Попытка потолковать со
взводным- – дескать- это же опасно так загонять солдата- он
измотан и засыпает на ходу – ни к чему не привела. Лейтенант
Фартусов от разговора уклонился: чего ради из-за какого-то ря
дового ему было ссориться с прапорщиком- тем паче старшим
и тем паче всесильным не только в роте старшиной. К тому же
лейтенант со дня на день ждал вызова на учёбу- и у него было
«чемоданное настроение». К замполиту Кашинцеву обращаться
тоже не имело смысла- но уже по другой- нежели к старшине-
причине. Этот сухопарый- как указка- капитан обладал нудным
голосом и от его унылых лекций клонило в сон. Прозванный
не только по созвучию фамилии Каштанкой- Кашинцев в роте
ничего не решал- авторитета никакого не имел- а был просто
человеком при должности... Оставалась последняя инстанция
для обращения – командир части.
Командовал нашим не полнокомплектным подразделени
ем майор Женцов. Круглое лицо- насупленные брови- тонкий
крючковатый нос- оттопыренная нижняя губа – внешностью он
напоминал ни много ни мало самого Наполеона. Однако прихот
ливая игра природы вкупе с судьбой сыграли с ним злую шутку.
Ротному было далеко за сорок. Его годки ходили уже в полков
никах и занимали соответствующие званию посты- а он всё ещё
состоял на капитанской должности.
В эту самую пору в штабе ОУС произошли должностные под
вижки и открылось вакантное место. Наш майор замер в охот
ничьей стойке. В мыслях он наверняка уже витал на верхних
этажах могучего здания окружного узла связи. И теперь главное
для него заключалось в одном: чтобы во вверенных ему бое
вых порядках не случилось какого-нибудь ЧП- чтобы всё было
незыблемо- по крайней мере до его назначения. Руководству
ясь этим постулатом- майор дрючил роту от подъёма до отбоя.
Мало того- он стал даже ночевать в подразделении- чего прежде
не наблюдалось. Короче- соваться к нему в эту пору было про
сто бессмысленно- а может- даже и не безопасно. Ведь любое
обращение могло выйти боком. Потому фельдшер Миша решил
переждать. Девиз медицины – не навреди. Придёт новый ко
мандир – вот тогда... А пока он уговаривал меня съездить в во
енный госпиталь.
Миша был неутомим. Он упорно искал у меня какую-нибудь
болячку и уговаривал показаться врачу- дабы облегчить мою
– Смотри какой жёлтый- – подставлял он зеркало. – Может-
гепатит?
– Это от охры- – объяснял я- – видать- в поры въелась. Вче
ра на фабрике и третьего дня...
– Ну-ка открой рот.
– Ворона залетит- – вяло отшучивался я.
Делать нечего – открывал.
– Краснота... Видишь? – он опять подставлял зеркало.
– Это от Витиных погон- – кивал я на комсорга Блинова- ко
торый как раз возвращался из караула.
Миша укоризненно качал головой- не жалея принимать моих
шуток- однако же не обижался.
Меж тем в наших боевых порядках произошли существен
ные перемены. Лейтенант Фартусов наконец отбыл на учёбу.
Последнее построение вышло почти душевным. «Не поминайте
лихом!» – на прощание сказал он. Ни лихом- ни ещё как-то мы
его не поминали- то есть практически тотчас и забыли. Через
день майор Женцов представил взводу нового командира. Фа
милия его была Полетаев- а званием аж капитан.
– Ну- Миша- – после развода заключил я- – тебя на дембель
будет провожать не иначе взводный полковник.
– А то и генерал- – подхватил фельдшер.
Мы с ним похмыкали на счёт превратностей армейской фор
туны- но даже и помыслить себе не могли- как вскоре аукнется
одному из нас произнесённое в шутку звание.
Капитан Полетаев – стройный- подтянутый- лет тридцати
офицер с каштановым ежиком коротких волос и живым блеском
тёмных глаз – пришёлся сразу. Он был настоящий – в смысле
естественный.
Офицеры и прапорщики ротного круга- казалось- играли ка
кую-то роль- вернее даже – одну затверженную мизансцену.
Фартусов – этакого умудрённого службой подпоручика:
козырнуть- прихлопнуть пятками – он это делал либо чрез
мерно лихо- когда сие предназначалось начальству- либо-
наоборот- чрезмерно вяло и пресыщенно- когда перед ним
стоял взвод.
Прапорщик Шевандо- пожалуй- не играл. Он выполнял де
коративно-прикладную функцию- как «многоуважаемый шкаф»-
только с приставкой «не»- потому что хлопал створками шине
ли- за которыми глухо отзывалась пустота- и гремел ящиком же
лезного рта.
Замполит Кашинцев исполнял роль промокашки или тени
«отца Гамлета»- то бишь Женцова.
А майор играл роль театрального премьера- всем своим
видом подчёркивая- что ему бы столичные подмостки- а он тут
с нами вожжается.
Все чего-то или кого-то играли – так мне виделось. А Поле
таев и в жестах- и в осанке оставался самим собой. Вне строя
он держался непринуждённо- но без панибратства. А перед
строем – в меру строго- но доброжелательно. Фартусов – так
казалось подчас – лез из мундира- словно змея из кожи- или на
оборот замыкался в мундир- словно жук в хитиновый панцирь. А
капитана мундир не сковывал- не «говорил» за него и не мешал
ему. Вот почему после первого же построения- после двух-трёх
фраз- произнесённых новым взводным- мы с Мишей заключили-
что содержимое у капитана явно доминирует над формой.
В первое же утро капитан отправился с нами на ПРДЦ. Я шёл
в караул. Серёжа Лыков- мой товарищ по учебке- заступал на су
точное дежурство. Один боец строя не изобразит- но двое уже
встают в колонну. Наш взводный не стал напоминать об этом. Мы
шли от него по бокам- но шаг при этом держали дружный.
По пути завязался разговор. Оказалось- что капитан после
военного училища служил в Амдерме- на побережье Ледовито
го океана- и был радиоинженером на стратегическом бомбарди
ровщике. Амдерма – нашенские места- а Югорский полуостров-
на котором она находится- входил и входит в поле деятельнос
ти нашей геологоразведочной партии. Так что мы с капитаном
Полетаевым оказались почти земляками. И он при словесном
«вручении верительных грамот» использовал даже солдатский
жаргон- назвав меня «зёмой».
На ПРДЦ следом за нами пришёл старшина. Его- по дого
ворённости с Полетаевым- послал майор Женцов. Шевандо
был недоволен – его отвлекают от более важных- по его же убе
ждению- дел – и всем своим видом подчёркивал это. Однако
капитану не было дела до его демонстрации. Он оглядел ра
диокомплекс- посмотрел условия работы радиооператоров. С
прапорщиком Ермошиным они «прошлись» по составу переда
ющих блоков- при этом капитан что-то записал в блокнот- пообе
щав навести справку о каком-то новом резисторе. А старшине
он тут же дал указание достать для радиооператоров кресла
с винтообразными сидениями. Шевандо оторопел- он глядел
на стулья и не мог взять в толк: разве ж это не сиденья? Но
капитан не дал ему раскрыть рта – какой смысл? А пояснения
свои обратил не на старшину- а на Ермошина- мол- из-за этих
стульев теряется время.
– Оно- конечно- секунды- – кивнуло капитан- упреждая воз
можные вопросы- – но там- – он поднял палец вверх- – всё ре
шают даже не секунды – их доли.
В коридоре- том самом «фюзеляже»- где мы- караульные-
кантовались между смен- капитан увидел продавленную рас
кладушку.
– Какой же тут отдых? – вопрос был обращён прямо к стар
шине и без паузы прозвучал приказ: – Заменить на штатную
койку.
Старшина- не отошедший ещё от первого указания- совсем
очумел: такого обилия приказов он давно не получал.
Дальше на пути капитанской инспекции были кочегарка
и аккумуляторная. В кочегарку взводный лишь заглянул. А вот
в аккумуляторной задержался. И повод для этого- честно при
знаться- подсказал я.
Дело в том- что аккумуляторщиком у нас служил Ильдус Га
рифуллин. Мужика призвали в армию за неделю до 38-летия да
вдобавок жена его была на сносях. Во как бывает. Ничего не оста
новило военкоматовских службистов: ни предельный возраст
призывника- ни беременность жены. В исполнительском раже-
подчищая «долги»- загребли и Ильдуса. На присягу его жена при
ехала уже с наследником. Господа офицеры сделали вид- что
не заметили сего. Через девять месяцев супруги Гарифуллины
произвели на свет ещё одного будущего бойца. Казалось бы-
всё – теперь-то уж точно надо отпускать мужика. Тем более- что
жена Ильдуса- как и он сам- – сироты- детдомовцы- помочь неко
му. Однако майор Женцов- по своему обыкновению- заупрямил
ся- дескать- в роте и так некомплект. Вот тогда бедный Ильдус
и решился на отчаянный шаг! Что он сделал? А загнал подешёвке
несколько старых аккумуляторов и вырученные небольшие день
ги послал семейству. Дело вскоре открылось – проболтались те
самые авторемонтники- которым он толкнул полуутиль. Ильдуса
посадили на гауптвахту- дав ему аж десять суток. По возвраще
нии с «губы» он не смел и пикнуть- сидя как проклятый в своей
аккумуляторной- что вполне устраивало начальство. До дембеля-
если ждать назначенного срока- ему оставался ещё целый год.
Капитан Полетаев ничем не выдал- что получил информа
цию. Заведя с Ильдусом разговор о его заведовании- взводный
незаметно выспросил мужика и о его судьбе. Картина- кратко
обрисованная мною- подтвердилась. Когда капитан вернулся
в операторскую- на лице его читались озадаченность- а ещё-
пожалуй- затаённая вина.
За два-три дня капитан Полетаев ознакомился со всем взвод
ным хозяйством- успел поговорить- пусть подчас и вскользь- со
всеми своими подчинёнными- особо выделив старослужащих-
что те вполне оценили.
Со мной разговор у капитана уже был – за дорогу до ПРДЦ
мы с ним кое о чём переговорили. Однако он не ограничился
этим. Как-то перед разводом стал живо расспрашивать о газет
ной работе. Причём не формально- в общем и целом- а конкрет
но: как планируется номер? каковы обязанности у литсотруд
ника? и- коль ответственный секретарь – это начальник штаба-
пользуется ли он циркулем- готовальней и другими чертёжными
инструментами?..
Миша- услышав о наших с капитаном разговорах- загорелся:
теперь- дескать- надо о главном – чего мешкать! Но я на это
покачал головой:
– Едва пришёл- а тут – с жалобами... Давай подождём.
Не хотелось мне выглядеть в глазах капитана каким-то сла
баком.
– Да тебя же уже качает- – с укоризной сказал тёзка.
– Это каблуки сносились- – отшутился я и уже тише- почти
для себя- добавил: – Ничего- Миша- потерплю... Мы же с тобой
солдаты. Надо терпеть.
Миша- точно старая няня- покачал головой – что возьмёшь
с неразумного дитяти- – однако обещал не вмешиваться. Меж
тем старшина по-прежнему гонял меня с одной работы на дру
гую- не давая передышки.
На очередном разводе случилось неожиданное. Шевандо
по привычке- ещё не закончились назначения на день- уже по
дал голос- дескать- рядовой такой-то- то есть я- – в распоряже
ние старшины. И тут показал характер капитан Полетаев. Нет-
он и слова даже не произнёс. Медленно- не сходя с места- ка
питан повернул голову в сторону старшего прапорщика и удос
тоил того таким взглядом- что шкафообразный Шевандо как
будто стал меньше ростом- уменьшившись если не до размера
тумбочки дневального- то уж наверняка до размера каптёрско
го комода. Это надо было лицезреть. Шевандо-то считал- что
он- прикормивший взводных- в роте непререкаемый авторитет.
А капитан Полетаев всего одним взглядом поставил его на от
ведённое ему старшинское место.
Фельдшер клялся- что он здесь ни причём- что не то- что
не пытался замолвить слово (ведь договорились)- но даже
не подходил и не обращался к капитану. Не верить ему основа
ний у меня не было. Да и не в характере это было Миши – лука
вить. Когда он хотел подшутить- то напускал на себя чрезмер
ную серьёзность- супил брови – я это называл «ночевала тучка
золотая на груди утёса-великана»- имея в виду выдающийся
в прямом и переносном смысле Мишин нос. Но долго своего
розыгрыша тёзка не выдерживал и- не в силах сдержать сме
ха- сам же первым и прыскал. А тут ни лукавства- ни подначки-
ни розыгрыша. Скорее даже- недоумение- что всё словно само
собой разрешилось.
А в пятницу случилось и вовсе невероятное. После утренне
го развода капитан Полетаев повёл меня в штаб.
В штабе я уже однажды бывал. Это случилось ещё при Фар
тусове. Как-то после развода майор Женцов оставил в строю
меня и Сурского и поручил лейтенанту определить одного из нас
для выполнения ответственной работы. Окинув того и другого
своим оловянным взглядом- Фартусов слегка прищурился. На
щеке Эдика алела свежая ссадина. И майор- и взводный Сур
ского- и наш Фартусов- конечно- догадывались- отчего может
быть такая ссадина на лице у солдата- однако предпочитали
не вмешиваться во внутренние разборки подчинённых: какая им
нужда ополчать против себя угрюмых и уже достаточно незави
симых «дедов»? Ссадина ли эта повлияла на решение Фартусо
ва или что-то другое- но он выбрал меня. В штабе мне поручили
скучную и рутинную работу – систематизировать папки архива
радиопереговоров. Точно её не мог выполнить любой из нашего
взвода- даже имеющий начальное образование.
История повторилась. По окончании развода майор снова
велел остаться тем- у кого высшее образование- и поручил на
шему взводному отобрать одного из нас для работы в штабе.
Капитан на Сурского даже не взглянул. А мне сказал- чтобы
я следовал за ним.
В штабе мы поднялись на третий этаж (в первый раз я коп
тел в полуподвальном помещении). Кабинет- куда вошли- ока
зался с приёмной. Лейтенант- поднявшийся навстречу- капитану
кивнул- а мне велел следовать за ним. В просторном кабинете
за столом сидел генерал. Лицо некрупное- отчего звёзды на по
гонах казались маршальскими. На моё приветствие он кивнул- а
потом поднялся. Лейтенант подвёл меня к кульману- стоявшему
в небольшой смежной комнате. Следом туда вошёл генерал.
– Проведите тушью прямую- – велел генерал- голос оказал
ся не громкий- вовсе не командирский- – наверное- он и перед
строем не стаивал- всё по кабинетам сидел.
Открываю пузырёк с тушью. По привычке принюхиваюсь.
Тушь свежая- на спирту – не химия- которая- прокиснув- шибает
аммиаком. Отчего-то приходит спокойствие.
Сбоку кульмана на приставке раскрытая готовальня. Чув
ствуется- не новая- но сохранилась прекрасно. Инструменты
на чёрном бархате просто сверкают- просясь в руку. Извлекаю
рейсфедер. Настраиваю винтиком зазор- клювик заполняю
тушью- используя для этого тонкое перо- чтобы не оставить
ни бусинки снаружи- иначе может пойти смазь. А взглядом уже
тянусь к листу. Лист ватмана- закреплённый на кульмане сияет
белизной. прижав к нему линейку- да не абы как- а параллель
но основанию- ставлю рейсфедер на нулевую отметку и веду
прямую решительно и твёрдо- словно это линия собственной
судьбы.
Странное дело- никто из офицеров- в том числе капитан
Полетаев- даже не усомнились- что я умею чертить. Раз чело
век окончил вуз- он обязан это уметь. Оставалось выяснить- на
сколько. Ну- ладно- пацанва – мои сослуживцы: для них любой
выпускник вуза – инженер. Но капитан-то- но вот этот штабной
лейтенант- но – наконец – генерал. Неужели и они так считают?
– Теперь циркуль с рейсфедером- – ставит генерал новую
задачу.
Из циркуля извлекаю головку с грифелем- меняю её на на
конечник рейсфедера. Снова заполняю тушью точёный клювик.
Радиус ставлю небольшой- чтобы достало туши на всю окруж
ность – тут ошибиться нельзя: незамкнутый круг- как оборван
ная песня. Теперь – точка для иголки. Куда поместишь круг?
Над или под линией? Решаю – на... На глазок отмеряю середи
ну чёрного отрезка. На глазок же втыкаю иголку циркуля и- мяг
ко касаясь клювиком листа- одним винтообразным поворотом-
не сменяя руки- круг замыкаю. Да причём как? – с форсом! Круг-
словно колесо истребителя- встающего на основание аэродро
ма- ложится точно на линию.
Позади раздаётся одобрительное покряхтывание. Генерал
возвращается в кабинет. Лейтенант покровительственно следит-
как я укладываю инструменты- а потом с улыбкой сообщает- что
испытания я выдержал- и с понедельника (это была пятница)
буду работать здесь.
Весть о том- что у меня появился собственный генерал –
ни больше- ни меньше – живо разнеслась по роте. В субботу вече
ром- сидя в ленкомнате- я листал всё ещё не прочитанную «Литера
турку». Тут подсел Сурский. Глаза красные- затравленные. Увидев
первый раз- как Эдика купают- я даже позавидовал: надо же какое
хладнокровие! Ни дать ни взять- пленённый Наполеон – даже руки
на груди скрестил- всем своим видом выражая презрение к обид
чикам! А сейчас – нет- сейчас на Эдике лица не было. Я попытался
утешить его- как мог- успокаивал. Но он не слушал меня.
– Тебе хорошо... Тебя вон в штаб... А я...
И всё это с икотой- внутренней дрожью- с соплями.
От его несчастного вида у меня зачесалась спина- лицо об
дало жаром. Так бывает- когда испытываешь жалость и не зна
ешь- чем помочь. Вроде прямой твоей вины нет- а всё равно
муторно- всё равно не по себе.
Взяв Эдика за ремень- я поднял его и увлёк в курилку.
– На- – пачка «Примы» была развалена- как капустный ко
чашок. С трудом выловив дрожащими пальцами сигарету- Эдик
стал пристраивать её в распухшие губы- всю обтяпал- обслюня
вил- пока вконец не изломал. Пришлось достать новую и прику
рить ему. Жадно затянувшись- Эдик подавился дымом- закаш
лялся и согнулся в три погибели.
Довели- суки – сжались у меня кулаки. Ведь есть же закон:
лежачего не бьют. Ну чего ему – в ногах ваших ползать? Или
того и добиваются- чтобы ползал?..
Лежачего бьют! Да ещё как бьют! Испытал на собственной
шкуре. В середине восьмого класса я попал в новую школу-
которая находилась на окраине города. В классе оказался па
ренёк- с которым мы летом были в пионерском лагере. Как-то
на перемене мне бросилось в глаза- что его- внешне тщедуш
ного и маленького- задирает здоровый лоб. Я- не мешкая- ки
нулся на выручку- оттерев того дылду от Сани. А на следующей
перемене меня вызвали в туалет- сбили с ног и стали пинать.
Хорошо- обутка была у всех мягкая – валенки- а то не куковал
бы я теперь в армии.
Всё воскресенье душа моя была не на месте. Радость- что
наконец избавлюсь от Шевандо – от и до – как-то померкла.
Взвод отправился в клуб в очередной раз смотреть «Бременских
музыкантов» и вторить- косясь на краснопогонников- «Ох- рано
встаёт охрана...»- а я – к Мише- в его фельдшерскую келью.
– Что-то не по себе- – признался я- хотя прежде такого избе
гал- как тёзка не допытывался.
Миша- ещё вчера радовавшийся больше меня- что всё
устраивается наилучшим образом – как же: служба в штабе- да
к тому же у генерала! – тут словно обо всём забыл и снова уви
дел во мне потенциального пациента. Он тотчас положил меня
на кушетку и велел открыть живот.
– Здесь болит? – мял фельдшер левый бок.
– А здесь? – он перешёл на правый.
– Мнёшь- так чувствую...
– Во! – победно изрёк эскулат. – Это аппендицит! В госпи
таль! И немедленно! Увольнительную оформлю и буду сопро
вождать!
Моя кислая улыбка слегка остудила тёзку.
– Зря... А вдруг аппендицит. Ты не шути с этим. Перитонит
начнётся- знаешь...
Я кивал – нельзя же быть неблагодарным- когда тебе хотят
помочь- – и обещал созреть ближе к Новому году. Но... Всё про
изошло гораздо раньше.
Как всё это случилось- сам не пойму. И что больше повлия
ло – тем более. Всё- наверное. Ехидная ухмылка Немца за обе
денным столом- словно я только что отпрыгнул от ворот ПРДЦ-
когда он вильнул колёсами... Самодовольные физиономии двух
раскормленных «дедков»- «главных тренеров» Эдика- – там- за
столом соседнего взвода ему опять плеснули пустой суповой
жидели. Угрюмый взгляд Шевандо в дверях столовой. И уже
на выходе – затравленные глаза Сурского.
Короче- фельдшер Миша- видя мой болезненный вид (при
чиной коего были душевные терзания- вечная русская вина-
неведомо за что и незнамо почему)- решил взять инициативу
в свои руки. Он опять помял меня- сказал- что диагноз даже
ёжику понятен- а не то что ему Франчуку- военфельдшеру роты
связи- выписал у дежурного офицера увольнительную и по
вёз меня- рефлексирующего- отстранённо-вялого и почти без
участного- в гарнизонный госпиталь. Там- дескать посмотрят-
положат в палату- назначат режим- до Нового года переканту
ешься- а потом видно будет. Я ли так о себе думал в третьем
лице- Миша ли внушал это- успокаивая и поддерживая мой дух-
не помню. Только всё получилось – хуже некуда. То ли эскулап
слишком активно намял мой живот; то ли брюхо моё выразило
решительный протест против хреновой казённой жратвы- даром
что столовая наша принадлежала окружному штабу; то ли я сам
себе что-то внушил- хотя сознавал- что никакого воспаления
у меня нет; то ли уже в госпитале ойкнул громче- чем настав
лял Миша – только не успел я глазом моргнуть- как меня взяли
в оборот.
Вот я разут- раздет- вот я уже в чём мама родила- вот мед
сестра суёт лезвие и помазок: «Сам или помочь?» Вот я уже
на каталке. Вот меня чем-то колют. Вот переваливают на опе
рационный стол- перевязывают по рукам и ногам- вот доктор-
даже не взглянув на меня- чикает по моему животу скальпелем-
как я третьего дня по листу ватмана; вот по бедру моему что-то
обильно течёт- что-то горячее- тяжёлое и я дико ору- чувствуя-
как из меня тянут жилы- кишки и всё- что там имеется...
Очнулся я уже в палате. Очнулся от боли. Сестра- средних
лет женщина- сделала укол- боль пригасла- но не отпустила. Её
молодая сменщица тайком призналась- что обезболивающие
склад зажимает – «Конец года – экономия»- – но смилостиви
лась и вколола положенную после операции дозу.
На «курорте»- как расписывал госпиталь тёзка- я провёл че
тыре дня. Скрюченный в три погибели ходил в столовку- на гор
шок- в ленинскую комнату и в библиотеку. Но главным образом
лежал и- если отпускала боль- отсыпался.
А на пятый день – за три дня до Нового года – меня вы
писали- точнее сказать – выперли- потому что режим экономии
в военном госпитале распространялся на всё- вся и всех- тем
более солдат. А чего? Солдат – существо во всех отношениях
подневольное. На ком и экономить- как не на нём?! А уж той
экономии- само собой- найдётся достойное применение.
С трудом выбравшись из стада «Москвичей»- «Жигулей»
и «Волг»- что запрудили площадь перед военным госпиталем-
я потрюхал на остановку трамвая. Главное- чтобы не распол
злись швы- мысленно твердил я- придерживая бок рукой- а ещё
слегка ослаблял ремень- почему-то полагая- что- если швы рас
ползутся- то ремень удержит оставшееся- не выпотрошенное
содержимое брюха.
Пах мокрый. Сукровница сочится и из разреза- и из швов-
источая неприятный запах. Это я обнаружил- когда добрался
Добравшись до казармы- я передал дежурному по роте справ
ку из госпиталя и- согласно обозначенному в ней постельному
режиму- завалился в койку. Ха! Наивный человек! Не успел я сме
жить глаза- отходя-остывая от муторных госпитальных экзекуций-
от долгого марш-броска из госпиталя- как явился старшина.
Завидев бойца- то бишь меня в горизонтальном положении-
Шевандо приказал означенному бойцу встать. Все попытки мои
объяснить- что я после операции- что врачом предписан по
стельный режим- о чём указано в справке- ни к чему не привели.
Старшина заявил- что видел эту справку в гробу и в сортире.
Как одна бумажка могла оказаться в двух таких разных местах-
старший прапорщик не пояснил. Но я не стал уточнять сию за
гадку- потому что у меня просто напросто не ворочался язык.
Стоя возле двухъярусной койки и держась за её станину-
я вяло думал- что ещё одного подъёма на второй ярус мне- по
жалуй- на одолеть- да поглядывал на двери офицерской комна
ты. Я отыскивал глазами капитана Полетаева- а он почему-то
не появлялся. Входили и выходили другие офицеры- в том чи
сле из караульной роты- а нашего взводного всё не было.
Тут появился ангел-хранитель. Лицо виноватое- нос повис.
Видно- что удручён. Всё получилось не так- как обещал – вот
и переживает. Оказалось- не только поэтому и даже не столь
ко поэтому. Всё вышло ещё хуже. Нашего взводного перевели
в штаб- здесь он был временно- дожидаясь назначения. И пере
вели капитана аж сразу на подполковничью должность. Причём
какую? Именно ту- на которую метил майор – командир нашей
– Видел бы ты Женцова! – вздохнул Миша. – После этой
рокировки он рвёт и мечет. Теперь к нему ни-ни...
Известия эти обескуражили меня. С приходом капитана
наметился порядок во взводе- меньше стало дёрганки. А ожи
даемый уход майора снял бы- наверное- нервотрёпку и в роте.
А всё вышло наоборот- то есть хуже некуда. Однако задело за
живое- учитывая и мои воспалённые потроха- и больно задело –
другое.
Вечером я увидел Сурского. В столовую и обратно Эдик
шёл без строя. На вечерней поверке он стоял со своим взводом
и выглядел совсем не так- как ещё неделю назад- – в жестах-
в посадке головы и фигуре опять чувствовалось уверенность
и независимость. «Он теперь чертёжник- – шепнул Миша. – У
генерала». – И отвёл глаза.
Поверка закончилась. Я рассчитывал- что Эдик подойдёт –
если не справиться о здоровье- так хотя бы перекинуться по
следними неожиданными новостями- перекурить наконец. Нет-
даже не взглянул- явно избегая встречи. И тут я перехватил
взгляд одного из «дедов»- которые регулярно воспитывали Эди
ка. «Не пора ли макнуть?» – мысленно спросил я его. «Всё- от
макались-» – примерно так и мысленно же ответил тот и- кажет
ся- даже пожал плечами.
Единственная радость- которая скрасила тот день- было из
вестие об Ильдусе Гарифуллине: нашего аккумуляторщика как
отца двух детей уволили из армии досрочно.
Утром- не обращая внимания на заступничество фельдшера
и ссылку на постельный режим- Шевандо погнал меня в числе
свободных от дежурства сослуживцев на околку льда. Он явно
торжествовал- вымещая на мне своё унижение – ведь именно
так он воспринял окорот капитана Полетаева. Всем своим ви
дом Шевандо говорил: «Полетаев пристраивал тебя на тёплое
местечко- пихал в руки карандашик- ну так получай. Вот тебе
другое тёплое местечко – эта обледенелая трасса- а вот тебе
«карандашик» – полупудовый ломик. Валяй калякай- писака!
Это было 41 декабря. Я молил Бога- чтобы не лопнула-
не разошлась медицинская дратва – хоть на этом-то они не эко
номят? – и- стиснув зубы- лупил ломиком наледь. Левой рукой
придерживая правый бок- чуя как по-прежнему сочится из шва-
а правой вздымал восьмикилограммовый «карандаш»- вон
зая его в ледяную корку. Сердце бухало в такт ударом- а глаза
от крошева слезились.
Что ещё запомнилось? Одна встреча. Околку мы заканчива
ли возле проходной. Разломив в очередной раз поясницу- я ма
шинально потянулся к правому боку и вдруг замер- потому что
увидел... Полетаева. Замедлив шаг- капитан- прищурясь- смо
трел на меня. Наши взгляды пересеклись. В глазах его я увидел
недоумение- озадаченность и- кажется- даже досаду. Но оста
лось в душе другое – улыбка. Уже напоследок- поворачиваясь-
капитан улыбнулся. И до того хорошей была улыбка – такой
душевной- братской- – что я ободрился. «Всё будет хорошо! –
твердил я- сокрушая лёд- – всё будет хорошо!».
А ещё подумал об Ильдусе. Может- сидит сейчас перед пе
чуркой. Сзади жена- положив руки ему на плечи- а на коленях
у него сынки – один слева- другой справа. Хорошо.
Последний день года начался с аврала. Штабные казармы –
двухэтажное кирпичное здание – наконец приняли из ремонта
и приказали заселить. Роте охране достался верх- наша рота
поселилась внизу. Таскать пришлось много – и кровати- и тум
бочки- и матросы- и оружие... Но тут- спасибо ребятам из нашего
призыва- меня от больших тяжестей освободили.
Расселились мы поотделённо- то есть на отделение – ком
ната. Мы с тёзкой устроились на втором ярусе рядом. Немец
осел внизу возле окна. Рядом с ним залегли два взводных «чер
пака» – его годки. Но в целом- если говорить о расстановке бо
евых порядков- положение улучшилось. Там- в спортзале- все
«деды» – и связисты- и караульщики – были на одной площадке
и подзуживали друг друга- выкобениваясь перед молодняком- а
здесь они оказались порознь и пыл их явно поугас.
Под фельдшерский бокс выделили самую дальнюю ком
нату. Гагик всё ворчал- что до ремонта это была его площадь.
Ещё бы. Он-то знал- что потерял – тут- на отшибе можно было
вольготно покемарить и успеть вскочить- заслышав державные
шаги начальства- а теперь шиш: каптёрка напротив входа- тут
не посачкуешь- как бывалоче. Зато Мише такой оборот пришёл
ся по нутру: бокс не на виду- соседнее помещение – пустующая
ленкомната- словом- тишина и покой- как на дедовском хуторе.
Обретя маленькие Карпаты- Миша Франчук решил устроить
новоселье- а заодно отметить и Новый год – год моего и его дембе
ля. Затворившись после полуночи в боксе- мы приняли по мензур
ке казённого спирта- разведя его минералкой. Закусили бутербро
дами с колбасой- само собой- докторской- а запили лимонадом.
После выпитого потянуло на разговоры. И хоть говорили
в полголоса- распалились не на шутку. А речь шла о самом на
болевшем – о службе- об армейских порядках- об офицерах.
Раньше дружинник да и смерд шли по зову князя на битву
и берёгли своего вожа- не щадя живота. В Отечественную войну
рядовой закрывал от пули командира. А мы готовы закрыть хотя
бы одного из тех- под началом кого служим? Шевандо? Женцова?
Кашинцева? Или нового нашего взводного- старлея Усатова- кото
рый по характеру и повадкам один к одному флегматик Фартусов?
Больше в запале- забывая подчас про боль в боку- говорил
я. И слова- помимо воли- вырывались злые. Случится если- как
же я пойду за вами в атаку- отцы-командиры? Я-то не согрешу –
рука не поднимется- – но кто-то из ваших подчинённых вполне
может разрядить вам в спину весь магазин- ежели вы сподвигни
тесь и вырветесь вперёд- в чём впрочем глубоко сомневаюсь...
Я говорил запальчиво- даже остервенело- пока не дошёл
до точки кипения. А потом вдруг осёкся. А что я знаю о них-
этих людях? Попытался ли я с кем-нибудь из них поговорить –
не по службе- а по душам? Хотя бы с прапорщиком Ермоши
ным? Ведь были же возможности и соответствующее настро
ение. Или даже с уехавшим на учёбу Фартусовым? Я же умел
находить общий язык с персонажами своих газетных публи
каций. Сам открывался- не боясь подчас выглядеть наивным
и доверчивым- и они в ответ раскрывались. А тут что мешает?
Шевандо сам не воевал- годами немного не вышел- но ведь- как
говорил Гагик- оккупацию пережил- а действительную служил
с фронтовиками. У прапорщика Ермошина отец погиб в войну-
причём уже после Победы- 21 мая. Разве не поводы для рас
спросов и разговора?
Спирт расслабил- размягчил душу и- как это подчас бы
вает- русское сердце охватило раскаяние. Наступает Новый
год – надо начать его по-новому. Служба службой- но ведь все
мы люди- все мы человеки- неужели не найдём общего язы
ка? Я готов выполнить любой разумный приказ- но не смотри
на меня- как волк на ягнёнка. Ободри- улыбнись при случае- по
кажи в чём-то пример- и я кинусь за тобой- своим командиром-
и в огонь- и в воду.
С такими вот мажорными чувствами- слегка поглаживая
швы- из которых уже- к счастью- не точилось- я залёг в свою кой
ку. На периферии сознания колготилась- правда- одна мыслиш
ка: хороший огородник- удачливый рыбак или даже замечатель
ный отец не обязательно может быть достойным офицером. Я
отгонял её- эту мыслишку- как назойливую муху. Увы- муха та
уже на второе утро обернулась слоном.
С нового года началась для меня новая гонка. Какие там
разговоры по душам! Приказы Шевандо отсекали даже саму
мысль об этом. Они сыпались на мою голову- как автоматные
очереди – голову некогда было поднять. Прачечная- лакокра
сочная фабрика- гарнизонный склад обмундирования- лесо
пилка- задворки ледового дворца- пакгаузы товарной станции-
речные причалы... – старые адреса чередовались с новыми. Так
же как и характер работы: погрузка- доставка- перевалка- раз
грузка- сортировка- уборка... И всё это день за днём- неделя за
неделей. Отдушиной- паузой стали ночные караулы на ПРДЦ-
где можно было побыть в одиночестве- подышать свежим возду
хом- а не затхлостью складов- угаром лакокрасочной фабрики-
угольной взвесью железнодорожных тупиков. Правда- тут- на пу
стыре то и дело вспоминался Шарик...
Воспоминания о Шарике терзали меня- и я отгонял их. Но
в какой-то момент вдруг понял- что Шарик- сам того не ведая- а
может- и ведая- вновь спасает меня. Крутясь дни напролёт в ра
бочем круговороте- я подчас забывал кто я и что я- до того выма
тывался. А здесь в ночном карауле ко мне вновь возвращался
рассудок- здравый смысл- словно сама мысль о Шарике матери
ализовала его- и он- тыкался мне в руки- приводя меня в чувство.
Тулуп куда-то пропал. Всепогодную шинелёшку продувало.
Поёживаясь от холода и постоянного напряжения- я закидывал
руки за спину и стискивал их на прикладе карабина- инстинктив
но укрепляя ость позвоночника.
Именно здесь- в карауле- однажды закралось подозрение.
Я не просто подневольный солдат- не просто чернорабочий
и дармовая рабочая сила- которой пользуются не шибко чистые
на руки люди. Я – шестерёнка какого-то огромного механизма-
какого-то тайного синдиката- где идёт купля-продажа- мена
и самое обыкновенное воровство- в сотни раз превосходящее
«сидор» картошки. Удивляло только одно – как эти люди- тот
же Шевандо- не боятся разоблачения- ведь сюда попадают по
сторонние- а я к тому же- хоть и солдат- но по профессии журна
лист. А потом пришла догадка: обрубают концы.
Своими опасениями я поделился с тёзкой: а ну как мне
самому аукнется «мутер Волга»? Миша принял всё сказанное
всерьёз. Противостоять этой машине- заключил он- мы не в си
лах- но улизнуть от её маховика вполне... И когда снимали швы-
фельдшер добился- чтобы меня осмотрел терепевт.
Диагноз почти не удивил: истощение организма. Сам чув
ствовал- что сдаю. Из тех дюжины кругов- которые я от избытка
здоровья и для собственного удовольствия пробегал в учебке-
сейчас и одного бы не осилил.
Врач прописал уколы. На них надо было ездить почти каж
дый день- и майор Женцов- недовольно выпятив свою наполео
новскую губу- распорядился освободить меня от всех работ вне
части. Шевандо при этом известии побагровел- как стена нашей
казармы- а зрачки его завращались- словно шпиндели невиди
мой циркулярки.
Прошло две недели. Глюкоза- витамины и- само собой- за
бота ангела-хранителя пошли на пользу. Организм мой заметно
окреп- хотя- конечно- до полных кондиций- как оценил Миша-
не восстановился. И всё же... Караул- кухня- уборка территории-
дневальство – так-то жить-служить было можно. Я уже совсем
было повеселел- ведь скоро февраль- не за горами весна- а
там – дембель – и тю-тю... Но тут на мою долю выпало ещё
одно испытание – меня назначили в гарнизонную похоронную
команду.
Куйбышев – город миллионный. А пилот – профессия опас
ная- тем более военный. Не было- кажется- недели- чтобы кого-
то не хоронили. И не только из Приволжского округа- но из са
мых дальних мест- где служили здешние волгари.
Февраль на Волге – сплошные метели. Сиверик- или сток
из Пугачёвских степей насквозь пронизывают твою шинелку
и ширяют своими ледяными шильями до самых костей. Ноги
дубеют. Сейчас бы носки- что связала сердобольная бабушка-
свитер- который выслала мать... Да где там! Старшина велел
всё сдать в каптёрку: «Не положено! Устав не велит!» А зимних
портянок- которые как раз полагаются по уставу- не выдаёт- сука
такая.
Свирепый ветер наждаком обдирает щёки. Дыхалку спира
ет. Ты уже не чуешь под собой ног- обмороженных в отрочест
ве. Коченеет до самых кишок твоё нутро- всё твоё существо.
И только душа- как это ни странно- всё ещё трепыхается.
Помню- хоронили одного капитана. Гроб запаянный. Воз
ле мать его- ещё не старая- жена совсем молодая- и двое ма
лых ребятишек. Особенно мучительно было видеть этих пичуг.
Ещё третьего дня папка их тискал- целовал- уходя на службу.
Они щебетали- лучась ответным счастьем. А нынче их глазёнки-
пронизанные ножевым ветром- с недоумением и ужасом щурят
ся на этот подёрнутый инеем тусклый ящик. Бабушка оцепене
ла- как каменная баба на одном из приволжских курганов. Мама
бьётся в рыданьях- распластавшись на стылом светлом железе-
которое отзывается гулкой пустотой. А они- пичуги- тихо попи
скивают да жмутся друг к другу- ещё не сознавая своё сиротство.
Фамилия его была Елисеев. Я почему запомнил? Его одно
фамилец годом раньше слетал в космос. Из космоса Елисеев
вернулся. А из полёта в атмосфере- земной оболочке- другой
Елисеев не возвратился.
После зачитали приказ. Преследуя нарушителя государ
ственной границы- лётчик-истребитель использовал весь бое
комплект и- чтобы не дать самолёту-нарушителю скрыться- по
шёл на таран. Так звучало это официально. Штабные офицеры
кое-что уточнили- информация- естественно- дошла до низов:
лётчик не сам принял решение – получил приказ... Потом- уже
по весне- появился плакат: Звезда Героя Советского Союза- его
портрет- картинка тарана и короткая биография.
Всё так- всё в духе времени и обстоятельств: не мы – их-
так они – нас. Но когда доносится песня «Ах- Самара-городок...»
или мелькают волжские плёсы на экране- я всякий раз вспоми
наю ту картину: стылое самарское кладбище- свирепый ветер-
и две малых фигурки- мальчик и девочка- сжавшиеся возле на
сквозь промёрзшего металлического гроба.
...За плечом моим посвист. То не свирель. Это ствол кара
бина- выводящий горловой зачин поминальной плакальщицы.
Я не даю ей разрыдаться. Звучит негромкая команда – я снимаю
карабин с плеча и три раза – с интервалом – палю в тяжёлое-
как саван- небо. Всё! На сегодня всё! Если не глядеть на могилу-
не видеть этих оцепенелых жестов- ломких поз и остекленев
ших глаз...
По частям нас развозят в фургоне – холодном- без окон
ящике. Мы- отделение бойцов из разных частей- сидим тесно
прижавшись друг к другу- судорожно глотаем стылую водку- су
нутую кем-то из родни покойного- задавливаем нутряные спаз
мы пущенной по кругу цигаркой и молчим. О чём тут говорить?!
А потом я вообще замкнул уста свои- выражаясь библей
ским языком. Было это так. Миша-фельдшер- мой ангел-хра
нитель и неугомонный опекун- словно искупая недавнюю вину-
в один из заездов на уколы- показал меня стоматологу. Военный
специалист посмотрел мои зубы и заключил- что у меня непра
вильный прикус. Неужели за четверть века никто не заметил:
ни родители- ни педиатры- ни медкомиссия военкомата? Быва
ет- заключил доктор. Мы разговорились – ведь на свете много
чего бывает. Бывает неправильный прикус- бывает неправиль
ная речь- хотя и выразительная- бывают неправильные стихи.
Это так мы обыгрывали с доктором медицинский термин. А ког
да дошли до неправильной прозы – в военном госпитале- само
собой- заговорили о прозе военной- – то тут наши вкусы сов
пали: Константин Воробьёв- Виктор Курочкин- а ещё- конечно-
Кто кому больше заговаривал зубы- не знаю: он был немно
гим старше меня- а звание его офицерское тут не имело значе
ния. Но где-то между поминанием воробьёвской повести «Крик»
и романом Хэмингуэя «Прощай- оружие!»- где много действия
в военном госпитале- доктор предложил мне поставить на че
люсти супинаторы. Я-то думал- что супинаторы – это ортопеди
ческие стельки. Оказалось- не только. Супинаторы существуют
и для выправления зубов. Только в отличии от ортопедических-
которые изготавливаются из кожи- в этих применяется металл –
нержавеющая сталь. Пружинные пластины надеваются на обе
челюсти: верхняя выпирает зубы наружу- а нижняя- наоборот- –
подтягивает их внутрь.
– Время- конечно- упущено- – заключил доктор. – Это надо
было делать в детском или хотя бы подростковом возрасте. Но
попытка – не пытка...
– Ну- коли не пытка- – кивнул я- – давайте...
И вот два сеанса примерок позади. Доктор- который почему-
то называет себя на французский манер дантистом- ставит мне
на зубы эти самые супинаторы и- предупредив- что проверка
через неделю- отпускает.
Первые ощущения – неловкость. Причём не столько физи
ческая- сколько моральная. Ведь рта не раскроешь лишний раз.
Не это ли ощущение стало причиной ёрнической записи- кото
рая появилась в записной книжке: «Никогда не знал- что у меня
неправильный прикус. Только когда глянул на упреждающий
знак электроподстанции – половинку черепа – и сравнил с соб
ственным профилем».
Поначалу- повторюсь- я испытывал неловкость. Но потом
вошёл во вкус- даром что- не переставая- ощущал вкус метал
ла. Вот о чём я- оказывается- мечтал – об этих удилах- которы
ми замкнул мои уста доктор. Отпала необходимость разговари
вать- отвечать и объяснять – только жестами. Челюсти обнажу-
пальцем ткну- мол- видишь – и ни звука. А в ответ – лёгкий шок-
подтверждаемый вытаращенными глазами. Красота! Тут тебе
разом и кино- и театр- и оперетта в одном флаконе.
Неудобства- конечно- есть – особенно- когда приходит пора
есть. Попробуй-ка с такими нашлёпками на зубах лопать пер
ловку или гречку- я уж не говорю о мясе- которого- впрочем- за
весь армейский год так в своей миске по сути и не видел. Пища
набивается в разъёмы- челюсти вязнут – ни дать ни взять колёса
автомашины- буксующие в осенней размазне. Однако и тут при
способился. Несколько показательных жевков с супинаторами-
потом незаметно вытаскиваю их носовым платком – и в карман.
Зато уж преимуществ! Мимо ушей пропускаешь вопросы
и подначки взводной шантрапы- подкармливаемой Немцем.
Молча взираешь на командира взвода- лишь кивая или качая
головой- мол какой вопрос – такой и ответ. А главное – ставишь
в тупик своим категорическим безмолвием старшину Шевандо:
в его церберской практике подобного случая ещё не бывало.
Миша-фельдшер- наблюдая мои взаимоотношения с отца
ми-командирами- с трудом сдерживает хохот. Когда его нос-утёс-
начинает морщится – верный признак зреющего смехотрясения-
то он переводит взгляд на свои руки- в которых всегда что-либо
есть: склянка- градусник или баночка с вазелином.
По пятницам мы едем с тёзкой в госпиталь. Доктор-дан
тист осматривает результаты своего назначения. Особых сдви
гов- похоже- нет- но надежды он не теряет и назначает осмотр
на следующую пятницу.
Путь из военного госпиталя мы частично преодолеваем
пешком. Миша Франчук как представитель южной культуры про
кладывает его через рынок. Тут он в своей стихии. С одного лот
ка сливу возьмёт- на другом прилавке грушу облюбует- причём
самую спелую. Там зачерпнёт жменю тыквенных семечек. И вон
то яблоко румяное не пропустит. Предпочитает Миша останав
ливаться возле торговок – они покладистой и сердобольней:
солдатик хучь высокий- а вон який тощий- не хай. Но не обходит
и мужиков- а услышит недовольство- осадит: «Та шо ты- дядьку-
нарасте ще!».
Собрав дань- Миша подмигивает: гляди- мол- сколько заку
ски. Я не возражаю. Тут же в рыночной лавочке покупаю бутылёк
портвешка- благо получил денежный перевод- и на задах рынка
мы собираем небольшое застолье. А и то! Почему бы солда
тику- человеку подневольному и зависимому- не устроить себе
маленький праздник- тем паче- что повод можно всегда найти.
Можно выпить за здравие отцов-командиров: «Здравия желаем-
товарищ майор!» Можно за славу русского оружия и доблест
ную Красную Армию. А можно- например- за грядущее 41-летие
освобождения от немецко-фашистских захватчиков города Ста
нислава- ныне Ивано-Франковска- родного города доблестного
фельдшера Миши Франчука.
Праздники в армии редкость. Всё больше будни. И служба-
служба- служба...
«Службу исполняю молча- стиснув железом зубы» – это за
пись в моём поминальнике за март. В этом месяце особенно
много привалило работы. Старшина- смекнув- что удила коняш
ку не освобождают от пахоты- а как раз наоборот- гонял его- то
бишь меня в хвост и в гриву.
Два дня обновлял на ПРДЦ пожарные щиты. Потом ско
лачивал шанцевый инструмент – лопаты- железные грабли-
носилки: предстоят весенние посадки- на грядках офицерских
огородов будут трудится солдатики- лопат понадобится мно
го. Вчера грузил в железнодорожном тупике каменный уголь –
это в счёт каких-то обменов-договоров. Третьего дня работал
на мукомолке – это поставка для нашей хлебопекарни. А нын
че – лакокрасочная фабрика... В результате что ни день- то
происходит расовая эволюция: я то негр- то белый- то красный-
то желтокожий.
Хорошо – это было ещё в январе – спёр на вещевом складе
две пары хэбэ. Одну- правда- у меня умыкнули- но за второй
слежу- её стираю- сушу за укромной батареей- в ней и работаю.
А то моя собственная хэбэшка до предела истончилась и выбе
лилась- что тебе гимнастёрка и галифе у Фёдора Сухова на тур
кестанском солнце. Светлее нет ни у кого во всём взводе да-
пожалуй- и в роте.
Тот вещевой склад меня поразил. Размеры что у ледово
го дворца – и по ширине- и по высоте. Всё это пространство
заставлено многоярусными стеллажами- а на них шинели- га
лифе- гимнастёрки- сапоги – всё солдатское обмундирование.
Но самое поразительное – время их изготовления. Пуговицы
на моей гимнастёрке помечены военной цифрой «55». Тридцать
лет этой гимнастёрке. Меня- грешного ещё не было на свете- а
она уже лежала на складе- ожидаючи меня.
В конце марта зачитали приказ министра обороны. Дембель
засиял- словно утренняя заря- манящая в светающие дали. Од
нако до чего же медленно она разгоралась- эта заря- словно
с увеличением светового дня удлинялись и сутки.
Первыми в окружном узле связи стали отпускать краснопо
гонников – старослужащих из роты охраны. Это стало понятно
потому- что на постах вместо них появилось много новичков. А к
середине апреля в караульной роте не осталось уже ни одного
«деда».
Об этом я узнал от Вити Блинова. Ставший по факту «за
конным дедом»- Витя объявил в своей роте решительную и не
примиримую борьбу с остатками «дедовщины»- благо- помимо
должности ротного комсорга- по весне получил звание сержан
та. Понимал ли Витя- что дело это безнадёжное и обречённое
на неудачу? Как не понимать! Человек- прочитавший «Чело
веческую комедию»- «Ярмарку тщеславия»- «Холодный дом»
и ещё многое другое из того же ряда- не мог не сознавать- что
«дедовщина» – помыкание младших старшими – на руку мно
гим офицерам- ибо эти самые руки развязывает. Но ведь Витя-
прямой наследник папы-филолога- прочитал ещё и всю отече
ственную классику- которая основана на идеях гуманизма- спра
ведливости и милосердия.
Майор Женцов с русской классикой был знаком шапочно- то
бишь фуражечно- и её идеи- похоже- не трогали его. Уже приле
тели в поволжские края пернатые новобранцы- уже защитным
и изумрудным камуфляжем оделись парки и леса- уже брыз
нула шрапнель первоцвета- а ни командир роты- ни замполит-
ни взводные о приказе министра словно и не слышали.
Наконец в последних числах апреля случилось первое
увольнение. Все считали- что раньше других домой отпустят
пятерых «дедов»- которые по осени работали на обустройст
ве запасного КП. За своевременное выполнение поставленной
задачи командир части посулил десятидневный новогодний от
пуск- и они пахали сутки напролёт. КП вошёл в строй досрочно-
ударники уже готовили отпускные чемоданы. Но в канун Ново
го года Женцова постиг удар фортуны. Лишение майора дол
гожданной должности рикошетом ударило по ударникам. В от
пуск они не съездили. И потому вправе были рассчитывать если
не на досрочный- то хотя бы своевременный – чик в чик- как это
называлось- – дембель. А что вышло?
Первым на гражданку отпустили... Сурского. Женцов- понят
но дело- был тут ни причём. Распорядился генерал- у которого
работал Эдик. Однако нам-то от этого- особенно тем пятерым-
было не легче. Массами при объявлении приказа мигом завла
дела одна непреодолимая идея: всем захотелось окунуть Сур
ского прямо в парадном мундире. Честно признаюсь- и у меня
руки чесались. Однако привести замысел в исполнение нико
му- к сожалению- не довелось. Сурский- предвидя такой оборот-
свои вещички заранее перенёс в дежурку штаба. Построение
роты уже вторую неделю проводилось на плацу. И едва про
звучала команда «разойдись!»- как Эдик опрометью кинулся
в штаб. Там он отсиделся- сколько понадобилось- а потом- как
передавали караульные- на попутной машине выехал за ворота
ОУС и след его- как говорится- затерялся.
Вопиющая несправедливость дала повод для коллективно
го бунта – «деды» напились. Двоих из них закатали на «губу».
Остальным увольнение в запас затянули ещё на неопределён
8 мая – День радио- профессиональный- считай праздник.
Ожидание приказа достигло предела. Майор Женцов- почуяв
напряжение во вверенных ему войсках- наконец сделал жест
и двоих отпустил. Это были двое из тех пятерых- что вкалывали
по осени на КП. «Я вас больше не задерживаю»- – через губу
процедил майор. Это всё- что он соблаговолил изречь. Ни «бла
годарю за службу»- ни «спасибо за ударную работу» – ни-че-го!
«Я вас больше не задерживаю». И всё! Один из уволенных сто
ял за моей спиной. Тихо с какой-то невыразимой усталостью он
процедил «Во- сука!» и сплюнул. Как поминали отца-командира
те двое- что сидели на «губе»- не знаю. Но зато видел пятого
из ударников- которого тоже не отпустили. Он сидел в курилке
и без конца смолил «Приму»- пряча за сизым дымом полные
слёз глаза.
Мой армейский год закончился 21 мая. Я имел законное
право требовать увольнения. Но пока не отпустили всех двухго
дичников- даже не рыпался.
«Деды» покинули пределы части к середине месяца. Выхо
дили они за ворота в обычных парадках – за этим специально
следил дежурный офицер: всё должно быть по уставу- – а через
четверть час их было просто не узнать. Где-то в парадных подъ
ездах- а может- на квартирах у знакомых дембеля преобража
лись до неузнаваемости и- что называется- с ног до головы.
Вот портрет стандартного дембеля. Голову венчает офицер
ская фуражка с высокой тульей и новенькой солдатской кокар
дой. В погонах жёсткие вставочки- а потому плечи – не плечи-
а рамёна. Буквы «СА» из латуни- из того же материалы лычки-
коли присвоено звание. Петлицы с «курочками» – эмблемой
ВВС – обштукованы золотой канителью. А аксельбанты! Такими
не могут похвастаться не то что бойцы кремлёвского полка- а
даже приснопамятных времён гусары. Кителёк на нём в обтя
жечку- брючки с клинышками- расширенные внизу по последней
моде. На ногах коричневые офицерские полуботинки. Словом-
красавéц! Но это ещё не все. В руке красавцД-дембеля фи
бровый чёрный чемодан- на нём наклейки с указанием места
службы и- разумеется по-английски: «Samara». А внутри чемо
дана – святая святых! –непременный дембельский альбом- от
ражающий боевой путь его владельца-ветерана.
К слову сказать- альбомы двух взводных дембелей были ча
стично украшены моими рисунками. Чёрт меня дёрнул в своё
время то ли что-то черкнуть- то ли проговориться – вот это «вы
шивание» мне боком и вышло.
28 мая- когда из законных дембелей- кроме меня- во взводе
да и всей роте никого не осталось- я отправился к замполиту.
Доложился- получил разрешение обратиться.
– Товарищ капитан- – сказал я- для доверительности доба
вил: – Юрий Михайлович. Мой год уже вышел. Неделю служу
лишку. Когда отпустите?
И тут капитан Кашинцев- сухой- как указка в его руках- меня
огорашивает:
– А после дембельской работы.
Я хлопаю глазами- ничего не понимая:
– Какой дембельской?
– Оформить ленинскую комнату.
– Освежить наглядную агитацию.
– Обновить все стенды.
Первая мысль: «Он что с ума сошёл или так шутит?» Вто
рая: «Вот тебе- бабушка- и Юрьев день?» Третья: «Чёрт меня
дёрнул открыться с рисованием- умелец народный!» А под за
навес с укором в глазах: «А где же ты раньше-то был?.. Сказал
бы в марте- когда объявили приказ- да хотя бы в апреле- я уже
всё бы- наверно- сварганил. Так нет – решил поизгаляться...».
С трудом сдерживая своё ретивое- тихо говорю- что это же
огромная работа- она займёт несколько недель- моё увольне
ние затянется- а это прямое нарушение Конституции.
И что он мне отвечает- наш комиссар?
– В армии нет Конституции. Есть устав и беспрекословное
подчинение командиру.
Это произносится бесстрастным голосом партийного лекто
ра – не исключаю- что таким голосом говорят кастраты.
Диалога не получается. Что делать? Обращаться к коман
диру? Себе дороже: Женцов- скорее всего- и придумал для
меня такой финал. А к «заданию замполита» прицепит какой-
нибудь довесок: писать с себя конный портрет он- понятно дело-
не потребует- но обновить наглядную агитацию в своём штабе
или на новом запасном КП – с него станется. В штаб узла? Но
к кому? К капитану Полетаеву? Поезд ушёл. К «моему» несосто
явшемуся генералу? Тем более.
Осмыслив положение- прихожу к выводу- что выхода у меня
нет.
– Ладно- – цежу угрюмо: – Для работы мне понадобятся- –
загибаю пальцы- – бязь- ватман- тушь- гуашь- кисти- клей- пла
катные перья...
Ответ замполита меня ошарашивает не меньше- чем нача
ло.
– Ищите- – отвечает он.
– Где? – вырывается из меня помимо воли.
– А где хотите.
«Ну и ну! – говорю про себя. – Это при моём-то солдатском
жалованьи в 4 рубля 91 копеек!»
Но оказывается- говорю я не про себя- а вслух.
– А перевод? – отвечает на это замполит.
Вот оно что! В феврале я получил денежный перевод – «три
надцатую зарплату» из заполярной геологоразведки. Награда
нашла-таки героя! И сумма её- видать- встала кое-кому поперёк
горла. Эх вы- господа офицеры! Что ж вы так мелко плаваете-
то?! Ну- не довольны вы вашим офицерским довольствием –
вашими «выслугами» и доппайками – так мотайте в Заполярье
давать стране угля или нефти!
Хотелось мне выплеснуть всё- что я думаю- завершив тира
ду какой-нибудь народной мудростью- да только опять сдержал
ся- расценив- что нет смысла метать бисер...
Короче- чтобы скорее получить вольную- мне надо было как
можно быстрее выполнить дембельскую работу и- собрав в ку
лак волю- я взялся за дело. Прежде всего выписал увольнитель
ную – тут замполит волынить не стал – и полетел в магазин кан
цтоваров. Накупил красок- кистей- клея... Цена ватмана меня
озадачила. А прикинув во сколько обойдётся бумага вцелом-
я призадумался. Эдак не хватит денег на авиабилет. Уж больно
не хотелось мне возвращаться домой поездом – это же двое- а
если с накладками в расписании – и трое суток. Я непременно
должен был лететь самолётом и для этой цели отложил день
ги – они хранились в сейфе у Вити Блинова.
Что же делать? В глаза бросились портреты членов Полит
бюро. Большой формат- отличная глянцевая бумага- тыльная
сторона не просвечивает. Чем не замена? К тому же ватман при
сгибе может покоробиться- а эта- если намочить её- обтянет
планшет- как ноги стиляги – намыленные «дудочки». Но глав
ное- что меня подвигло на замену – цена. В сравнении с ватма
ном эти листы стоили мизер: весь комплект меньше листа ват
мана. Я скупил всё – все комплекты членов Политбюро- какие
имелись в магазине- и с авоськами- наполненными покупками-
поспешил назад.
Страда моя дембельская длилась шесть дней и шесть но
чей- аки страда Творца. Шесть дней и ночей я созидал в ленин
ской комнате советский мир – Ленин- партия- комсомол- воору
жённые силы- – размахнув его на все четыре стороны света- то
бишь четыре стены. Резал- клеил- натягивал смоченные листы
на деревянные рамы- карябал плакатными перьями и малевал
кистями- снова клеил- резал и чертил...
Трудился я- закрыв шторы- при электрическом свете и не за
мечал ни дня- ни ночи. На час-другой- когда сил уже не оста
валось- ложился на стулья- да и то за тем- чтобы унять сер
дцебиение- сна всё равно не было – лишь короткое забытьё.
От напряжения и усталости каменели мышцы спины- спазмами
сводило кисть правой руки и пальцы- слезились и кровенели
глаза.
Выручал- как всегда- ангел-хранитель. Миша закапывал мне
в глаза капли- пичкал гематогеном и аскорбинкой- массажиро
вал спину и плечи- а ещё регулярно подкармливал- таская в суд
ках еду- потчевал лимонадом или чаем с ватрушками- которые
покупал в солдатском ларьке.
Ленинскую комнату я держал на замке. Пускал туда только
тёзку. Он единственный видел- как я кромсал ножницами чле
нов Политбюро. Никто- кроме него. А то бы хипиш поднялся тот
ещё. Это я мысленно посылаю привет отцам-командёрам. Тебе-
Женцов- и тебе- Каштанка. Молите Бога или Карла Маркса- что
я не черкнул обо всём этом куда-нибудь в ГлавПУР. Конечно-
85-й не 48-й- а ровно вдвое больше- но по партийной линии – не
догляд и утерю идеологической бдительности – тебя- Каштанка-
и тебя- майор- взгрели бы только так! Ну- да я ведь незлопамят
ный – живите!
На седьмой день процесс творения был завершён. Стен
ды- опоясывающие ленинскую комнату- так сверкали яркими
вырезками из «Огонька»- «Смены»- изречениями вождей и во
енначальников- огненными девизами и призывами- что были
приняты замполитом без единого замечания. Он- похоже- даже
прибалдел от этого зрелища.
Утром на построении майор Женцов огласил моё имя. Я вы
шел из строя.
– Я вас больше не задерживаю! – процедил он. Других слов
в лексиконе Женцова- видимо- не было. Замполит Кашинцев
при этой сцене отвёл глаза – ему было неловко за командира-
но смягчить майорский тон он не решился даже и после разво
«Ну- и хрен с вами!» – ответил я- правда- мысленно и- полу
чив в канцелярии документы- вышел за ворота.
Миша проводить меня далеко не мог – у него предстояла
госпитальная проверка готовности фельдшерского пункта к воз
можному летнему карантину – довёл только до вахты.
Впрочем- простились мы с ним ещё накануне- когда зампо
лит принял мою работу. Вечером я побрился и вручил ангелу-
хранителю единственное моё материальное достояние – элек
тробритву. «Харьков» с плавающими ножами был предметов
зависти всех наших «дедов»- которые не мытьём- так катаньем
пытались заполучить мою электробритву. Поэтому Миша даже
смутился- принимая подарок. Но это было ещё не всё. Тёзку
ждал сюрприз: в футляр под бритву я положил четвертную ку
пюру. Зная Мишину слабость – он сластёна- – сунул бы и боль
ше- да денег осталось впритык- только-только на дорогу. «Пош
лю на День авиации- – решил я- – в августе- а то и с первой
зарплаты».
Миша стоял возле ворот на полусогнутых- сутулый- долго
вязый- такой большой и неуклюжий- что у меня аж повлажнели
глаза. Я вернулся и обнял его.
– Спасибо- братец! За всё – за всё!
Миша хлопал ресницами и шмыгал своим большим носом.
– Ничего- – твердил он- – скоро и я... Всего полгода...
В поле зрения попал Немец- – видать- возвращался с ПРДЦ.
«Сколько за эти полгода может всего произойти»- – подумал
я и мысленно обратился к небесным силам- чтобы оберегли тёз
ку- моего ангела-хранителя- от напастей и зла.
За ворота воинской части я выходил налегке: в левом кар
мане записная книжка- в правом – военный билет и – всё. Ника
ких чемоданов- никаких дембельских альбомов- никаких аксель
бантов и вставочек.
Я шёл- а в груди моей занималась торжественная песнь.
Я выдержал этот год- я одолел его! И словно в подтверждение
услышал Пушкинскую здравицу: «...И свобода вас встретит ра
достно у входа!»
Свобода встретила- невидимая дева- и слегка вскружила
голову. На пути к остановке автобуса- который должен был до
ставить меня в аэропорт Курумыч- я расстегнул пуговицы ките
ля и отстегнул удавку галстука. Как задышалось! И тут – надо
же! – навстречу генерал. Лампасы я увидел раньше погон. А по
том и узнал его. Это оказался тот самый генерал – «мой» и «не
сбывшийся»- с небольшой головой и оттого- казалось- больши
ми- словно маршальскими звёздами. Будь я допризывником или
даже «салобонон»- наверное- растерялся бы. А теперь нет. В
считанные мгновения замкнул резинку галстука- застегнул все
пуговицы на кителе и вовремя отдал честь. Что значит армей
ская выучка: «Сорок пять секунд! Время пошло!» Вышколила
армия за год- ничего не скажешь. Генерал чуть снисходительно-
но этак по-отечески усмехнулся и в ответ – честь по чести – ко
зырнул.
ПОСЛЕСЛОВИЕ
Мой армейский мундир- который я надевал всего два раза –
на присягу да на дорогу домой – мать передала своему брату-
фронтовику. Когда дядька вернулся с войны- ему было столько
же- сколько и мне- когда я вернулся из армии. Через полтора
десятка лет дядьку в этом облачении и похоронили. Было это
весной 2993 года. Сначала случился пожар- который спалил
его сельский домишко- лишив какого-никакого скарба- а по
том также в одночасье сгорела вся наличность- хранившаяся
на сберкнижке. Вот в этом мундире- к которому дядька пришил
три нашивочки за ранения – две красные да одну жёлтую- – его
и уложили в домовину.
И ещё. Я не стал бы ворошить прошлое и вообще обращать
ся к армейской теме- если бы не печаль-тревога. За прошед
шие с моей службы десятилетия- которые напрочь изменили
государственность и границы державы- армия наша – увы! –
не изменилась. Поменялась форма- особенно офицерская- где
царит американский стандарт- но содержание армии с её беда
ми-болезнями осталось прежним: неуставные отношения- «де
довщина»- мордобой- мздоимство и воровство. К этому набору
прибавились тотальная- как на «гражданке»- коррупция и самое
печальное – симуляция- когда от армии «косят» тысячи моло
дых людей. Выпестованные в тепличных условиях- «маменьки
ны сынки» едва не с пелёнок чураются трудностей мужской жиз
ни и к призывному возрасту нередко переходят в «межполовой
разряд»- становясь объектом для педерастов.
С тревогой и горечью думаю о судьбе Родины: кто же за
щитит её- если грянет роковой час? Уповаю на милость Божию
да на нормальных парней- которые ещё вырастают на просто
рах России. Вот им- настоящим мужикам- которые- несмотря
ни на что- а подчас и вопреки всему- служат в армии- я и посвя
щаю эту скромную повесть.
Вам- сынки! Родине больше- не на кого надеяться- кроме
вас!
. 
Поезд идёт на Север- выбираясь к поясу белых ночей сквозь
задремавшее непроглядье средней полосы. И только на глухом
полустанке- холодя лицо стеклом тамбурной двери- смутно уга
дываю млечную россыпь. И пусть не различима там- на непо
стижимом отдалении световых лет- но всё же мысленно отмеча
ется звезда его имени – звезда поэта Анатолия Аврутина.
Что лучше – слава иль безвестность?..
Мне мама – русская словесность-
Отец мне – русский мой язык.
Путь мой уводит от напора степного ветра до дремучих
таёжных чащоб- и при свете дня чередуются русские места –
холмы за холмами- гремучие мосты переносят состав через
реки и речушки- и вот уже пошло редколесье – берёзы да сосны-
разные селения- маковки церквей… Всё родное- близкое!
Окрестные виды пленяют до слёз восторга. Сердце щемит
от невыразимых чувств и желало бы передать испытываемое
состояние другим. Какова же сила притяжения- само воздейст
вие таких исконно русских мест применительно к литературе-
если- живя с рождения и по сию пору в Минске- одном из столь
ных градов славянского братства- Анатолий Аврутин сумел
стать выразителем сущности нераздельного мира- считаясь по
праву одним из значительных русских поэтов. И не только по
способу изложения- а прежде всего – ощущению себя.
Шепоткам назло- глазам колючим-
Недругам- что ждут невдалеке-
Я пишу на русском- на могучем-
На роднящем души языке.
Его стихотворная ветвь длится от древа русской поэтиче
ской классики. Ясность слога- точный образ и стремление имен
но к классической простоте- оную же достичь сложнее сложно
го. Аврутин соединяет- казалось бы- несоединимое- и череду
строк озаряет вспышка:
Поэзия
Так и живу в краю прозрений-
Где воинство – певучесть строк-
Где вся политика – Есенин-
А вся величественность – Блок.
Болит душа у поэта о двуединой Родине – это Россия- это
Беларусь. Одно целое для него. Не разделить- не развести. И
пусть тревожен ветер перемен- но мысли о вечном.
И думалось о Родине- о чести-
О роковой сумятице времён…
Аврутин пишет о любви. Она у него близка тютчевской. До
стоинство и выразительность- трепетность отношений- обожа
ние предмета страсти- светлая печаль… Даже преходящая лю
бовь неистребима- если удержана словом.
О- Господи- продли мне эту муку! –
Ловить твоё тревожное дыханье
И знать- что своего дыханья нет…
Высшая степень чувств не поддаётся объяснению и сродни
предопределённости небес. Поэт взыскует:
Кто ты?.. Ева… Офелия… Боль… Эвридика?
Или гулкая тишь после долгого крика?..
Божий дар?.. Или все-таки божья немилость?
Или просто слеза- что в слезе отразилась?..
Поэтический голос Аврутина уподоблен птичьему пересви
сту среди белых и чёрных берёз- будь то Рязанщина либо По
лесье- так он чист и органичен от природы. Внимателен поэт к
окружающему миру- встречный люд принимается чутким серд
цем; справедливо представить- что и сам он является частью
этого мира и также встречаем кругом читателей с радостью от
крытия- а потом и узнавания. Да так оно и есть! Стихотворец
же этих людей любит- соучаствует в их судьбах- хочет блага им.
Поэт вне возраста! Это про Анатолия Аврутина. Напряжение
строк- когда изыскиваются порознь и затем находят друг друга
в единственно верном порядке слова- когда пронзительность
чувств выражается так- как никогда и никем.
… Железный путь разматывается обратно. И не покидает-
кажется- никогда не покинет неуклонность и строй тех мыслей-
то важное для души состояние твоей определённости в измен
чивом мире- что навеял томик поэта. Будто не колёсный пере
стук поезда- а само движение времени рифмуется в строфы-
устремляемые из сегодня- дай бог- к дальним пределам.
\t?.. \b  \t\b!
 \t  \t\n ,
­ \b\n€ \n‚\t\b,
ƒ\t „ .
  \n\t\t€\n‚\n,  ‚ €…,
†„ ­\n\t,
\n‚‡ˆ ­ ƒ‰Š €€,
\t\b‡ ƒ\b­\t\b.
\b‡Š ˆ, €\b‡Š …ˆ,
­\b \t\b­,
­, €\n€ ‚\b ƒ\b
 €ƒ\t  \t­‡ .
­ \t€, \n\tƒ‹€,
\n \nˆ ‰Š.
 \t\b ƒ­\b\t ‰ˆ \t\b€,
\fŠ \t\b \b‰‡ŠŒ
 \t\b ‰‚ ‡\t\b\b­
ƒ‡„ …\n – \bƒ€ \b„.
€  \t\b\n\b \tƒ ­‡,
…ˆ\n  ­ …„.
 \tƒ, ˆ\n ‚€,
ˆ… ‚\n ƒ„\t \b„Š,
‡ ˆ\t\b€ \n‚ƒ€
Поэзия
\t\b ˆ\b\t \t€‚Š.
 \b\n€ – \b ‡ˆ \n ˆ ˆ \n,
\b ‡  ˆŠ ˆ \t‡  ƒ\bŒ
 € \b‡ \t\b\nƒ – „\b Ž \n,
 ­\t\b – €  \t\b\nƒ „\bŒ
«, \r\f, ,  \n, \t…» –
\b , \b
\b  
‚‡€ ƒ\b, \tƒ €,
 \b­ ƒ\b –  €\tƒŒ
\f… ‚\n\b ­\t\b‡ …€
ƒ, ‚\n­\n‘  ƒ.
\n­ƒ\t ‰\b \n\t€‘‹
, \n\t’\b ‰‚ \b,
 ƒ \t\bƒ  \b­‹,
 ƒ – \t ƒ …\bŒ
 \n„ €… ‰\bŠ\t€Š, \tƒ ˆ\n\b –
\n€   ƒ‘\b ­\t\b\n ­‚ €\nŠ,
 -\t\t€ \b \n\n\b,
 ‚\n\b, \t€\n‰ ‚ €‚‡,
 \t\t€ \tƒ, ­\b  ‚­,
\f… \t\b \n‚\nŠ ˆƒ \b­‚‡ –
ˆ\n, \b­\t\b  ­.
\t\b \n‚\n …€ – †‰\n\n,
 \n  ‹ \tƒƒ\t  «€»  «€».
\f……\n\n \t€\n \tƒ\n\n,
 ƒ?.. \n  \t\b ƒ.
 ƒ„Š ƒ …\b‡Š,
 ˆ…… \tƒ\n  \bƒ.
‘ ƒƒŒ ƒ \n\t\t\b‡Œ
 ƒ\nˆ \n‡ ƒƒŒ
 \n…\t\b\n. \n\b\n ƒ.
‡ ˆ‰ˆ  €’\n,  \n­\nƒ\n.
 \b- ‡\t \b \t\b€\n ƒ,
\b \n€\n ‰\n \n\t\b\nƒ\n.
\b \n ‚ˆ \t‹ ‰,
€ƒ€ ƒ  ‚\b ƒ„ŠŒ
 \tƒ\b\t \t ‰
… \n…\t\b\n  \t\b‡ƒ ˆ„.
\n­\b,  \t\b\n‡ €… ƒ\t\b\n\b,
  ‡\t€\n\b \t\bƒ‡ \b\n.
\n­\b,  \t \b’\n ˆ\nƒ ƒ\b\n\b,
­  ‚\n – \t ƒ \n\b?..
, ‰\t€   \t\b\n ‚‡€\n!
\n€ …   ‡ƒ, €\n€ \nƒ \t\b\nƒ\t!
 €\n‰ˆ ˆƒ\nƒ ­\b \tˆ\t,
 €\n‰ˆ \b  ­\n „\b\nƒ\t.
ˆ …ƒ„\nƒ ‚­\n \b‰\n‘,
†… …­ƒ  \n „Š …\b\n.
– \n­    ? – ˆƒ \t. – \b ‘‹Œ
\f\n\n, \nƒ„€\n, ƒ­€\n, \nŒ
\n\t€Œ ƒ‡­€: «“ˆ\b \t‹‚Œ
 ‚\n‰,  ”ƒ\b\n\b  \t\b\nƒŒ»
 ˆƒ… ƒƒ – \n\n\t, ‚ˆ:
«ƒ\nŒ»  …ƒ  ‚­\n‘: «ƒƒ\nŒ»
 ˆ\n ‰ˆ\nƒ\n  ‰‘\n  \n,
 …ƒ\n‚\n,  €\b‡  \b\nƒ\t \b\n€,
\b ‚…ƒˆ ƒ\n­\b: «\n€\n ‰ ˆ\n !..»
  ˆ„,  ƒ„: «, €\nŒ Œ»
\n„\t \t  \t€„‡ ƒ\t‡,
 \t„ \b­€ ˆƒ ‡ƒŒ
\nŠ€ € \bƒ”Œ  \b , ƒ…ƒ\t\n:
«•„\n, ‡ \b\n€ ˆ\n  ‚ƒŒ»
†\t\b\n„  ƒ€\b€ ‚ƒ‹€Š,
ˆ ƒ€ƒ‡ \t\b­€ ˆ‡ ƒ-ƒŒ
ˆ …ˆ  \f\n‡,  ƒ€,
 \t \bƒ”‡ ˆ\n \t\b\nƒ.
  ‰‘ \t\b­Š, \tˆ ‚\n„…\nŠ,
‚\n„ ˆ… \b, ­\b €\n‚\nƒ\n\t \t\b,
 ‰‘\n \bƒ€ \t\b\b \t…\n,
, ‚…ƒˆ \t\b, Šˆ‹\b \t\bŒ
«Œ ‰‚‡ …\n‡ ‚\nˆ\b‡Œ
†\n  \n \tƒ„€ …ƒ€Œ»
 € \t\t€ Ž\b‡
\nˆ‡\nƒ \nˆ\t\b \t\b€.
 €\n€ ‘‹?.. —\b\nƒ\t ‡: «\t\n,
\b­ƒ \t\b„€Œ  \nŠ\b\t ˆŠŒ» –
…ˆ\n ‡ „€ ‚\n\t\bƒƒ †\n\b\t\n
 Š ­€,  ƒˆ €Š.
, \nˆ\n, €\n€?.. \t‹ ‡ƒ ‡ \n­Œ
Š\b ˆ\t\b\n\b «\n ­\b-­\b»,
\b \b \t\nˆƒ \t’ …­Š
 \n\b‡\t€ ˆƒ€ …ˆ.
 ˆ\n‡ \t€ƒ’\nƒ ‡: «, “‰Œ
†\n  – Š’\nŒ ƒ\n\n-\b  \b\nŒ»
 ˆ Ž\b Š’Š ‡\b  ‰\b,
\n€  ‡\n\b …‚ ­\t\b\b\n.
\n ‰‚Œ  ‰‘\n ƒ\nŒ
 \t\b€ \t\n\t ‘\b ­ƒ€Œ
 \b \b \t\bƒ\b Œ
 \t\n „€ \nˆ\n\b \n \t…Œ
‚€ƒ’\n \b \t‹ \b\nƒ\n\t  \t\b\n€ \t ˆ,
 ’\nƒ \n\b ˆ\n ˆ…„Š €\t\bŒ
 ƒ‰ € ƒ­ ‡„ƒ \b’ Š  \tˆ,
 ‚\n‚ƒ­   ˆ‡ ƒ\nˆ \t\b‹.
 ­…   \bƒ?.. „ \t\bŠ \bŠ \b‡Š,
„Š ƒ\t\b­€ \t‹ \nƒ\t ƒ\b\b  €ˆ\n.
 ‰\nƒ\n \b\n\nŒ  €ƒƒ\t \b\n ‚ƒ  \n\b‡Œ
†\n  ‚„ €ƒˆ’ ‚‚ˆ …ƒ\bƒ\n ˆ\n.
\n\b\nƒ\n\t ƒ\nŒ  ƒ‚ƒ\n ‚ €\t\n\b… \n€\n
ƒ­‹\n ‰\b, ­\b \t\n ƒ‚\b  €ˆ\nŒ
ˆ\nƒ€ ‚\n‡\nƒ\n \t\b‰‡ \n\t \t\n€\n,
†\n \nˆ‡ …ˆƒ  ­-\b \t ˆ\n.
\n€ \b’\n €\n \nƒ\n\t  ­‡ \t\b‡,
ƒ \bˆ…\n ˆ\nƒ„ …ˆ‘ ‰\b,
\b \b \t\b\n’ \b  \b˜ \nƒ … ­‘Š «\t€‡Š»,
\b  \b \n\t\b\t, ƒ\b‡  \tƒ  \t…\bŒ
 \b’  \t\n Œ
 \b \t­‹\b\n \t ‡ \b.
 ˆ„Š €\b€  ‰ \n ‚˜„‡Š ƒŒ
  ­‹  ƒƒ\t  ­, \tƒ  “…\n  ƒ?..
 \b…ˆ\n ƒ­\nƒŒ  \n  ­…  \t\tƒŒ
\f \t
‚…ƒŒ  \t€\b ˆ,
 \b\n‡Š \t\b.
\n€ ˆ\b  “… ƒ,
\b “…\n \n \t\b \b.
\n€ ˆ\b \t€‚ ˆ‰ˆ \b\t‡Š
 , €\t \tˆ,
\t‹ ­\b\t  \tŠ,
‚ˆ„Š \tŠ \b.
 \b€  ƒ\n‘ …,
ƒ­ \n‚ˆ…\n \b,
\b\n„\b\t \t\bƒ€\b\t \t “…,
€„ ˆ \t\b\n\b .
ˆ\n   \tˆ‹\b ˆ\n ƒŒ
 ­\b\t, ƒ \b\n,
† \t\b‡, ˆ ­\nƒ,
† \t‘\t\b ‡\bŒ
\b \b\n ƒ\n­\b  €\b \b\n   ­\b,
\b \b\n \t\b „‹ƒ  ƒ\n€\n?
 ƒ €­\b €­\b, \b ƒ €­\bŒ
 ƒ \n\t\b ˆ\nƒ, \b ƒ €\n...
 …\nˆ\n , \b‰€ …\nˆ\n,
 ‰\b ‚ˆ\t ˆ\n‰ \tˆ ,--
ˆ „ƒ  ˆ€  €\n,
 \bƒ \t ƒ\b?
\n‰\n  ƒ\nˆ  \b€
 \t\n  ‚ˆ ˆ\n --
€Š ‚\n€ ‚\n‡\b ˆ€,
\b‡ ƒƒ – \b€ˆ\n?.. ˆ\n?..
 \b …ƒ \b‡Š
ˆ ƒ\nˆ, ‰\n\bŠ € ‚ƒ,
 €\n€-\b \t‚‡ \b\n
\n\t\b\b\t  \t\n­Š …ƒ.
 ˆ… ­\t\b, ˆ‰ ˜\b‡Š,
\tˆ €\t\b ˆ…,
\n€ ˆ ˆ\b \n‚\n\b‡
\n \t\b€Œ \n \t\b€Œ \n \t\b€Œ
  ‚\b\t  ‚  ˆ€ ,
\b ˆ‡ \n ˆ\b\t€Š \n, –
 ƒ \t ˆ ˆ\b  ˆ€,
 ƒ \t ˆ‰Š, ˆ‡ \t\b?
 €\n  ƒŠ ˆ\nƒ
\n\t\b\b\t \b \bŠ,
 – \b€ ˆ\b \t\b\nƒ
 €… \t‹ – \n­Š  \bŠ.
 „\n\b\n\t  ˆƒ \n‚ˆ‰Š,
\n, …ˆ ­\n€\n\b \t ƒ\n …\n\b,
 \t‹ “…\n ‡\b\n: « – ‰Š?..»
 \tˆ \b­\n\b: «\n€ ‚\n\bŒ»
 ™ •
\n\n\tŒ ƒ\n, €\n€ «\n\b …»,
‰…\n\b ˆ„  \t…„ \nƒ\t\b.
‰ ‚ ƒ\nˆ \t­‚ƒ\n ƒ\nˆ,
\b, ˆ, ‰‚  ˆ\t\b\n\nƒ\n\tŒ
 \tƒˆ „‡Š ƒ\n‘€ \t­‚,
\b ­ \tƒ \n €­€  €ˆ.
 ‰\t€  „\n…,  \t€­  ‚\n\t,
 \t\n ‚\n\t‡ \b\nƒ\b\t \t€Œ
\t‹ \t\b ƒŒ „ ƒ­ \t \n­ Ž\b\n‰
\n €‘Š ƒ\n­€ ‚€ …ƒ.
 ­\t\b„ – \t‹, ­\b €ƒ\t, \bˆ\n„,
\b \bƒ€ … \n\b  \t\b‹ƒ\n,
…ˆ\n  …ƒ \b\t‹‡  ‚\n­€
\n\t\b‡Š ƒ€ \t„\b \b\t,
 \t\n \b‡  ‚\n­€\n  \b\n‚\b\t …\b,
 ƒ\n\b ˆƒ ‰ˆ‘… \bƒ\n \t\b\b\tŒ
\n€ \t‹ Ž\b ‚\n­Œ  \t„\n\b
­\n\b\n\b\t  ƒˆ €‰  –
ˆ\n, …ˆ ­\n\b\n \t…\n‡Š ‚…ƒˆ,
ˆ \n ˆ Œ  ˆ\n„Š  Œ
­ ‚ˆ\t \b\n…ˆ?!  Œ
ˆ\t ˆ\n‰ —€\t \n‚‹\b\t  „€.
 \b\n \n‘\n\b\t   \b,
 ‘€\n \tˆƒ\nƒ\n\t ‚­\n \t€€\n.
‹ \t‹ \bƒ – \b  \b, –
 \t \b\nƒŠ ‰ ƒ\t\b,
‹ \n‚ƒ\nƒ, ‡\b\n\t \b,
\b€ˆ\n ‰ ‚‡€\n  Š ƒ\n\t?..
\n‚ƒ\n\n \t€€\nŒ  ‚…ƒˆ ˆƒŒ
 \nˆ ƒ­  \b„ \n\t€ƒƒ\n\t.
\t‹  ‰‚ ˆƒŒ ˆ ‚\n ˆƒŒ
\n \b \b ‚‚­Œ \n …ƒ\t, \n …ƒ\tŒ
\f
 \b\n€Š ‰, \tˆ, \tˆ \t Œ
… , \tˆ,  \b  … !
… , \tˆ, \t…„\b,
… -‰\t€  ‰\b.
\b‡ \t\b\nƒ ˆ… €  …ƒ ,
\b‡ \tƒ €ƒƒ ‚\n … Œ
 €\n,  \tˆ,  €\n
†ˆ,  \tˆ, ˆ … \n.
\b‡ ‰…ƒ  \nˆ  ‚ƒ‡ …‹,
 \b,  \tˆ,  \bŒ
­…  „„ – \b\n€\n ˆ\t\b\nƒ\n\t:
 ˆ€  ‚\n­€\n  ‚ƒ\b\b\t \t\b\nƒ\t\b.
\bƒ‡ …‡ \t‰\n ˆƒ€,
\t‹ …ƒˆ\bŒ   ‡ƒ\b ƒ„  ‚€\n.
\t\b‰‡ € \t€Š‡ ˆ ˆ‰,
†   ˆ ’\n‘Š €‰ŠŒ
\b \b‡?.. \nŒ ”ƒŒ “ƒŒ ˆ€\n?
ƒ …ƒ€\n \b„ \tƒ ˆƒ…… €€\n?..
“‰Š ˆ\n?.. ƒ \t-\b\n€ ‰ ƒ\t\b?
ƒ \t\b \tƒ‚\n, ­\b  \tƒ‚ \b\n‚ƒ\n\t?..
\n \t… ƒ„ € \nƒ\n,
…ˆ\n  ‚\n­\nŠ ‹ €\tƒ\t.
 \tƒ ‚\n €\n„€ \t\bƒ\nŒ
\nƒƒ ”‰Œ ­\nƒ ƒ‡ƒ\t.
\n  \b\b  ‡ˆ\nƒ\n ­\b,
\b €\n\t\n ‰…ƒ Š €‰.
€\n‚\nƒ\n \b : «‚ˆŒ \n€-ˆ
ˆ\tŒ  \n\t  \b‰Œ»
 ˆƒ\n\tŒ \n\n\t‡  ‡\tƒŠ Š
ƒ\t\nƒ \n\b \tŠ.
„ƒ Œ  ‰‰‹ ˆ„ŠŒ
„ƒ\n \nŒ  € ‰‰‹ŠŒ
…ˆ\n ˆ ˆ„ – \b , \t\b‰,
\t‹ \t\b\nƒ – ‚\n­  ƒ‰.
\t\b \bƒ€ Ž\b ‚ˆ…„ \nƒ’‡
 ƒ‡  ƒ­ „\nƒ\n ƒ‚\n.
\n – Ž\b ­\b?.. \b€ˆ\n
\n€ ‰ˆ\n ­ˆ?..
\b \t‰ˆ, \b \tˆ\b\t, €­...
  Ž\b\b … ƒ„ \b‡  \t‰ˆ\n.
\f… …Œ \fƒ … ˆƒ\b\t.
\t\b Ž\b ƒ\n\b ˆƒ \t\b\b\t,
ˆƒ \bƒ\n \tƒ\bƒ \tƒ‚\n,
 \b\t \t‘‹ \n €Œ
\t\b \t\b‡\n\b ‚\n‡\b‡Š ‚\n\b\n€Œ
† ƒ\b\bŒ †\nˆ’\n\b ‚\n\b\nŒ
‰\b ‰ ˆ\nˆ’\n\b – ‚\n\b\n?..
\n­    Ž\b \n?
­\b \b\n€\tŒ Œ \fŒ \n€Œ
 ’ƒ \tƒˆ \b ’ƒ
\n … \t\b\n\t\b ‘Š ˆ„€Œ
 \t\n ’ƒ Ž\b\b \tƒˆŒ
„ €\n\b\n \t\b\n\b\t \t Œ
ˆ\t ƒ ‰‹\bŒ ˆ\t \n \b \b„.
 ‡‡\b‡ \t\b€ƒ\n \b\n€ ‚\n­‡,
\n€ ˆ\b \t\b‹€ƒ  €\n  \t \b.
\b„ \t\bŒ \n\t ­Œ \t\b  ˆ.
 \tƒŽ\b \bŠ ­ˆ\b\t  ‹.
 …ƒ\t\nŒ  „‹\b\nŒ  ‚€\n –
ˆ ƒ„ ‚ƒ\n\b…ƒ\n‚‡Š \tƒŽ\b.
  €  \b…\n €Œ
, \tˆ, ˆƒ  Ž\b €! –
\b \b‹ \b‰ ˆ‡ \n
 ‚\n\b, ­\b \t… ˆ‡ \n \bŒ
\t\b ˆ‘ ‚‡€, €\n€ \t­\n,
ˆ …‹€ €ƒƒ\b\t ƒ\bŠ,
\t\b \bƒ€ \t\b \b ƒ… ƒ­\n,
\t\b \bƒ€ \n\b, ‚‚\n\n \bŠŒ
 \n€\n\bƒŒ \n \b„ƒŒ
 ‡Š ‚…ƒˆŒ “‰\t\b \bƒ.
 \b ƒ­\n \b\n€ \tˆƒ\nƒ\t \t\bƒ,
\b \t‹ €… … \bƒ.
† ‰‘‡Œ  ‰ˆ  – …ƒ\n,
 \t\b    ’\n\t\b\n \tƒ\n.
† ‰‘‡Œ ˆ\n ‚   „ƒ\n,
\b\n – €…ˆ\n   ˆƒ\nŒ
   \t  …
\f\b.  
\b  „\t\tŒ ƒ\tŒ
\f\n„ \n\n\t €Š.
 \n‚ \bŠ  \tˆ’ \t ,
 \tˆ’ \n \n €Š.
 \t ‰ \b \t…\b
  ­ˆ ˆ\n­.
   \tƒˆŠ ˆ ƒ\b\nŒ
„? – \b € ‚\nƒ\n­Œ
†\n \b\n€, ­\b  ƒ ƒˆ,
\b Ž\b\n \tƒ‚€\n –  Œ
…ˆ\n \tˆ  ˆ\b –
\n­ \b ƒ  ˆŠ?
\n­ \b ‚ƒ‡ \n\b‡? –
\f‡ – ‚Œ  \t\b\n\t ‚.
   \tƒˆŠ ˆ ƒ\b\nŒ
\n ­„, €\t‡€ \n\t.
 \b ‡  ‡ƒ \nŠ,
  ‡ \b‡  ƒ\n.
\nŠ ‰Œ  \t\b  …\b\n‡
‚\n ‹\b\t \t\b\n.
\t\b \t, ­\nƒ \t…\b\n,
 € \n\b  ‡„.
   \tƒˆŠ ˆ ƒ\b\nŒ
 \t ­\b€  .
\n­\t ƒ\b ‚ˆ\nƒ€\n –
\b‡   ‚\nƒ, ‰\n  ‚\nƒ\nŒ
\b‡ \tƒ„\n €\n
\tƒ„‡  \t\b­€  \t\nƒ\n.
\b ˆ… ˆ…\n ƒ ‚\n\n\b
 ‡ƒŠ \t\b ƒ\b€,
\b‡ \t\b‰\t\b ­\n\b
\b\n€ ˆ\nƒ\nƒ\n €.
\b‡  \t\b\n­€ –  ˆˆ,
 ˆˆ – \t‰€ ƒ€\n.
\b  ‡ˆ\nƒ ‰\t\b,  ‡ˆ\nƒ ‚…ƒˆ,
\b‡ ˆ…  ‡ˆ\nƒ ˆ‡ \n...
\n­\tŒ \t\b \b ˆ\n,
\b ­, ‚ƒ  …ˆ.
 ƒ\b\b …\n ‚‚ˆ\n –
‚   ƒ\b\b  \tˆŒ
\n‡\n \b ‚\n‡\bŒ
 \t\b\n„\t, ‚\n \t\b\n ,
\b ˆ„ Š ƒ­ \t‡\b
\b\n\b ‡\b \n \t \b\n .
\b  \t…ƒ\tŒ  „,
\b‡ \t\b\nƒ\n \bŠ – \t\b‚Œ
\b \b  \b \t€\n‰
, ­… …\b ƒ‚.
\b ‚ƒ‡Š ƒ‡Š  \t\b
‚\b ‡„ ‘\n\b‡  \t\b ,
\b \b ƒ‡   …„‡  \t\b
“ˆ\b  \n\b \bƒ€ … Œ
\b \t‹  –  ƒ’Œ  \bƒŒ
\b  ƒ \n‚\t‹\b ƒ\nŒ
  ­‹-\b \t€\n‚\n\b  \bƒŒ
„ ‚\n‡ƒ \tƒ\nŒ
\n\t, \t\bƒ\n ,
\n \t\b \t„„\t ­ˆ,
\n ƒ \b€ˆ\n,
\n \t\b­€ ‡ €\n.
\n\t, \t\bƒ\n!.. \t\b
\n …ƒ\n‚ ƒ€„  ‰\nƒ\t\b,
\n ­\t\b ƒ€ \t\b\nƒ\t\b,
\n ƒ  \t\b‡‘Š …\t\b.
\n\t, \t\bƒ\n!.. \t\b \b\n€ –
\t… \n € …
‹\b\t  ˆ„ ‚\n,
•\b ˆƒ \b  \t\b€.
  – ‡Š Š ˆŠ€
  \b„ „­\b \tƒ,
 ­\b-\b \t\b‹\b\t \t\n –
\n …Œ \n \t€€Œ \n \t€€Œ
“‡ƒ \bŒ  ƒ„, ­ \b.
“‡ƒ \t\b‡ƒŒ  ƒ„, ­ \t\b‡ƒ.
Š ˆŠŒ  ƒ„, ­ ˆŠ,
‡\nƒ \t…  … ‚ƒ.
\b ‡Œ  ƒ„, ­ ‡,
\t\b \nŒ  ƒ„, ­ \nŒ
‡Š „ ,  ƒ„, ­ ‡Š,
 ˆ„\n ’\b ‚\n€Œ
“‡‚\b \tƒ‚‡Œ  ƒ„, ­ \tƒ‚‡.
“‡‚\b €,   ƒ„, ­ ‡‚\b
\n \t… \b­\n\b€ ‚‡
\b\b ‰‚Œ  ƒ„, ­ ‰‚.
…ˆ\n ˆ\t\b\n\b ˆ ­ˆ\n
  €ˆ\n\b  „ ƒˆ,
  … €Š \t\n \t…ˆ\n,
\b ƒ­„  ˆ\bŒ
   \n\n\t \b’ \tƒ‰,
 ‚…ƒˆ  ‚‚ˆ\n ‰…\n\b \tƒ\n\t\b.
  \t‹  \b ‰ \b‰  \t‰ –
\fƒ, \t‹  \n\n\tŒ
€  \b\b\t ­\n\t €ŠŒ
 \tƒ ˆ  ‚‡­\n\bŠ ƒ‰,
—­ ƒ \tƒ‡„: «ˆ\t, ­\b ‰ŠŒ
“‡\n\b   ‰Œ»
\t\b ’ƒ\b \tˆ\n, ­\b ˆ\n\b ˆ ˆ‡ ,
 ‚‚ˆ‡ \b\t€\b   \t\b,
\t\b \b \t\t\b\b  €ƒ€ƒ  \t\b‡ ,
 \t-\b\n€ \bŒ
\t\b ‘  …\n\tƒ\n ‚\n€\n\b\n ˆ
\n ‚˜„‡  €ƒ‹\n  ˆ‰‡ ,
€ ‡\tƒ ƒ‰ˆ\n\b, \t€ \tˆ’ ƒ\b,
€ \t\b\n \t\b\n\b ‰ŠŒ
 €…ˆ\n ‚\n\t\b\b\t ˆ‰ˆƒ\n \b,
 \t\bƒ\n \n\t\b€\n\t €,
“ˆ ‚\n\b\n€\n\b –  ˆ\t\b, \n ‰\n\b –  \t,
 \t\b\n„\b\t, ­\b  \b †‰\n\n.
 \t‹ ­\b\t – \bŠ ƒ ˆ…Š ˆ‹,
“\n\b ƒ \b\b, €… ƒ ‚\n \n\b\n,
\tƒ \b\n€   \t\b\nƒ\n ˆ…\n – \b‹,
ˆƒ \b\t‡ \t\b\t ƒ\b\n\b?
\tƒ  –  \b\b ˆ‰\n\b\t  \t…,
  \t€‚ ‚\n ‰\nƒ\t\b.
\tƒ \t‹ \b‰ƒ \t\b\n\b\t ‚ˆ ,
•\b  \n„ ƒ…€  ˆ‡„\nƒ\tŒ
, ‚\n\b\n„\t \tˆ \n‚ƒ€  \b,
\t‹ …\nˆ\n„ – €\b ƒ„Š  “…\n?..
\b-\b  \t\b‡ƒ‡  \b‹€\n  \t‹ ˆ…\n\b ˆ,
 \b€„ – ƒ„ ­  \b…\n.
\b \b \t€‚ ­  \t‘\t\b  \n‚\b\t,
\b\b \n‚\b‡Š \n\t\b, Ž\b\b \n\n\t‡Š  \t\bŒ
†\n‰ \t\n€ \b, ­\b‡ ‹ \b\t,
†\n‰ €„Š \t€ ˆ ƒ­ \t\b.
\t\b, ‚\n­ ˆ? ‚ˆ…   \b­.
\t\b ˆ \t€‚ ­Œ \t\b ˆ‰\n\b €\t\b‡Œ
\t\b \t \t ‚ˆŠ ‚\n \n\t\b­,
\t\b \b\n \t\b, \t\b ˆ‡ \t\b‡.
­Œ ƒ€Œ •\nŒ ‡  ˆ …\nˆ\n.
‚ˆ…\b  \b\b – ˆƒ, ‚ €’\n:
« \b\n ƒ’\n  \b ­‰… ‚…ƒˆ\n,
 \b\n ƒ’\n,  \b\n ƒ’\nŒ»
ˆ…‚ \b ‚‹‚ˆ\n ‚\t €ƒ‡„\b,
‡ ˆ\n \t\b ˆ…‚ \b.
  …ƒ\n‚\n ‚ˆ‡ –    \tƒ‡„\b.
 Œ   \t\n \t\n …ƒ\n‚\n ‚ˆ‡.
˜‹‰\t  ‚\nƒ­, ˆ\b ‡ ‰ˆ ˆ\n\n,
\b-\b Šˆ‹\b    \t\n­Š \b„:
\f‰\b ‡\b, ‰Š ˆ\nŒ \f‰\b ‡\b, ‰ €\n\nŒ
\f‰\b ‡\b, Ž\b \t‹ \t\b \tƒ\t Œ
\b ƒ­„ – \tƒ\n\n ƒ ‚\t\b\t\b?..
\f \n\n – \t\t€\n \tƒ\t\t\b,
\b’  – \t\t€Š Š ‚‡€.
\n€  ‰  €\n ‚Š,
ˆ \t\b – ­\t\b \t\b€,
ˆ \t ƒ\b€\n – \t,
 \t ƒ­\t\b\t\b – “ƒ€.
ˆ \tƒ ‰\nƒ\b \n ’\n\t\b,
ˆ \t\tƒ\t \t\bƒ\b,
ˆ \tƒ – ‡\t„ \b\n\t\b,
 ‰‚,  ‚‡€\n,  \t\bŒ
š  \f
‚ˆ \t\b\n\bŒ \t\b \bƒ
‘‹‡ \n\t\b‡.
€\n ­\b  \t,   „ƒ
‘\n \t \n…\t\b.
\fƒˆ€Š ƒ \n „Š \n…
\t\b\b  ˆ­\t\b.
 ˆ\b €  \bƒ€ \n€\n-ˆ\n€Œ
\n\t\b‹\nŒ “‚ \b­\t\b\nŒ
\nˆ\b €\t\b€.
– ˆ ˆ, \tˆ –
\b ‚ˆ\t, ˆ ‚Œ
 \n€\n \b\n\b\t ˆ  …‡
 ˆ‡€ ‚Š.
–Š, \n€\n, ­… Ž\b  ˆ„\n  \t\b,
\b ‹ƒ€ ‚ƒ‡!
 ƒ„ \b\n ‹\b\t  ­\b-\b \b
, ‚\n‹.
 ­  \t\t, \n€\n \n\b  \n\t\b\n€:
« ‚\nŒ  ˆ\nŒ»
‘\n\b\t \t \n…\t\b \n€\n-ˆ\n€,
 ‡ \b\b \t \tˆ.
ˆ’\n\b \n…\t\b\nŒ ƒ\t ˆ\nƒ‹€.
ˆ\b ˆ\n„€\n.
 \t\b ‚\n\b ƒ„ \n€ €‹€
†\n ˆ‡Š ‰\n„€\n.
\b €­\n\b\t ˆ‡ \b \b€\bŠ  \t\nƒ\n\b \n\t‡,
 ˆ‹\b \n‚…Œ   ‹\b\tŒ  ‡\tƒ   ƒ\nˆ.
\t \b\b‡ ˆ\n‡Œ \t\b\n\b\t \t \b ‰ \t‡:
« \b ‰ ˆƒ\n\b \b?..» , €­ ‰: «\b \n\b?»
†\n,  \n\n€\b \b\n€  \t… \b ‰‚ \nˆ\n,
\t‹: «\t, ‹\tŒ \t, ˆ‰‹ ˆ ‡Œ»
“ˆ\b ‹ˆ ˆ‡\n\b, \n \t  \t\b\n\b\t ‹ˆ\n,
‚ˆ…\n\b \nƒ\n\b‡, \n  \n\b‡ €‡  \t\b\n‡.
…\n  ­\nˆ, ­\b ˆ\n\b ‚\n‡\b\n „€\n,
\t‹ \b\t ­…-\b  ­ \b\b ˆ\n‘Š \t\b\n .
 \n\b ‚  \n\b‡ – ­\b \t\b! – ‡…\n\b ˆ­„€\n,
 \t\n\n, €\n€ \t€\n,  \tƒ’ \t‹\b  ƒ\t\n .
 ‹ ‚\n\b  ˆ,  ‡‡,  \b\n ,
 ƒ\t\b€ ‚ƒ­‹‡Š \t‹ \b‘\b\t  ƒ\nˆ„€ \tƒ\b\bŒ
€\b: «\n\n, …ƒˆ!..»  \b’‡ ‚\n‡\n\b  \t\b\n ,
 „ƒ\t\b‡Š €ƒ \n •\n \t„\b ‚ƒ\b\b.
\n\t­\b\t \tƒ\n ˆƒ ˆ\n „€‡  ‹,
\f‰€ ‰\nƒ\b, ­\b ­ \tƒ\n ƒ\tŒ
– \b ? – \t\t.  \b\b\b: «€\b  Œ»
– ­\b ˆƒ\n\b-\b ‰? – \n€ ‡‰ ƒˆ’‡Œ\tŒ»
‡ \t‹ \t\b„ \t €\n€Š-\b Š €‚Š
 \b‰‹ƒ‡ \tƒ‚‡ \t\b\b\t ‚ …ƒ\n‚Œ
 €\n€Š ‚ˆ\t \t ‰\b, \b­‚\n,
\tƒ € \b‚ƒ‘  \tƒ  \n\t?
\tƒ ­\n \b ‚ ƒ\n… \t  …,
\tƒ \n\t\b ˆ‹\b   ‡\t„Š ‰?
 €\n€ ‚ˆ\t \n„   ­…,
 €\n€  \n‚\n‡, \b­‚\n, \t€\n‰?
\b­… ‚ˆ\t \t‹ …„ ‚­ ƒ ,
\b­… ‚ˆ\t \t\b ƒ­„  \b‰?..
\tƒˆ ‚\n \n\t\b \t€ ˆ‹\b \n\t\b \n
  ‡\t„Š ‰Œ   €ƒ\b\t ‰Œ
ˆ\t \t…ˆ\n \n «\n\t», ‚ˆ\t \t‹ ‰ ‚ \nƒ,
ˆ\t \nŠ‡Š \n­\nƒ€ \t…ˆ\n \t\bƒ€Œ
\b €\b  ˆ  ƒ„ \t\b\n„€ \t\b\nƒ,
 \t\n \bƒ„  ‚\n\n \t\b\n€?
\n \t\b\n \n ­\nƒ …ƒˆ\b ‚-ˆ „\b‡
  ƒ\b …ˆ  \t‡Š .
\b €\b  \t­\n\t\b ˆ\b \n‚…‡
 \b Ž\b… \tƒ  \t­\n\t\bƒ ƒ?
\b …ˆ ‡­   \n\n  ‚ƒˆ  \b ,
 \t‹ €\n€\n\b ‡, ˆ\b € ˆ?
  ­‹ ƒ ˆ‹\b \n\t\b \nŒ
 \b\n’\b ‹‚€  \t  ˆŒ
\f ­\b ­\b ƒ€\n\t\b ­€\n,
\fƒ€ƒ ˆ\b\t\b. ‹\b-­‹\bŒ
\n€Š  \n‡ \t \t ƒ\t­€\n,
\n€ ˆ\n€ ­\b!
\tˆ\t€ ‚\n\b‡ ˆ\n­‡,
   ˆ\n­€,  \t„Œ
 \nŠ!.. ‰ˆ ‚\n­‡,
\n\b ˆ„ €!
\f‡ \t  \tƒŠ?..  ƒ­„ \t €…,
 ‡­ “ƒ€ …ƒ‘.
 €\n€ €\n\t “ƒ ‡…\n\b,
\n€ ƒ\n\t ˆƒ\t€ \tƒ‹!
ˆ\n \t Ž\b \t€ ˆ\b\t?..
\fƒ­\n ‚-ˆ ­‹‡  ƒ\bŒ
 €\n€ ‰  ­\b\t \nˆ\b\t,
 €\n€ ‰ ˆ\n ƒ\b!
“ƒ\bŒ  …ƒ’Š 
\fƒ€\n\b  ˆ‡€ ‚\nŠ,
ˆ \t\bƒ€ ƒ\b \nˆ ­€Š 
 \b\n\b ˆ‡  Š.
\b\n €\n \t\t\b ‘\n‘  \b   ‹‚Œ
\n \t „ƒ\nŒ \t‹ \b ˆ\bƒ \t\b –
\tƒ \b \t …\t\b\n ­\nƒ‡ ‚€ ˆ‹\t,
\n­\b, €\b-\b „‹ƒ  ‚ˆ\n\b ­ …\t\b\n.
 \t\n€\n ˆ­\b\tŒ  ‰‘ ƒ­„  \b‰ –
\n  \nƒ\b \t\tˆ€, \b …\n\b ‹ ‰Œ
 „ƒ\n  ˆ €\n€\n-\b \t\b\n\n ˆ‰,
 \b\n€\n ‰ ˆ‰  ˆ\n‹\b \t€\b\t €‰.
ƒ€ ‰\t€ ƒ\n­ \t ­\n‘ \tƒ‡„‡ ­Œ
ƒ\n‰ƒ\t €Œ   ‚\n,  ˆ\b \n­ –
\tƒ  \t\b‡ƒ \t  ˆ… \nˆ  ,
\f ˆ\t\b\n\b\t \b‰ \t€‘ ‰\t€ ƒ\n­.
\t\b„  €ƒˆ’\nŒ ­\t\b„ – \b …ƒ\n!
 \b \n€ ‚\n„\n…\n„  ˆ€Š \b‰‹ƒŠ.
 \t„ \tƒ‡„\n\b, €\n€ ƒ€\b  \t\n… ˆ\n
\n ­\n ‚‚ˆ\n, ­\b ˆ\n \t\bƒ\n \nˆ „€ƒŠ.
\tƒˆ  ƒˆ\n \t€\n  ‚\b ‚\t‹\b\t, \tƒ
\b\n\bƒŠ \b‹ƒ‡    \b \n ‘  \t\nƒŒ
 ‚‚ˆ ‰\nƒ„Œ   ‰\nƒ„ \tŒ
†\n,  ­‹ \t‰\nƒ\b, \tƒ \t\n \b‡   ,  ­\nƒ?
­\b …
†‰\n\b \t‡ ƒ­
\f‰ \b€  \b€.
ˆ \t \nƒ\t\b \tƒ­ –
 \b\n€,  Ž\b\n€Œ
\f’\n\b \b    
ˆ \t…\nˆ\n
­\n-\tˆ\n, \t­\n-ƒ,
­\n-\b\nˆ\n.
 ‚‰ \b\n\b
Š ‚ \t\b\nƒ‡Š,
ƒˆ – \t\b\b\t ƒ\n…ˆ\n\b
\nˆ \t… \b\nƒ‡.
\t‹ Œ \b­€\n \tƒ\n\n,
 ˆƒ\b …
­\n-­\nƒ, \t­\n-\tˆ\n,
­\n-‚.
ˆ\n  …ƒ, ­…  \b –
 ƒ \t\b
\t\b \b\b ‰\t€\n ƒ\nˆ
 ‰\t€Š ƒ\nˆ.
 \t\b  €\b  \bƒ‘ ƒ\b,
ˆ ƒ‰  \t\nˆ\n,
­\n-‚\n€\n\b, \t­\n-\n\t\t\b,
­\n-\b\nˆ\nŒ
\f\t’ …\n\b  ˆ.
\n€ \b‰ƒ \n ˆ„.
‘\n  ˆ \n\b
\b …\n\tƒ\n ‰.
  ‡ \b,  ‚\n€‡.
\t\b \tˆƒ\t ˆ\n
 \b, ­\b ‚\n \b‹‡ ‹
‘\n \t\b\b  €.
\f\n\b-ƒ \bƒ,
„€ \n €\n \t\bƒ\nŒ
\b-\b \t€\n‚\n\b   \bƒ\nŒ
‚ˆ…ƒ\nŒ  ‚\nƒ\nŒ
 ‚\nƒ\n   \nˆ.
•\n\b\b ˆ \t\bŠ ˆ\t€
\b… ‚ˆ… ‚…ƒˆ\n,
ƒ… \nŠ \b\t€.
. ‚
90
\f™› 
Смотритель при храме – должность- в общем-то- женская.
Дел и делишек всяких – уйма! Надо подсвечники после службы
протереть- воду для крещенской купели нагреть и принести- за
порядком в храме следить. Хоть за чистотой- хоть за лихими
людишками- норовящими что-нибудь спереть.
Храм наш стоял возле городского рынка и- бывало- подвер
гался набегам разных чудаков. Один прямо на середине вы
тряхнул полный ящик румяных яблок- видать- для пущей своей
торговли. Другой чудачина бутылки с пивом по деревянному
полу с грохотом кататься запустил- не иначе от алкоголизма
надеясь отшатнуться. Третий – произносящего на солее екте
нию диакона по плечу хлопнул и пьяно поинтересовался: «А в
ухо хошь?!». Но диакон был не робкого десятка и с достоинст
вом ответствовал: «Отдачей не замучаешься?».
Бузотера незамедлительно и ловко «упаковал» наш новый
смотритель Ваня- вытащил проветриться на улицу...
Ваня- крепкий мужичок за пятьдесят- прибился к храму на
радость прочим бабушкам-смотрительницам- поселился бобы
лём в сторожке. Обходительный и вежливый с коллегами он не
чурался всякой работёнки – только седая его голова то тут- то
там в храме мелькала. Лихоимцам с улицы надёжный заслон
был поставлен. Одного даже Ваня поймал с поличным – вывер
нул из-под полы сворованную икону. Огрел «экспроприатора»
несильно по загривку и вытолкнул восвояси.
Допытывались у Вани – чей он да откуда? Только молчал
упорно в ответ смотритель- лишь хмыкал в лохматые свои усы.
– Вот смиренный какой человек... – шамкали старушонки.
Проза
Тайна разрешилась в День Победы. Ваня пришёл на службу
в парадной офицерской форме с орденами и медалями на гру
ди. Прихожане взирали на сие «явление» с раскрытыми ртами-
кто-то из старушонок робко поинтересовался:
– Где ты- Ваня- успел повоевать? Вроде еще и не старый...
Ваня- как всегда- немногословен:
– В Афгане. Дворец Амина брал.
После праздника Ваня вдруг пропал- никто из наших прихо
жан не повстречал его больше. Уехал- видно- куда-то. Туда- где
его не знают.
Отец Василий из протоиереев прежних- жизнью вдоволь
«тёртых»- в советскую пору уполномоченными по делам рели
гий вдосталь «обласканный»- насмешек от атеистов разных ма
стей в своё время натерпевшийся...
В ельцинскую эпоху народ валом повалил в восстанавливаемые
храмы. Стоят такие люди на службе- переминаются с ноги на ногу-
пялятся по сторонам недоумевающе- не ведая- что надо делать.
Отец Василий и вразумляет таких с амвона:
– Не умеете молиться – кладите деньги! Все посильная жер
тва ваша Господу будет...
  “œ!
В алтаре храма в определенные моменты службы священ
нослужителям разрешается уставом сидеть. Наш игумен- ви
димо- для пущего смирения этим послаблением пренебрегает:
стоит и стоит себе- молится...
Но однажды присел-таки- то ли неважно себя почувствовал-
то ли просто устал.
– В кои-то веки! Не иначе- жалованье всем прибавят! – вос
кликнул кто-то из малоимущих пономарей.
И точно- как по заказу- на другой день – желанная добавка!
Теперь игумена на каждой службе с участливым видом про
сили пономари присесть- даже мягким стуликом обзавелись и
его игумену старательно подставляли...
Тщетны попытки! Не так прост игумен- опять стоит перед
престолом Божиим несокрушимо. И ещё наставляет жаждущих
дополнительного «сребра»:
– Потрудитесь-ка просто- во славу Божию!
 ›  ›
На дальний приход приехал строгий архиерей- заметил ка
кие-то непорядки.
За трапезой – напряжённое молчание.
Местный батюшка- прежде чем вкусить скромных яств- осто
рожно перекрестил свой рот.
– Зачем вы это делаете? – раздражённо спросил владыка.
– На всякий случай. Чтобы бес не заскочил.
– А может- чтоб не выскочил?
† †
Одолели бомжи. С холодами порядочной компанией обо
сновались в притворе храма- хватают за рукава прихожан- «тря
сут» милостыню. Настоятель- бедный- не знает как отбиться от
них: иной здоровенный дядя- одетый в шмотки с чужого плеча
куда как «круче» многодетного молодого батюшки- гнусавит про
тяжно- заступая дорогу:
– Я кушать хочу! Дай!..
Выручает казначей – тетка бывалая- «тёртая» жизнью.
Храм- хоть и в центре города- но верующим возвращён недавно-
обустраиваться в нем только-только начали. Чтоб не застынуть
в мороз- поставили печки-времянки- привезли и свалили на ули
це возле стены храма воз дров.
Казначея и обращается к бомжам с деловым предложени
– Берите рукавицы- топоры- и – дрова колоть! Всех потом
накормим!.. Ну- кто первый- самый смелый? Ты?
Бомж в ответ мнётся- бормочет себе под нос: «Да я рабо
тать-то и отвык…» и – бочком- бочком – на улицу!
Следом – остальные. Как ветром всех сдуло!
 
Из трапезной храма подкармливают бомжей. Повариха вы
носит им на улицу кастрюлю с супом.
Минута – суп проглочен. С пустой посудиной в руках сту
чится в двери пьяненькая пожилая бомжиха- говорит деловито:
– «Второе»- пожалуйста!.. И десерт!
 ›!
Настоятель храма из районного городка давненько в об
ластной столице не бывал- даже архиерей успел поменяться.
Надо ехать- брать благословение у нового. Приехал- зашёл
во двор епархиального управления. Видит: автомобиль чинят-
из-под него ноги чьи-то торчат. Батюшка был то ли из отставных
вояк- то ли из «ментов»- церемониться с простым- да тем более
с обслуживающим- людом особо не привык:
– Эй ты- водила! – окликнул он ремонтника и даже по подо
швам ботинок того легонько попинал. – Не знаешь- новый вла
дыка на месте?
Ремонтник молча и неторопливо выбрался из-под автомоби
ля и- обтирая тряпкой испачканные маслом свои руки- с нескры
ваемым любопытством поглядел на вопрошавшего:
– Вообще-то- я не – водила- а ваш новый владыка!
Батюшка тут и сел…
›
В разгар грозы молния ударила прямо в купол колокольни
стоявшей на бугре- на отшибе от городка- церкви. Вспыхнуло
гигантской свечой- даром что и дождь еще не затих.
Пусть и времечко было советское- атеистическое- храм дей
ствующий- но народ тушить пожар бросился дружно.
Потом батюшка одарил особо отличившихся мужичков пол
новесными червонцами с ленинским профилем.
Мужики бригадой двинулись в «казёнку»- событие такое от
праздновали на полную «катушку». Потом постепенно- по проше
ствии лет- всё бы и забылось- кабы не опоек Коля – в чём только
душа держится. Всякий раз- торча в пивнушке на своих- колесом-
ногах за столиком- он вспоминал геройский подвиг. И втолковывая
молодяжке- что если б не он- то б хана делу- «сгорела б точно цер
ква!»- блаженно закатив глаза- крестился заскорузлой щепотью:
– Теперь я святой!..
Так и прозвали его – Коля Святой.
 
Длинноносый- в очочках- слегка прощелыговатого вида-
местного пошиба чинуша Голубок был ещё и уполномоченным
по делам религии при райисполкоме.
Времена наступили уже «горбачёвские»- в отличие от своих
предшественников- Голубок настоятеля храма в городке не при
теснял- постаивал себе по воскресным службам скромненько в
уголке возле свечного «ящика».
Скоро «необходимость» в уполномоченных вместе с самой
властью и вовсе отпала- Голубка вроде б как выперли на пен
сию- но в храме он появлялся неизменно и стоял всё на том же
месте.
«Не иначе- уверовал в Бога!» – решил про него батюшка и
даже поздравить его хотел с сем радостным событием.
Но Голубок потупился:
– Я- знаете ли- захожу к вам по привычке.
«Да! – вздохнул обескуражено настоятель. – Что подела
ешь- коли вторая натура!»
““
Триня и Костюня – пожилые тюремные сидельцы и не по од
ному сроку за их плечами: то кого побили- то чего украли. И тут
долго на волюшке ходить- видать- опять не собрались: подзудил
их лукавый в ближней деревне церковь «подломить».
Двинулись на «дело» глухой ночью- здоровенным колом
припёрли дверь избушки- где дрых старик-сторож- оконце ма
хонькое – не выскочит- и- прилагая все нажитые воровские на
выки- выворотили четыре старинных замка на воротах храма.
Побродили в гулкой темноте- пошарились с фонариком. В
ценностях икон ни тот- ни другой не пендрили и потому их и тро
гать не стали. Наткнулись на деревянную кассу для пожертвова
ний- раскокали- но и горсти мелочи там не набралось.
– Тю! – присвистнул радостно Триня. – Бросай эту мелочёв
ку- тут в углу целый ящик кагора!..
На задах чьего-то подворья- в сараюшке устроили налётчи
ки пир. Тут их тёпленькими и взяли. Когда их вязали- возмуща
лись они- едва шевеля онемевшими языками:
– Мы чё?! Ничё не спёрли- верим так как. Кагор и тот выпить
не успели.
†ž
На заре Советской власти в моём родном городке тоже пре
давались всеобщему безумию – переименовывать улицы. Пря
мо пойди – Политическая- вбок поверни – Карла Маркса.
Проходя по центральной улице- спросил я у девчонок из
местного сельхозколледжа: знают ли в честь кого улица назва
на – Розы Люксембург?
Те хихикнули- блеснув белыми зубками:
– Да в честь какой-то международной «прости-господи»!
А уж кто такой по соседству Лассаль- не каждый здешний
учитель истории- наверно- ответит.
Эх- погуливали когда-то наши предки по Соборной- назна
чали свидания на тихой- утопающей в кустах сирени- Староме
щанской- в воскресный день шли на службу в храм по Николь
ской!
Отреставрировали у нас недавно часовенку- освятили для
верующих- в угловом здании бывшего горсовета открыли вос
кресную школу. Красивыми такими большими буквами на стене
её название написали.
А чуть выше старая вывеска-указатель: улица Коммунистов.
Присоседились.
†\rž “
Писатель служил диаконом в храме. Дожил и дослужил он
до седой бороды; писателем его никто не считал и называл если
так – то по-за глаза- ухмыляясь и покручивая пальчиком возле
виска.
Мало кто знал- что на дне старинного сундука в отцовском
доме лежала толстая стопка исписанных бумажных листов-
«семейная сага» – история рода- над которой он в молодости
за столом корпел ночами. Все встряхивающие в прошлом веке
«родову» события- образы дедов и бабок- дядек и тёток- удач
ливых в жизни или бесшабашных до одури- укладывались пома
леньку в главы книги.
Тогда же он- с радостным трепетом поставив последнюю
точку- послал рукопись в один из журналов- и оттуда- огорошив-
ему ответили- что- дескать- ваши герои серы и никчёмны и что
от жизни такой проще взять им лопату и самозакопаться. А где
образ передового молодого рабочего? Нету?! Ату!!!
Обескураженный автор спрятал рукопись в тот злополучный
сундук- втайне всё же надеясь- что ещё придёт её время…
О своей «саге» диакон- видимо- обмолвился кому-то из ие
реев- тот – ещё кому-то- узнала о ней и одна интеллигентная
бабушка-прихожанка- решила помочь. Схватила диакона-писа
теля за рукав подрясника и потащила к спонсору. Куда ж ныне
без них- сердешных- денешься- тем более среди прихожан та
ковые имелись. А этот- по слухам- ещё и из поповичей выходец.
В назначенный час диакон и тётка топтались у подъезда
особняка-новодела в центре города. Хозяин его- глава фирмы
по продаже чистой воды за рубеж- лихо подрулил на иномар
ке. Ладный такой старичок- спортивного вида- в отутюженном
костюмчике; глаза из-под стеколышек очочков – буравчики. Ру
копожатие крепкое.
– Преображенский! – представился он и сказал диакону: –
Вы давайте сюда свою рукопись- я ознакомлюсь и решу. Вас-
когда понадобитесь мне- найдут…
Переживал- конечно- писатель несколько томительных дней
и ночей- мало ел- плохо спал. Наконец- позвонили прямо в храм
за свечной «ящик»: Преображенский приглашает.
Он ждал диакона на том же крылечке- вежливо открыл пе
ред ним дверь в офис; охранник-детина- завидев за писателем
шефа- вскочил и вытянулся в струнку.
Преображенский провёл гостя в свой большущий простор
ный кабинет с развешенными на стенах полотнами-подлинни
ками местных художников.
– Вас- наверное- предупредили… – начал он разговор. – А-
может- и нет. Я был начальником отдела контрразведки одного
известного учреждения. Впрочем- ладно- не в этом суть.
«Вот влип!» – подумал про себя диакон и слегка вспотел.
– Откуда вы для своей книги сведения черпали? Героев сво
их расписывали? Из рассказов родственников- соседей? Да?
Но всегда ли эти байки объективны были- не обиду или злобу
затаив- сочинял иной гражданин разные «страшилки» про кол
лективизацию или работу «органов»? Вас-то в это время ещё не
было на свете!.. У меня самого прадед-священник в двадцатом
году во дворе тюрьмы от сердечного приступа преставился- ког
да на допрос чекисты выкликнули. Но мне это родство потом в
жизни помехой не стало…
Преображенский говорил и говорил- не давая бедному пи
сателю и слова втиснуть. Оставалось только тому согласно мы
чать да глаза пучить.
– Зачем ещё одна такая книга- где о советском прошлом так
плохо и ужасно?.. Денег на издание её я вам не дам… Но не
спешите откланиваться! – остановил диакона несостоявшийся
спонсор. – У меня есть к вам деловое предложение. А что если
вы напишите такую книгу- где коллективизация- «чистки» и всё
другое было только во благо- во имя высшей цели?! Вот это вас
сразу выделит из прочего мутного потока! А я готов платить вам
жалование каждый месяц- такое же- как у вас в храме. Подумай
те!
Диакон вышел на крыльцо- нашёл взглядом маковки церков
ных куполов невдалеке и- прошептав молитву- перекрестился.
Ничего не стал он писать. А рукопись свою опять спрятал на
дно сундука.

Ильич стоит к храму боком- вроде б как с пренебрежением
засунув руки в карманы штанов и сбив на затылок кепку. На пье
дестале – маленький- в свой натуральный рост- измазан чёрной
краской.
Храм в нескольких десятках метров от статуи- в окружении
рощицы из старых деревьев- уцелел чудом на краю площади в
центре города. Всегда был заперт на замок- окна закрыты глу
хими ставнями.
Однажды в его стенах опять затеплилась таинственная- уе
динённая от прочего мира церковная жизнь…
Но и на пустынной площади возле Ленина разместился
«аква-парк» с качелями-каруселями- надувными батутами- раз
весёлой- грохочущей день-деньской- музыкой. О вожде миро
вого пролетариата тоже не забыли: как любителю детей- под
самый нос ему заворотили ярко раскрашенную громадную
качалку. Только дети то ли не полюбили- то ли просто побоя
лись качаться тут или благоразумные родители им запретили
это. Визжали- дурачились на качалке молодые подвыпившие
тётки- а с лавочек возле постамента- опутанного гирляндой из
разноцветных помигивающих лампочек- их задирали тоже «хва
тившие» лишку молодцы с коротко стриженными- в извилинах
шрамов- головами и в грязных потных майках- обтягивающих
изляпанные синевой наколок тела.
Не думал я- проходя мимо них на службу- что нежданно-
негаданно эта «накачанная» компания- спасаясь от жары или
вовсе теряя всякую ориентировку во времени и пространстве-
ввалится в храм…
Служили на Троицу литию. Выбрались из зимнего тесного
придела в притвор напротив раскрытых врат просторного лет
него храма- выстывшего за долгую зиму и теперь наполненного
тяжёлым влажным воздухом. Из окон под куполом пробиваются
солнечные лучи- высвечивают- делая отчетливыми- старинные
фрески на стенах. Как на корабле средь бушующего- исходяще
го страстями- людского моря!
Молодцов- пьяно-шумно загомонивших- тут же- зашипев и за
шикав- выпроводили обратно за порог бабульки-смотрительницы.
Один все-таки- в ярко-красной майке- загорелый до черноты- су
мел обогнуть «заслон» и- качаясь из стороны в сторону- пройти в
гулкую пустоту летнего храма. Возле самой солеи- у царских врат-
он бухнулся на коленки и прижался лбом к холодному каменному
полу. Старушонки- подскочив- начали тормошить и его- чтобы вы
вести- но батюшка махнул им рукой: пускай остаётся!..
Торжественно- отдаваясь эхом под сводами храма- звучали
слова прошений ектении- хор временами подхватывал стройным
печальным многоголосьем: «Господи- помилуй… Господи- поми
луй!». В эту симфонию вдруг стали примешиваться какие-то неяс
ные звуки. Мы прислушались. Да это же рыдал тот стриженный в
майке! Бился испещрённой шрамами головой об край солеи- про
сил- умолял- жалился о своей- скорее всего- несуразно и непутёво
сложившейся жизни. Что творилось в душе его- какое скопище гре
хов рвало и кромсало её на мелкие кровоточащие части?!.
Вот он утих и лежал так ничком на полу до конца службы.
Потом бабульки помогли ему подняться и повлекли его к выхо
ду из храма- умиротворённого- притихшего- с мокрым от слёз
лицом.
А молодой батюшка- вздохнув- сказал:
– Проспится в кустах под Лениным и всё свое покаяние за
будет. А жаль…
ž “ 
В самом древнем соборе в городе власти разрешили отслу
жить Пасхальную Вечерню.
Собор – музей- в гулком его нутре холодно- сыро. За тол
стыми стенами вовсю бушует весна- а здесь впору в зимнюю
одежку упаковываться.
В алтаре священнослужители терпеливо ждут архиерея-
разглядывают старинные фрески на стенах.
Вдруг в алтарь бесцеремонно влетает немолодая дама- за
тянутая в джинсовый костюм с блестящими заклепками- на го
лове – взлохмаченная кудель рыжих крашеных волос.
– Вы куда? Женщинам же сюда нельзя! – с тихим ужасом
восклицает кто-то из молодых батюшек.
– Я не женщина! – нисколько не смущаясь- ответствует
«джинсовая» дама. – Я главный инженер!
И неторопливо бродит по алтарю- смотрит на датчики на
стенах- фиксирующие процент влажности- записывает что-то в
блокнотик.
Сделала свое дело и – как ни здрасьте- так и ни до свидания!
Все оторопели. Немая сцена…
Местный юродивый Толя Рыков сидит на паперти храма- как
обычно- лопочет что-то взахлёб. Нет-нет да и проскочит в его
речах крепкое словцо.
Солидная дама- выходя из храма и всё-таки- видать- соби
рающаяся пожертвовать Толе копеечку- сожалеющее-брезгливо
поджимает подкрашенные губы:
– Какой он у вас блаженный? Вон- как матом ругается!
Опрятная старушка рядом отвечает:
– Так это он по топеришному времени…
- ž!
Бабулька тащит батюшке связку сухих позеленевших баранок:
– Хотела вот поросёнку отдать… Да ты возьми! Хоть помо
“ •
Благообразного вида старушонка священнику:
– Ой- батюшко- хотела бы причаститься да всё никак не по
лучается!
– Иди на исповедь! – отвечает ей молодой батюшка. – Зна
ешь- что в Чаше-то находится?
Старушонка хитро поглядывает- почти шепчет заговорчищески:
– Знаю… Да только не скажу.
– Евангелие читаешь? – продолжает допытываться священник.
– На столе всегда лежит- – ответствует бабулька.
– Так читаешь?
– Так на столе-то оно ведь лежит!
– Много грехов накопила?
– Ох- батюшко- много-много! – сокрушённо всплескивает
ручками старушка.
– Перечисляй тогда!
Бабулька задумывается- вздыхает вроде б как с огорчением:
– Да какие у меня грехи? Нету…

Полуслепой- вдовец- давным-давно «за штатом»- хромой
отец Василий ковыляет помаленьку с базара. В авоське-сетке в
крупную ячейку- болтающейся в его руке- просматривается мо
роженая куриная тушка.
Кто-то из новоявленных «фарисеев» радостно- с показным
сокрушением на роже- бросается к старику:
– Батюшка- ведь – пост!
Отец Василий останавливается- скорее не зрением- а по
звуку голоса находит укорившего его- и обстоятельно изрекает:
– У кого – нет- у того и пост!
Ÿž 
Семейство причащается Святых Христовых Тайн. Две девоч
ки постарше уступают первенство младшей сестре. А та извива
ется ужом на руках у худощавого папы- мотает головой туда-сю
да- плотно сжимая губы – ложечкой с причастием не попадешь.
– Да поставьте дочку на ноги- в конце концов! – говорит ба
тюшка папаше. – Не младенец она у вас!
Девчонка уже не угрюмо и испуганно- а с некоторым насто
роженным интересом смотрит на батюшку снизу вверх. К спине
непослушной рабы божией- словно блин- прилепился крохот
ный игрушечный портфельчик.
– О- сегодня знаменательный день! – нашёлся священник. –
Причащаются все- кто с портфельчиками!
И надо же – девчонка сразу свой рот нараспашку- как гал
Подумалось: а что если бы не только дети- но и взрослые
дяди и тёти с портфелями причащались почаще! Может- тогда и
жили бы все в России лучше…
†ž \f†
Молодой священник отец Сергий пришёл сам не свой:
– Пригласили меня освящать «новорусский» особняк… Час
уж перед обедом. В вестибюле юная дамочка встречает. В од
ной прозрачной «ночнушке»- коротенькой- по самое «не могу».
Этак- спросонок- щебечет: «Вы работайте- работайте! Если я
вам мешаю- то на балкончике пока покурю.»
Освятил особняк отец Сергий- водичкой везде в комнатах
покропил- от прелестей дамочки-хозяюшки стыдливо глаза от
водит.
– Понимаете хоть – зачем вам это освящение жилища? –
спрашивает.
– Так модно же! – удивлённо округляются глазки с размазан
ной косметикой. – Чем я хуже других?! А вы получили за свою
работу- так молчите!
†› †!
К отцу Сергию в церковном дворе «подгребает» бомж. Му
жик ещё не старый- здоровяк- подбитая рожа только пламенеет-
и перегарищем за версту от него разит и едва с ног не сшибает.
– Дай денег! – просит у батюшки.
А у того детей – мал- мала- меньше- полная горница!
– Не дам- – говорит отец Сергий. – Мне чад кормить.
– А я вот семью свою потерял- потому и пью. Не могу без них
и до такой жизни дошёл. – пытается разжалобить священника
«бомж» и приготавливается- видимо- выдавить слезу.
– А ты не пей! – со строгостью ответствует отец Сергий. – И
всё вернётся.
«Бомж» чувствует- что терпит «фиаско» и кричит раздра
– Я… я…Афган прошёл!... Напишу вот «корешам»- они мне
столько денег пришлют- что и тебе дам!..
Другой «бомж» – потише- на фантазии его не тянет- в со
стояние крайнего возбуждения он приходит только в одном слу
чае- когда в церковный двор въезжает шикарная иномарка- и
навстречу ей торопится батюшка с кропилом.
Освящение машины – дело серьёзное- тут хозяин «подстра
ховаться» от всякой беды хочет- стоит – весь во внимании. Ще
дро кропит батюшка иномарку святой водичкой- а тут невзрач
ный оборванный мужичонка к хозяину подскакивает и – дёрг его
за рукав!
– Дай денег! – кричит и щерит в беззубой улыбке рот.
Бритоголовый хозяин в другом бы месте без разговоров в
ухо просителю въехал- но тут возле храма – нельзя. А «бомж»
не отстаёт- то за один рукав- то за другой опять дёргает.
– Да – на! Отсохни! – суёт- наконец- «бомжу» купюру.
А тому только то и надо- будет ждать-дожидаться до сле
дующей поживы. Иноземного «авто» в России хоть пруд пруди-
миллионером можно так сделаться.
ž
Жоржа на спор прокрутили на лопасти винта вертолёта ког
да-то во время срочной его службы в армии- и с той поры жизнь
вращала и вертела бедолагу- бросала в разные стороны.
Кончилось тем- что оказался Жорж перед самым выходом
на пенсию у нас на приходе- бобыль бобылём- единственная
родня – брат в деревне- да и тот бродягу Жоржа принять от
казался. Всё хозяйство и богатство Жоржа – допотопный об
шарпанный чемодан- набитый всякой бесполезной всячиной-
обмотанный цепью- замкнутой на висячий- приличных разме
ров- замок.
Притулившись к приходу- Жорж взирал на молодого насто
ятеля- как на благодетеля. Пономарничая – прислуживая в ал
таре он- разинув рот- ловил каждое того слово. Да вот беда –
седая башка у пожилого Жоржа была с порядочной дырой: что
влетало туда- тут же- без толку пошабарошившись- вылетало
обратно. Настоятель молодой- горячий: Жорж от его раздражён
ных окриков и упрёков тычется растерянно во все углы- словно
слепая курица. И смех- и грех!
«Уйду! Уйду! Уйду! – отходя от службы- скулит забитой пси
ной в укромном местечке умаявшийся Жорж- однако же- на сле
дующее утро опять ожидает смиренно настоятеля. Смотрят всё
на беднягу жалеючи: точь-в-точь готовый услужить господину
послушливый раб – от усердия и беготни аж подмётки сапог-
того гляди- задымятся!
Но не так прост наш Жорж!
В запертую дверь алтаря снаружи пытается постучаться ди
акон: обе руки поклажей заняты.
– Отопри- Жорж!
– Не инвалид! В другую дверь обойдёшь! – ворчит недо
вольно Жорж и не трогается с места.
Что ж- каждый по «капельке выдавливает из себя раба»…
•
Рафаиловна – старица благочестивая- но и чересчур шу
страя. При храме она смотрительницей состоит и в каждую
щель свой востренький носик норовит воткнуть. Зайдёт с улицы
в храм какая-нибудь накрашенная дамочка свечку поставить- не
успеет ещё с робостью лоб перекрестить и оглядеться- как Ра
фаиловна коршуном на неё наскочит:
– А чё ты в брюках забежала- как басурманка? А чё без
платка? А чё намазюканная- как буратино?
Пришибленная таким натиском «захожанка» забывает за
чем сюда и пришла- дай бог ноги унести! Зайдёт ли когда ещё?..
Рафаиловна и с постоянными прихожанами строга: следит
неотступно- чтобы кто-нибудь из них со «своего» места не пере
двинулся на чужое- чуть что – зашипит недовольно.
Сколько раз священнослужители делали Рафаиловне за это
«усердие не по разуму» внушение: так и прихожан всех можно
от храма отвадить- но... опустит смиренно глазки долу Рафаи
ловна и опять за своё.
Хотя в экстренных случаях без неё не обойтись...
Заболели разом оба пономаря- Алексей и Жорж- пришлось
настоятелю доверить «пономарку» с кадилом Рафаиловне: все-
таки старица благочестивая. И не ошибся настоятель: начищен
ное кадило яро блестит- в алтаре пылинке сесть некуда.
Рано ли- поздно вернулись- одолев свои болячки- Алексей с
Жоржем- Рафаиловну можно бы и отставить от пономарства- да
не тут-то было! Старички-алтарники не особо «аккуратисты» на
ведённая чистота стала при них помаленьку блёкнуть. Этого Ра
фаиловна не могла спокойно пережить. Заглянув в алтарь в щель
приоткрытой диаконской двери- возмутилась- сжала негодующе
кулачишки и возопила на лодырей «гласом велиим»... Старики-
как угорелые- заметались по алтарю- и прежний порядок был
благополучно восстановлен. Но и на старуху бывает проруха...
Как-то раз с улицы забежал в пустынный днём храм бомж.
Маленького росточка- особо неприметный- в меру вонючий
и грязный – в оставленные прихожанами на паперти шмотки
бродяги иногда обряжаются не хуже обычных людей. Незаме
ченным он прошмыгнул в алтарь и через пару секунд выбежал
обратно- сжимая в одной руке подсвечник- а в другой посере
Рафаиловна отважно бросилась на вора- но приёмами сам
бо или джиу-джитсу старица не владела- грабитель просто от
толкнул её в сторону и бывал таков. Как в омут канул- вызван
ный по тревоге наряд милиции не сумел его изловить.
– Ой- это я- ворона старая- во всём виновата! – сокруша
лась Рафаиловна. И решила- искупая грех- просить у настоя
теля благословения уйти в монастырь... Видели её потом в со
седней епархии- принёс весточку- что трудилась Рафаиловна
на скотном дворе в монастырском хозяйстве. Кто-то из наших
прихожан вздохнул:
– У неё- небось- там и коровы в «бахилах» ходят...
 \f   •
В кафедральном соборе города поздравляют с юбилеем
архиерея. Роскошная куча из букетов цветов- всяких подарков;
льются напыщенные льстивые речи.
– Вы- владыка- как лампада многоценная- сияете нам- си
рым и убогим!.. – восклицает велеречиво- с придыханиями- со
борный протоиерей...
На другой день старичок архиерей- просматривая свежую
городскую газету- вызывает своего секретаря:
– Смотри-ка- отец секретарь- что пишет журналист... – и чи
тает вслух строки из репортажа: «И вы- владыка- как... лампочка
многоценная- сияете нам...» Архиерей грустно улыбается:
– Это как понять? Лампочка-то может и перегореть- а то и
вывернуть её запросто могут.
• \f
Правили в храме службу. Пожилой пономарь Алексей- те
лом сух и духом крепок- поспешил по какой-то надобности через
«горнее место» в алтаре и- вот тебе- попала ему в ноздрю пы
линка. Чихнул он громко и от души
– О- несчастный! – воскликнул стоящий перед
престо
лом
батюшка – службы без году неделя- но сразу метивший в
«младостарцы». – Молиться тебе- убогому- надо- поклоны бить
и каяться- каяться!
Старый игумен рядом- видавший виды- вздохнул удручённо:
– Давайте не будем уподобляться чеховским персонажам!
  —?
Отец Сергий- старенький священник- на полиелее произне
ся в алтаре ектению- выходит в проём Царских Врат на солею
и с торжественно-подчёркнутой неторопливостью кланяется на
стоятелю- помазующему елеем чела прихожанам на середине
– Отец Сергий- зачем же вы так делаете? Ведь настоятель –
не архиерей!
– Лучше перекланяться- чем не докланяться! – ответствует
мудрый священник.
 - †!
В верхнее окно алтаря нашего храма виден флаг- развеваю
щийся над зданием городского суда.
– Посмотрите! Вон как полотнище повылиняло- истрепалось
ветром! Заменили бы хоть! – посетовал однажды настоятель.
И – как-то смотрим – полотнище флага новёхонькое- реет
гордо.
– Вот дело другое! – доволен настоятель.
В это время к престолу- держа кадило- осторожно прибли
жается наш пономарь Алексей – божий человек- колеблемый
после поста даже сквозняком и смиренный душою и сердцем.
– Каюсь- батюшка- это я... – лепечет он еле слышно. – Благо
словения у вас забыл испросить. Стекло в верхнем окне перед
службой протёр. И вот...
– Да- накадили мы- братие!
› 
Отец Аввакумий страдал от одной своей особенности – ляп
нет что-нибудь второпях- ни к селу- ни к городу- не подумавши
толком- а потом испуганно охватывается. Однажды вылетели
напрочь у него из головы слова заготовленной накануне пропо
веди о пользе труда. Бывает же такое – рот открыл сказать- а
мысль куда-то внезапно ускочила.
Но батюшка не растерялся:
– Некоторые несознательные прихожанки спрашивают
меня: можно ли в воскресенье стирать белье? Не грех ли это?
Отвечаю: Бог труд любит! Стирайте на здоровье- но после обе
да! Аминь!.. Что стоите и ждёте?
За праздничным застольем опять казус- снова батюшке
хотелось сказать как лучше- а получилось как всегда. С тор
жественностью разгладил он бороду- вознёс бокал с вином и-
поблёскивая капельками пота на лысине- с чувством пожелал
присутствующим:
– Скорейшего вам Царствия Небесного!
И не мог понять: почему это у всех дружно- как по команде-
вытянулись лица. Что ни говори- а всякому – свой срок и подго
товиться к этому время нужно и каждому желалось бы подоль
 
Пенсионерка- преподаватель педагогического вуза- то ли из
солидарности с кем-то- то ли из простого любопытства зашла
однажды в храм. Поозиралась по сторонам и вдруг
видит: на
против иконы стоит давняя однокурсница и крестится.
В студенческой молодости дамы- без сомнения- соперни
чали меж собой- а- может- и чёрная кошка когда-нибудь между
ними прошмыгнула. Первая- не успев еще толком поздоровать
ся- тут же поспешила уколоть другую:
– Крестишься- молишься вот... А помнишь- что у тебя в ин
ституте была твёрдая пятёрка по научному атеизму?
– Так я покаялась... – был ответ.
   ††\f
Всему свой срок. И мне пришло времечко дедушкой стано
виться... Дочь в роддоме мучится; брожу потерянно по улице.
Зашёл «на огонёк» в старинный особнячок в центре города- где
контора местного отделения Союза писателей России квартиру
ется. Братья-писатели посочувствовали- кручину мою по-своему
истолковали: достали из ухоронки добрый остатчик – на- успо
кой нервишки! И ушли в соседнюю комнату какое-то совещание
проводить.
Сижу-посиживаю: «мобильник» в ожидании на столе- возле
посудины закинутые салфеткой пустые рюмашки. Из коридора в
дверь прошмыгнул невеликого ростика- плотный- прилично оде
тый старикан со старомодным «дипломатом» в руке- стрельнул
испытующе в мою сторону колючими глазками и уселся за со
седним- донельзя заваленным рукописями- секретарским сто
лом- приняв выжидательно-скучающую позу.
Немало тут старикашек всяких-разных шастает с толстен
ными тетрадками мемуаров лишь для того- чтобы кто-то хотя бы
вид сделал- что их творения прочитать собирается. Старичок не
мешает мне- сижу дальше.
Трель «мобильника»: зять звонит! Всё – ты дед! Шумно об
щаемся с зятем по телефону и не скоро умолкаем. Глядь: стари
чок уже сидит напротив меня и с нарочито-деланной улыбочкой
мне руку через стол тянет:
– Уважаемый товарищ- поздравляю вас со знаменательным
в вашей жизни событием!
От предложенной рюмки он воротит нос- морщится- но по
том- с явно притворным тягостным вздохом- опрокидывает за
лпом её содержимое в себя: ну- только если ради вас...
– А вы – тоже писатель?! – занюхав хлебной коркой- делови
то вопрошает он меня.
Получив утвердительный кивок- спрашивает у меня фами
лию. Вижу: особого впечатления мой ответ на него не произво
дит. Интересуется старичок только: не родственником ли мне
приходится такой-то председатель колхоза?
– Нет. А что?
Старикан приосанивается- в голосе его даже металл бря
цает:
– Я работал в том районе первым секретарем райкома КПСС!
Я с места не подпрыгнул- под козырёк не взял- подобо
страстную мину себе на лицо не нацепил. Сижу себе- хлеб жую.
«Партайгеноссе»- видя к себе такое почтение- немного скуксил
ся и вдруг воткнул мне в грудь палец:
– А вы где работаете- товарищ?
– В церкви служу.
Старичка мой ответ явно огорошил- бедный даже поперх
нулся- но со стула прытко вскочил.
– Бывайте... – процедил он сквозь фальшивые зубы и сам
бывал таков! Впрямь чёрт от ладана рванул – видал- может-
кто?
Вот так- в компании за рюмкой с «партайгеноссе» и стал я
дедом. Никогда бы не подумал...
†ž 
Староста Вонифатьич имел обыкновение приглашать в
храмовый праздник за трапезу нужных людей. Необязательно
спонсоров- то бишь благодетелей- но и тех- через кого можно
что-то для прихода «пробить» или достать. Староста был ещё
тот проныра.
И в этот раз на Николу заявились три «именитых» именин
ника. Стоящими на службе их никогда не видывали. За празд
ничным столом- когда они обсели настоятеля и старосту- прочая
братия храма смогла их хорошо разглядеть.
Тем более Вонифатьич представил всех:
– Этот раб Божий Николай – председатель фракции комму
нистов в городской думе.
Плотный пожилой здоровячок с поросячьими глазками уч
тиво кивнул.
– А этот Николай- – продолжал староста. – Бывший сотруд
ник КГБ- в своё время уполномоченный по делам религий. А
ныне – депутат законодательного собрания.
Вонифатьич в почтительном поклоне согнулся над столом-
почти касаясь бородой тарелки- на что краснощёкий толстяк
протестующе замахал пухлыми руками:
– Что вы- что вы? Не надо- я человек скромный!
Третий Николай – глаза спрятаны за непроницаемой заве
сой дымчатых стёкол очков- тонкие губы поджаты в строгую
ниточку- оказался замом председателя торгово-промышленной
палаты.
Староста возглашал в честь гостей цветистые тосты- но по
том как-то поиссякли у него хвалебные слова- тоже есть им конец
и край. Над столом вдруг зависла долгая выжидательная пауза.
Но нашёлся и тут Вонифатьич. Закатил глаза и с чувством
выдохнул:
– А хорошая школа был комсомол! Всех в люди вывел!
И один глаз хитро приоткрыл.
– Да- да! – зашумели радостно гости и зазвякали бокалами.
Молчал только и не потянулся за стаканом старый диакон.
В комсомоле он никогда не состоял- с мальчишек ходил на
праздники в храм- уворачиваясь от комсомольцев-дружинников
с красными повязками на рукавах. За столом сейчас вроде б как
те знакомые лица ему померещились.
О том- что у диакона тоже сегодня – день ангела и не вспом
нили. Не в тему...

Отец Федот – из прапорщиков- низкий- коренастый- даже ка
кой-то квадратный- всегда то ли под хмельком- то ли просто так
в узкие щёлочки плутоватые глазки свои щурит.
Из армии его вытурили- не дали дослужить всего пару лет
положенного срока. По особой- он бахвалится- причине: тогда
ещё- в конце восьмидесятых- замполит-дурак на построении
сорвал нательный крестик с шеи солдата- а Федот заступился
за беднягу. Может- это и было последней каплей в его служеб
ных прегрешениях: проговаривался Федот по пьяной лавочке-
что- мол- и тушёнку в жестяных банках у него на складе мыши
успешно и много кушали- и спирт из опечатанных канистр чудес
ным образом улетучивался.
Короче- оказался Федот в доме у стареньких родителей в
деревеньке возле стен монастыря. Тихую обитель- бывшую по
лузаброшенным музеем под открытым небом- стали восстанав
ливать- потребовались трудники. Фёдот тут и оказался кстати.
Плотничать его ещё в детстве тятька научил.
Потом забрали Федота в алтарь храма прислуживать- кади
ло подавать.
— Веруешь? – спросил игумен у перепачканного сажей Фе
дота.
– Верую! – ответствовал тот.
– И слава Богу!
Самоучкой – где подскажут- а где и подопнут – продвигал
ся Федот в попы. В самом начале девяностых востребованной
стала эта «профессия»- позарез кадры понадобились. А где их
сразу «накуёшь» средь напичканных советским мусором голо
вушек? У кого-то хоть чуть-чуть просветление в мозгах образо
валось- как у Федота- тому и рады…
В церкви- как в армии- единоначалие- и Федоту к тому не
привыкать. Тут он – в своей тарелке.
Нет-нет да и выскакивало из него прежнее- «прапорщиц
кое»- командирское. Бывало- служит панихиду. А какая стару
шонка глухая- не расслышит- как прочитали с поданной бумажки
родные ей имена – с соседкой ли заболтается или ещё что- за
теребит настойчиво отца Федота за край фелони: уж не поле
нился ли- батюшко- моих помянуть?
– Так! – сгребет за «ошерок» старую глухню Федот. И отра
ботанным «командным» голосом огласит ей на ухо весь список.
– Ой- батюшко- чай- не глухая я! — еле отпихается со страху
старушонка.
Отец Федот развернётся к остальным и с угрозливыми нот
ками в голосе вопросит:
– Кто ещё не слышал?!
Все попятятся… В определёные моменты на литургии все
молящиеся в храме должны становиться на колени. Но быва
ет так- что кроме богомольцев- просто находящихся и случайно
сюда забежавших людей куда как больше. Стоят- глазеют- а то
и болтают. Отец Федот строг- тут вам не музей: выглянет- топор
щась бородищей- из алтаря и рявкнет- как на солдат на плацу-
для пущей убедительности сжимая кулак:
– А ну-ка все на колени!
И бухались дружно. Даже доски деревянного пола вздра
гивали. На солдафонские повадки отца Федота никто особо не
обижался: что взять- испортила хорошего человека армия…
Как раз в праздник Победы пригласили отца Федота освя
тить офис одной преуспевающей фирмы. Хозяева и сотрудники
охотно подставляли раскормленные холёные хари под кропило
батюшке- а потом- сунув ему «на лапу»- и за банкетный стол бы-
чего доброго- «позабыли» пригласить. Но отец Федот – человек
не гордый- сам пристроился.
Только наскучило ему всё скоро: был он- пока кропилом раз
махивал- главным героем момента- а теперь и в упор никто его
не видел – пустое место. Вели «фирмачи» какие-то свои- непо
нятные ему- разговоры- лениво потягивали из бокалов замор
ские вина- нюхали чёрную икорку.
Ощутил себя отец Федот тут инородным телом. И зацепило
его ещё: о празднике никто из присутствующих и не вспомнил
даже. Решил он тогда встряхнуть всех старым армейским то
стом. В большущий фужер из-под мороженого налил мартини-
плеснул виски- сухого- пива- водочки…
Кое-кто с недоумением косился на отца Федота. А он встал из-
за стола- под умолкающий шум вознёс свою «братину»- в почти пол
ной уже тишине опрокинул её в себя и- зычно крякнув- выдохнул:
– Смерть Гитлеру! И всем буржуям!
†
Старый заслуженный протоиерей- бородища с проседью –
вразлёт- был нрава сурового- жёсткого: слово молвит – в храме
все трепещут. А у его сына Алика пухлые щёки надуты- будто у
ангелочка- румяненькие- глаза добрые- бесхитростные. Увалень
увальнем.
Батька не церемонился долго: повзрослевшему сынку пре
допределил семейную стезю продолжать. Замолвил- где надо-
веское своё словечко- и готово: Алик – поп. Не стал парень отцу
перечить – молодец- но только рановато ему было крест иерей
ский надевать.
Служил отец Алик в храме исправно – с младых ногтей всё
впитано. Да вот только приключилась беда или недоразумение
вышло: обнаружились у молодого батюшки две- вроде бы вза
имоисключающие друг друга страсти – велосипеды и компью
теры. В свободные часы Алик до изнеможения по дорогам за
городом гоняет- вечерами за компьютером «зависает».
Утречком мчится он на службу на своем «велике»- влетает в
ворота церковной ограды- весело кричит:
– Смотри- отец диакон- как я без рук могу ездить!
И выписывает кривули по двору- только крест между раскры
лившихся пол курточки на его груди поблёскивает. Бабки-бого
молки озираются- испуганно сторонятся и торопливо крестятся.
Юная матушка у Алика – не тихоня- не прочь молодого мужа
на увеселения какие-нибудь затащить- хоть на дискотеку. Рвал-
рвал себя Алик пополам да и однажды не выдержал: пошёл в
епархиальное управление и прошение «за штат» на стол положил.
– Не дорос я… Подрасту- вернусь!
Проявился-таки полученный по наследству отцовский не
примиримый характерок!
Старого протоиерея спрашивали- бывало- потом про сына.
– Компьютерную фирму открыл- соревнования в Москве вы
играл. – чуть заметно смущаясь и будто бы оправдываясь- гово
рил протоиерей. – Но… вернётся ведь ещё даст Бог!
Ÿ
У казначеи осторожно интересуются насчет премиальных
накануне праздника Пасхи.
– Вот посмотрите сами- сколько у нас при храме работни
ков! – с укоризною трясёт дородная старушенция листом ведо
мости на зарплату со списком фамилий перед удручённо пове
сившими носы просителями. – И всем подай! А прихожане много
Через полчаса за обедом в трапезной казначея заводит раз
говор о юбилейном концерте Аллы Пугачёвой:
– Это же моя любимая певица! Жаль- что концерт по тели
ку полностью посмотреть не удалось- в двенадцать ночи надо
было молитвы вычитывать. А как там Филя выступал…
Суровая старушенция умильно закатывает глазки…
Вот когда надо бы было о премии выспрашивать!
 •,  
Молодой батюшка собирается на сессию в семинарию.
Литургия отслужена- проповедь кратка.
– Простите- дорогие прихожане- спешу на поезд- буду на
сессии экзамены сдавать.
– Ни пуха ни пера вам! – звонко- на весь храм- восклицает
какой-то малолетний шкет.
Батюшка смущён: ну- в самом деле- не посылать же поже
лавшего ему успехов пацана туда- куда православному ни в
коем случае не надо…
Но- отдадим должное: два десятка экзаменов и зачетов
сдал священник почти на одни пятерки.
 \r Ÿ¡†
Духовное училище открылось в нашем городе в начале «ли
хих девяностых». Своего помещения у него не было- занятия
проходили в классе обычной школы- и за парту для первоклаш
ки не мог взгромоздиться иной верзила студент. Студенты – на
род разношёрстный: кто Богу готов служить- а кто просто лю
бопытствует. Преподаватели – только-только вырвавшиеся из
советских цепких лап уполномоченных отделов по делам рели
гий немногочисленные местные батюшки.
Историю Ветхого Завета вел у нас отец Аввакумий- добро
душный лысоватый толстячок средних лет. «База» – учебников
нет и в помине- а семинарские конспекты у батюшки- видать-
не сохранились или в своё время он не особо усердствовал- их
составляя.
Нацепит на нос очочки отец Аввакумий и монотонно читает
текст из Ветхого Завета. Или кого из учеников это делать бла
гословит.
Потом прервёт резко:
– А давайте я вам расскажу про старца Фёдора!
И вдохновенно повествует о молитвенных подвигах мест
ночтимого святого.
В конце года батюшка экзамен принимал просто:
– Кому какую оценку надо поставить?
Школяры во все времена скромностью не отличались:
ясно – «отлично»!
Вот только отец ректор училища усомнился в таких успехах
и устроил переэкзаменовку.
Вызывал по одному.
Сидит перед ним студент- ёрзает беспокойно- что-то не
внятное мямлит- а потом вдруг заявит решительно- точно от
рубит:
– Давайте я вам расскажу про старца Фёдора?!
И так – второй и третий...
Что ж- первый блин комом- а второгодники они и в Афри
ке –
второгодники.
 ٠\f
Наш алтарник Вася- про таких говорят – взрослый паренёк-
прибрёл на воскресную службу заспанный- вялый- тетеря тете
рей. То ли за ночь не выспался- то ли кто-то ему в том помешал.
Только за что ни возьмётся Вася- всё из рук у него валится. На
службе кадило не вовремя батюшке подаст; все в алтаре в тре
буемый уставом момент делают земной поклон перед Святыми
Дарами- а Вася- задумавшись о чём-то своём- стоит столбом-
ушами только не хлопая. К концу службы вдобавок и горящие
угли из кадила по полу рассыпал.
– Всё- Василий- хватит! – укоряет его настоятель. – Иди-
ка и отбей сто земных поклонов посреди храма перед ана
лоем! Может- проснёшься... Через руки-ноги и спину быстрей
получится!
Вася честно и истово бьёт перед аналоем поклоны. Тут как
тут сердобольные бабульки-прихожанки- его окружают- жалею
чи вопрошают:
– Что ж ты так- Васенька?!
Вася- отбив последний поклон- кряхтя и обливаясь потом-
находчиво-бодро ответствует:
– Я за Крым молюсь! Чтоб там всё хорошо было!
Патриот.
    
Дядюшка мой Паля был не дурак выпить. Служил он на
местной пекарне возчиком воды и- поскольку о водопроводах
в нашем крохотном городишке в ту пору и не мечтали даже- ис
правно ездил на своем Карюхе на реку с огромной деревянной
бочкой в дровнях или на телеге- смотря какое время года стояло
на дворе. Хлебопечение дело такое- тут без водицы хоть караул
Под Рождественский праздник в семье нашей запарка при
ключилась. У мамы суточное дежурство в детском санатории-
а у папы какой-то аврал на работе. Как назло. Они ж со мной-
годовалым наследником- по очереди тетешкались. Сунулись за
подмогой к тёте Мане- жене дяди Пали; она- случалось- выруча
ла- да запропастилась опять-таки куда-то- к родне уехала.
Дома лишь дядя Паля- малость «поддавши»- сенцом своего
Карюху во дворе кормит.
– Какой разговор! – охотно согласился он- когда родители
мои пообещали ему по окончании трудов премию в виде чекуш
ки. – Малец спокойный- не намаесси!
На том и расстались…
Соседи потом рассказывали- что- понянчившись некоторое
время- дядя Паля забродил обеспокоенно по двору- потом за
пряг в дровни Карюху- вынес сверток с младенцем.
– Это ты куда- Палон?! – окликнул кто-то из соседей.
– Раззадорили вот чекушкой–то… И праздник опять же- –
скороговоркой ответил дядя Паля- залезая на передок дровней
с младенцем на руках и в надвигающихся сумерках чинно тро
гаясь в путь.
Родители пришли за мной поздно вечером- и каков- вероят
но- был их ужас- когда они увидели- как из дровней соседи за
руки и за ноги выгружают бесчувственное- покрытое куржаком
инея тело дяди Пали и влекут в дом.
– А где ребенок?
– Что за ребенок?
Карюха дорогу домой знает- дядю Палю сам привёз: что че
ловек тебе- только не говорит. А дядя Паля молчит- как партизан
на допросе- лишь мычит невнятно да глаза бессмысленные та
ращит.
Эх- как все забегали- заметались!..
В это самое время- ближе к полуночи- на пекарне бабы гото
вили замес. Пошли в кладовку за мукой и вдруг услышали плач
ребёнка. Те- что постарше- суеверно закрестились: «Свят- свят-
свят…»- а помоложе- полюбопытнее прислушались и обнаружи
ли младенца в ларе с мукой.
Тетешкали и долго недоумевали: откуда же чудо-то яви
лось – хорошенькое- розовенькое- пока не вспомнил кто-то про
дядю Палю- видали- дескать- его в качестве няньки. А дальше
бабье следствие двинулось полным ходом: с мужиками-грузчи
ками дядя Паля тут- возле кладовки- свой законный выходной и
заодно праздник отмечал. Стал раскручиваться клубочек…
Родным находка такая в радость- рождественский подарок!
Об истории этой до сих пор в городке вспоминают- узнают все –
много ли я в жизни мучаюсь- маюсь- раз в муке нашли. Только
об одном хроники умалчивают: как и чем был премирован мой
бедный нянька дядя Паля- это осталось семейной тайной.
. 
116
«   \f  \f…»
…Š \t
†…  \b  \nˆ,
‡ \t\n\n ˆ  \b\nˆ\n.
\n€ €\n\t\n \b‡, \n€\n,
\fƒˆ\n \t€\n!
\f \b \b \t\b,
\nˆ\n \b \t :
– \n€ \t€\n‚\n\b \b \t… ,
\b ƒƒ \b, ƒƒ ?
\nƒ’‡ \tƒ ‡ …\n\b,
†… \tƒ \t­\b\n,
‡ \n„ \t\b\n
†… \b  „„\n.
– †…  \b  \nˆ,
‡ \t\n\n –  \b\nˆ\n!
\f ˆ…   \nˆ ˆ…,
\f   ˆ\nƒ ‚\nŠ‡ \t.
Поэзия
ᬠ莝送̇ₖ₀઀₀Ɓܠ脊Ф讉膇訬
рг…ăымܠ赿₁ԃƂ缁要Į
р઀₍ мЊДмܬ₭мĠ̠ДԄ袒Ԡ逇ЧмДЁ
ẍюƅ蠊₁Ԡ؄ц蠊ЧмДȮ
Дցօⁿ脅ⁿցзмܠ脅₁ઈĬ
р蜠ц袁ਠ莍萇ⁿ脅 мЊ蠊℠
уԄъ逄ਠ脅₁ф要Ĭ₂茊мਬ
нД莍₂ц茁мĠД੿ਠм蜡
\t ‰‚ \t\b\n\b\t ,
…ˆ\n \tˆ\b …ƒ\n:
\n\t\t\b, \t\b\n‘Š \nˆ ‚ƒ‹,
\b ­ \bƒ­„ ˆ\n,
 \t \t‡  \b\b‡
\f‰ˆ \tŠ ˆ\b Š,
 \t\n ˆ‰\n\b \b \b\n,
  ˆ‰\b    ƒ.
 \tƒ …ƒ\n \tˆ\n,
 \tˆ’ ­\t\b‡ ‡\b ˆƒ‰.
  ‚ \tˆ’\n ‡­‘\n,
 \t„\nŠ „€ .
ˆ \b‡ ˆ\nƒ\t ˆ ‚\n€\n\b\n –
\n€\n\b\n ˆƒ \t  ‚‡ ,
 ‚‡\n„, €\n€ …ƒ\n„\n\b\nŠ,
\t\b\n\b€ \t€ˆ‡Š ˆŠ \t .
\n€ …\b  \t Ž\b‡,
 “… \n\b\t\b\nƒ \tƒ\n.
 \tƒ’ -ˆ… \t\b\b,
…ˆ\n \tˆ\b …ƒ\n.
 €\n‰ˆ‡Š ˆ, ­\b   ‰\b,
\n€ ˆ\b ’ƒ‡Š €, ˆ‹\b.
 €\n‰ˆ‡Š ‚ˆ ,  \t­\n\t\b ‰\b,
\nˆ‰ˆ ‡ˆ   ˆ\n‹\b.
…ˆ\n \t€ \b \tˆ\b,
 ‚\n­\b – \t\b€\n\b ˆ.
 \t\n \b \b\b,
 ƒ‰\n\b\t .
‚\n € ƒ\b ‚‡\n\b,
 ƒ\b \t\b\n ‚‹\bŒ
…ˆ\n ‰ …ƒ\n \tˆ\n,
\n ˆ \n ˆ\t\b\n‹\b.
ƒ\n‚\n \t€ €\n\t‡ 
 ‰ \n \b ‚€\nƒ.
\b\b     \tƒ\nˆ€,  \t\b\n„ –
 € ‡ \t\b\b    ­\b\nƒ.
\t‡„Š, …ƒ\n‚\n \t€
\t\b \t\b\b \nˆ  \t…ˆ\n,
\n€ ‚‹‚ˆ‡  ­\n  …\n\n,
\n€ ‚‡  \tˆ\t€  \t\nˆ\n .
 ‚  \t€ ƒƒƒ\t
\f‰­‡  \t \n.
Ž\b \t…ˆ\n ˆ ƒƒ
ƒ\bƒ‡  ˆ \n.
\n€ \nƒ‡ …‡ ’\b\b.
 ˆ\n \b€‡\b‡ …ƒ\n‚\n,
\n \tƒ‹‚‡ ƒƒ‹‡ ƒ\b.
\b\b  €\n, \t  \nˆ\n ,
€\n\t €\n\t\n’‡ ‚…ƒˆ.
 \t\b\n\b ˆ… ˆ‡ …\n\b‡Š,
 … …\n\b\b ˆ€.
•\b \t­ \b‡ \t\b \n‚ ˆ ­\nˆ
“‚ˆ‡ ­ \t –
\b  ‚\b ‚\n \t,
\tƒ‡ \b\nŠŠ ƒ.
  \t  \n„  Ž\b,
\n\t\t\bƒ‡  ƒ …ƒ\n‚.
 \b’‡ \tƒ‡ Ž\b
\tƒ\nƒ ˆŠ —\n‚.
  Ž\b, ƒ
 ‡\n ‚…\b‡  ‚ –
ˆ ƒ„ ˆ‰ ,
ƒ €\n\b€ ˆ‰ \t’.
 ˆ\b €  ˆ ,
 \tˆ’ \b \t­\n\t\b ‹\b,
…ˆ\n ˆ Š, €\n€ ˆ,
\n, \t€\n, Šˆ‹\b.
\b \t‡ ƒ\n, ­ˆ —\n‚\n,
\n€ \tƒ’,  \t\b\nƒ\n\t .
\n€ ‰\nƒ, ­\b ­‰\nŒ  \n‚
‰ ‡\n\b ƒ?
 ˆ‹\b  \t\b \t\b\n,
†\n \t \t ƒˆ \n ‚ƒ.
\n, €\n€ \tƒ’, \nˆ\t\b‡ \t
\f \t‘\n\b, \b‘Š  ‚ƒ.
Š \n „‘ \t\b\n\t\b
\nˆ‹\b  \n\t  \t­\n\t\b,  €Š,
 …ˆ\n – ˆ ƒ\n\t\b
‚\t\b ‡\t ‚ €Š.
 ˆ„€ €\n\t ˆ\n\b,
 „\n ‚ƒƒ‡  ˆ\n‹\b.
\n ƒ„ \n „\n  \b\n\b,
† \b  „  €\n‰ˆ‡Š ˆ\t\b\n‹\b.
‹ \t…ˆ\n \b €\n \t\nƒ
Ž\b‡ ˆ    ,
 \b\nŠ  \nƒƒ,
\b  \nˆ Š\b …\b‡ ‚\n ƒ.
 \b \f ƒ€… \f\n ˆ\n
ˆƒ , —\n‚,  \b‹ \t\nˆ,
\n ‡ƒ\n €\n\t\n, \tƒ ­ˆ,
\n\nƒ\n …\t€ ‚‚ˆ.
Šƒ\n \fˆ‰\n \t Š ƒ\n \tˆ,
 Š \n ƒƒ\n  \b\b:
– , \t\b-€\n, \b ˆ‹\b  ˆ,
\f\n ˆ\n ˆ…, \n\tƒˆ€  Ž\b!
, €\n€ ­ˆ,  \tˆ’ \n„
‹\b ˆ \t\b …ˆ\n.
\n€ ‡Š \n \n, \tˆ’ \n„\b,
\b \t ˆ‡  ‹ ˆ\nƒ\n ­\b\n.
 „ \tƒ \b‡  ˆ\n„,
 ƒ„ ƒ €\n\t\b‡,
 €\n„, €\n€ ­\n\n,
ˆ Ž\b \tƒ‡ ƒ \b‡.
, € ƒŠ ‚\n,
\b €\b …ˆ\n!
, ‰\n€ ‹ ˆ‡ \n,
\b „\b \t\b\n‡ ‚ \bˆ\n!
\n ˆ€ €\n\t‡ —\n‚\n
•\n”‚, ­\b ˆƒ … \t\b\n,
\b \bˆ\n\b ‡ƒ  €\n‚,
 “ \n,  \n\n€\nˆ.
\t \f\n ˆ\n, ƒ •\n”‚\n,
ƒ, \n€’,  \t\t,
\b\b ‡: ƒ ˆƒ ‰‚
\t\b ˆ…, \b‘Š \tƒ.
 \tƒ  \tƒ
\b \n‚, ­\b \bŠ \t\b.
 €\b \t­ ƒ \t\b,
“\t\t\b‡ \t\b\n\b \b\b Ž\b.
€\n\t‡ ’\b‡ —\n‚\n
\b \nˆ…Š ƒ.
 \t\b  \nˆ\t\b,
\b    ­ \tƒ.
 „ƒ‹\b ƒ \t ƒ\b‡
\r\b\n —\n‚\n  \b„.
\r\b‡ ˆ„ Š \n\t€‡\b‡,
 \b Š ‚   \tƒ‡„ .
 \tˆ  €\n‰ˆ… Ž\b\n
\r\b€ ƒ ’\b‹\b \t…ˆ\n –
\b \n …€ \t\b‡Š,
ˆ… \t­‚\n\b, €\n€ ­\b\n.
Ž\b ˆ… \n‚‡\n\b
€\n\t‡  ’\b€\n.
’ ‹\b,  \tƒ\nƒ\b
‡Š \n‚ \n €\n.
\f \n ’\b€ \t\b\b \b, –
‡\n\b  \t\b\n \b\b ’\b€.
 \n, Šƒ\n ƒ? \n\b ƒ?
“…\n\b ƒ‡ \t\b€.
 ‰\b, \t\n  †\n…\t\b\n,
 …\n  ‰ˆ‹\n \f?
ƒ\n‚\n \t€\n\b  \t\b\n\b
\r\b€   ƒ.
\r\b€, \t‡\n\b \b  ˆŒ
  ƒƒ   \b\b,
\b€‡ \t\b\n \t, €\n€ ­ˆ:
«“ƒ\n…ˆ\n \b, Ž\b».
 ‚ …ˆ Š \t\b\nƒŠ
\b ƒ\b\b \b‰‹ƒ‡Š ‚ˆ :
«†„\n …\b  \t\b\nƒ\n,
 \t­\n\t\b ˆ ˆ\n\b “…».
\tƒ‡„\n \t \tƒ,
\n\t€‡ƒ\n\t \n \n\t\t\b ‚\n.
†‰\nƒ\n, \t\n ‰ƒ\n,
‚ …ƒ\n‚ ƒ \t\bƒ\t \tƒ‹‚‡.
 ƒˆ ˆ‡ \b
€\n‚\nƒ ‚: \t Ž\b\n,
\b \tƒŠ \t…ˆ ƒ,
†ƒ ‚‡ ˆƒ ˆ…Š \b\nŒ
 \b \b \n\t\t\b \t\b\n‹\b,
 \b ‰ ˆ…\n ‚\n,
‚\n, ­\b \tƒŠ ‹\b,
\t‹ \b\n€ ‰ ƒ‹\b \b \t­\n\t\b \tƒ‹‚‡.
 ƒˆ ˆ‡  Š,
\n€ ‰ˆ, ˜\tƒ \t\n,
\b ƒ \t…ˆ \tƒŠ
 \t ˆƒ ’\b€\n ˆ…….
‡ \tˆ\t€ \b‡
ƒ\bƒ, \bŠ ˆ\n – \bƒ.
\n‡Š \t\t€Š, \t ­\b‡Š,
—ƒ \b \b, \t.
€\n …  \n­\nƒ
\n \nˆ \t\b \b’
ˆ\t,  —\n‚,  ˆ\nƒŠ ˆ\nƒ,
\b  ‹\b \bŠ \n \t\b.
\t‹ ‚: Šƒ\n,  …ˆ \b‡!
—\n…\nŽ! – „­  .
—ƒ  ‚\n – \t\b€ Ž\b\n –
‚‡ \tƒ \t\b‰‡ .
‡ \t‡ …ƒ\n‚\n
\n \t\b\n \t\bƒ ,
 ƒ  Š \t\b \n
 —\n‚, ƒ ƒ„Œ
“‰Š ˆ\n \t\b ˆƒ… Ž\b\n,
­‡Š ˆƒ… ˆ \t‡„.
\t \tƒ‡ \b‡,
\tƒ “… \b \tƒ‡„\nƒ.
ƒ€ ƒ„ \tƒ\n ƒ\b‡
† \t‡„… ˆ ˆ\b.
ƒ  \t\b  ƒ\b‡ \tƒ\b‡ –
\n\b€Š \b  \n ˆ\b.
 \b\nƒ\n\b\n \t\b
\n ƒ’ \b\b€\n “…\n.
 —\n‚, , ‚\n ƒ –
\b ‚\n­\b ‚ˆ\t ….
\n€ ­\bƒ \t\b\nˆ\n\b
\t, ƒƒ‹‡  \b­‚!
\n€ ‚­‡ ‡\n\b
…ˆ\n ˆ… ‰‚!
\b ‰ ˆƒ\n\b \n, \t,
\tƒ  €‚’ \tˆ‡
ƒ\n \tˆ’
ˆ‹\b \b, Ž\b ‡Š!
•\b \t\b‡ ˆ„ Ž\b,
ˆ ‚\nƒ  ‰‚ Ž\bŠ,
 \nˆ\t, \tƒ \t\b
 \nŠ \b\n\b\t Ž\b‡.
\n\t\n’ ‰\n \t ‚‹\b,
\n\t\n’\n \t\b\n\t\b \t ‹\b.
 ‚ˆ ‹\b  ‚ƒƒ: « !..»
\f­\b\n\b, ­\b \t­\n\t\b „ƒ‹\b Š ƒƒ\n .
 ‚€Š  ‰‡Š ‹ …ƒ\t€
\t‹\b, \tƒ ‹‡„€, \b\n \b€.
\b\b, Š … \n‚‰…\n  €,
­\b   \t\b\n\t\b ƒ ƒ.
, ‚‡€\n \t\b\n\t\b! Š „‡Š \b
‰ˆ\n\b  \t‚\n ­\t\b ƒ\n\b,
ˆ \b‡ …‚ˆ  \t\b\n …
  \tƒ‹‚‡,  … \t…Œ
‡ ‡\t ˆ\n„, ‚\n \t\b\n\t\b,
 ‚ €\b „ \b‡ ƒ\n\t\b.
‡, ­ ­\t\b,  ‰ \n ‹ˆ –
 \tƒ\nˆ€Š ƒ …€Š – €\b \t\n‚ Š‹\b?
 ‡ƒ  ƒ\t\b\n,  \t\nˆ  …ƒƒ,
ˆ…  ƒ­ ‚\n€‡Š \b \tƒ‡ \nƒ –
 \t, € €\bŠ  \t ˆ\b\t\b\n ‡€,
 ‡ƒ ‚\n€‡ \bŠ \t ‚‡€.
 ƒ, ­\b ‚­\nƒ\n  \n ­‰,
‡ƒ\nƒ\n ‚\n€‡ ƒ‡ …‹.
 \t\n \b‚\nƒ\n  \tˆ’ \b\t€\n,
•\b  \nƒ  \b… ‚‡€\n.
\b \t\n €\n\t\n’ \t ‚‹\b,
\n\t\n’\n …\t\b \t ‹\b.
 \t\b, \t…ƒ\n\t, ƒ\b\b  
\n Ž\b\b ƒ‡Š \b\t€‘Š ‚.
Œ\n€ ‡ƒ  \n„.  ,  …\n ,
\n \t€ƒ\n  €\b‡ , \n „\n ,  ˆ\n 
\n\t\n’‡ ƒ \t ƒ  €
 ­ \tˆ ­\t\b ƒ.
  
\t\b \t\b\n  \n\t\t€\n‰\b
 ƒ \b \t\b\n,
\b ƒ„Š \t€\n‚€Š \n„Š
\b\b  \b‡ \t\b\nƒ.
ˆ’ \tˆ’ \t\b ˆ\n\b
\f‚‡€ ƒ \tŠ.
\t\b ‹\b \t…ƒ\n\t \n\n
†  \tˆ’  \b€ ˆŠ.
„ \t€\n‰ «ƒ ‚!»,
\n€ ˆ„\n \t\n\n \tŠ
\t\n\b \nˆ ‰‚ \tŠ
\n €‡ƒ\n  ƒ ƒ„Š.
\b «ƒ!»  ƒŠ –
­\n\t\b € \n ‹\b\t .
 ‚\n‡\b \b   \tƒ\n 
€…ˆ\n,  ƒ.
 ‡ ­\b  …ƒ\t,
\n\t\b\n – \t…ˆ\n ˆ\n.
\b \n‚ ‡ \bƒ ,
\b ƒ \t…ˆ\n \n.
 \t \bŠ €Š \b,
“…\n ‚\n \b ƒ.
‚ \b:
« ƒƒ \b, ƒƒ!»
 \t\nˆ …ƒ, …ˆ ˆ
 ˆ Ž\b  \t\b
\b\b, €\n€ ‡ ’\n‡,
 ‚\n \t‹ €\t\b.
\t\b  \b \t\nˆ ƒ \nƒƒ,
\n ˆ€ \tˆ \b\n‡
\b, \t‚­Š  ‰\nƒ,
\b \t  ƒ.
 \t\nˆ \t\b\b ˆ’ ‡\t€Š,
 €\b „\n  €…ˆ\n-\b ‰ƒ.
 ˆ \t\b\n‰ ‚ˆ\t ‰\t\b€Š,
 „\n  ˆ\n ‰ ­ƒ.
… \t‡„Š \t\tƒ \t \b\n,
\tˆ \t\bŠ \nˆ.
\tƒ„\n  ‚\n€,
‚  ˆ‰\b\t ‹ˆ.
, \t€ƒ€ „\n  ‚‚\n€‡ 
\nˆ\n \n\t\b \tƒ\n!
\t‡„Š ƒŠ €ƒŠ
\b…   …„‡ ˆƒ\n.
 \t€ƒ€ ‡ƒ  , ‚ƒ€ ,
 , €\b ‰\t\b€\t\b \b\b?
„ „\n  ƒ – •\nŠ ƒ€Š
†‡ \nˆ ƒˆ ’\n\b.
—\b ˆ ƒ \tƒ‡„,
 \b‡ \b \b\b.
ˆ\t ‚ˆ  ‰Š \t\b\n\t\b ˆ‡„\b,
­  ­\t\b\n  ‚ˆ\t ‚\b.
\b \t\n ‚ˆ…ƒ ƒ\t\b ‚ƒ‹‡Š
\b \tƒ, ­\b ˆ\n‰\n\b €.
\tˆ – …ƒ\t\n ƒƒ‹‡ :
«ƒ, ƒ , ƒŒ»
œ“ž, œ“žŒ
\b‡ ­‰Š ‚‡€ \b,
‚‡€, €\b…  ‚\n„,
‡ ˆƒ‰ \t \tƒ‡ \n\b
, ­\b ƒƒ‹‡Š \n\n\b.
­\b \b\n \tŒ  \n
ƒ\n ˆ €\n \t\b\n\t\b ‰\n,
 \t \n \n\n
 \t\b‡ ‰\n.
\b ‡ \t\b\n ‚\n\b,
\f\t\b\n, €\b‡  ‚\n„,
 \b\n€‰ ‰ \t \b,
Š, ­\b ƒƒ‹‡Š \n\n\b...
­\b \nŒ    
ƒ\n, ­\b ˆ„ ‚\n\b,
\b\b, ‚­\n\b: «, ƒŒ».
  ­ ƒˆ \b\b.
\b ˆ„  ‚\n\b,
…ˆ\n ­‰Š ˆ„  ‚\n„,
 ‰ \t \tƒ‡ \n\b,
\b ­ƒ€ \b\b \n\n\b.
­\b \n...  ,  
†„\n \b‘\b  ‡ˆ\n\b.
 \tƒ ­: «Œ»
ƒ\t, \tˆ’ ‡ˆ‡ \n\b.
«\b€ˆ\n ‡ „ƒ?
ˆ\n „ \tŠ \b?
\b ‰ˆ‹\b \t  \n\t  ˆ\nƒ?
 ­‹ \n„Š ‰‚ \t\b?»
\t‡, ­\b \tˆ\n
ˆ\b ‚ €\n  €,
\n\t\b…\b  \b,
“‡\b ‰\b, \n„ \t .
 —\n‚ €\n‚\nƒ\t  \n …,
\b \t\n  € \b € €.
\tƒ‡„\n ‚ •\n”‚\n  \n\nˆ,
 ƒ‚  €, \t‡\b‡\n \nˆ\t\bŒ
‚ – Ž\b \b‰ \tƒ ‡ €,
\b \t\n… ‰ˆ ˆ …ƒ‡.
 \tƒ ‰ ‚\n€‡\b ,
 ‡ ‰ \b€‡\b …   \tƒ\n .

\n\b \b‡ , \n\bŒ
\f­\n\b\t …ˆ‡, Š ƒ‚€ ‚\n€\n\b.
ˆ  ­ €\b \n ‚ƒ,
€\t \t ‡  …ƒ,
\b ‰‚  \b \n \n‚\nˆ.
\b, \t  \b‡ ˆ \t\nˆ\t,
\n\t\t€\n‰ \b \t€\n‚€  ‰‚.
\n\t\t€\n‰  „ ˆ –
\t …€, \tƒ \tƒ‹‚‡, .
‡ \b „\b€    ‚ˆ‰\tŒ
‚ – \b, \t ‡ – …\t\b ƒ„  ‹,
\fƒ€ ˆŠ \n\t \n‚ƒ\b ‚.
\nˆ ƒ   \nŠ, ƒ  \nˆ –
, \t‡„Š,  \n \n\b,
 ˆ, €…ˆ\n  € \n„ ˆ!
 Ž\bŠ ‰‚  … …„ƒ,
‚ „€  ˆ\nƒ.
«“‚ ‡ \n\b\n \b‡,
\n\b… \t\b\b  \b», –
, \b ƒ, \n\t\nƒ.
  •\nŠ \bˆ\b
\b \n   ,
\b   ‚ƒ ƒ‰\b,
\t  \b €.
„ \n\t\b ‰,
‚ \n\b  \b
\n„  ƒ\b\b  \b.
•\nŠ \b \bˆ\b.
\n\nˆ …\b.
Œ\b­‚‡ ƒ„‡,
\t\b\n \b­Š €,
\n\t\n\t \b Š‡,
\b\nˆ\n\b ƒˆ .
 €, ­\b \b‡ \t\b\nƒ\n \b€‡\b‡,
ˆ \tˆƒ\n, ­\b ‚\n€‡\b ,
  ‚ €\n\b‘Š\t ƒŠ
ƒ­‹\b\t \tˆ’, ­\b ˆ\n \n‚\b.
\b  ˆ ˆ‰ˆ‹ \t\nŠ,
 „ˆ„Š, \b‘\b‡  ‰ˆ\nŠ,
€„ ­\n \t\b,
 ƒ­\n \t\n ‰‚ \t.
\f \b € ˆ… \t\bƒ \t\b,
\n€ \bƒ€ ‚\n…\nƒ\n\t  ‹ \t­\n.
 ‚\n€‡\nƒ …  \n\t\t\b‡Š ­\n\t,
  ˆƒ, … \bƒ \t…\b‡Š.
Ï
\n\b \b‡ , \n\b!
  … \tƒ\b \bˆ\b.
 ‚­\nƒ , €\n€ \t, \t…ˆ\n
\b ˆŠ \t ‡ƒ‡ …ˆ\n –
\n ˆ ˆ\b  \b‡, \n\b!
 € ƒƒ\n  ƒ‰ \t\b\nƒ\t,
  ƒ„ ƒˆŠ \t\b\t.
ƒ  \nŠ€ …‰‹,
\n\t\b ‰‰‹\b  \t \t  \t\b.
\n\b, ‚\n \b  ƒ\t!
 \t\b  ƒ„ \t ƒ\bŠ „,
   \b, \n „.
 ‚\n‘\b‡ ‘  \t\n :
«…   ƒ‚€ , ƒƒ\n !
€Š €\n‡Š ‚\n€\n\bŒ»
\n\b \b‡ , \n\b!
. ‚\b
†  Ÿ
В своё время поэт-переводчик Александр Ревич сказал:
«Говорить о Валерии Шубиной – значит говорить о человеке-
не пошедшем на сговор с банальностью жизни- стало быть- жи
вущем в режиме постоянного мужества». Слова авторитетного
мастера- лауреата Государственной премии России вспомина
ются- когда держишь в руках её новую книгу «Колыма становит
ся текстом» (М.- «Новый Хронограф»- 3129).
Эта книга представляет собой собрание прозы- продвину
той к заглавию на первой странице «Орфей- ты только убит».
Её можно рассматривать как опыт монтажной литературы- когда
соединение разных вещей представляет собой одно целое- свя
занное родством частично сюжетным- частично обращённым
к ирреальному миру. Впрочем- сюжет- ограниченный рамками
мифа- скорее подразумевается- чем реализуется. Именно миф
проясняет смыслы- ускользающие при первом чтении- даёт воз
можность услышать то- что в тексте неочевидно.
Конечно же- главные герои здесь – писатели. «Низвергну
тые» – называет их автор: Шаламов- Бородин- Овалов- Деми
дов. Сидельцы-мученики. Однако если первые трое (в разной
степени) известны читающей публике- то последнее имя до сей
поры нам практически ни о чем не говорило. Несмотря на солид
ный четырехтомник демидовской прозы- вышедшей несколько
лет назад в издательстве «Возвращение».
Именно эти малоизвестные тексты стали материалом для
кропотливого- вдумчивого- но не академически-научного- а- ско
рее- поэтико-психологического- социального анализа Валерии
проза
Шубиной. Стройный и даже строгий по форме- этот анализ до
статочно свободен по содержанию – с постоянными переброса
ми времени в наше сегодня- с поисками принципиально важных
для автора параллелей между «теми» и «этими» годами (эпоха
ми). Частые обращения к примерам из мировой художественной
культуры выдают стремление (далеко не безуспешное) Шуби
ной вписать творчество Георгия Демидова в контекст не только
советской- но и общеевропейской литературы ХХ века.
Автор весьма подробно пересказывает сюжеты демидов
ских рассказов и повестей- обильно цитирует- тактично и бе
режно комментируя. Иной раз создается впечатление- что она
где-то додумывает за автора- чтобы адаптировать его текст
к современности или приблизить к читателю- обнаруживая
связь с Колымой не только на литературном- но и на личном- ду
ховном уровне. Особенно это заметно в рассказах- где действие
происходит в забоях- шахтах (таков- например- «Под коржом»)-
что для обычного читателя- не осведомлённого в специфике
горнодобывающего производства- – тёмный лес.
Подобная модель творческого соучастия лишний раз за
ставляет вспомнить не только уроки истории- но и географии:
ведь Колыма – это -61 и ниже. Плюс всё остальное. Но что ин
тересно в этом сотворчестве. Чуть ли не в фабульных деталях
описав тексты- сделав массу интереснейших умозаключений-
автор наводит на мысль: а нужен ли- в конце концов- столь осно
вательный разбор демидовской прозы- не убавляет ли интерес
к ней как таковой? К этим четырем томам? И каждый раз отвеча
ешь себе: напротив- желание прочесть самого Демидова только
возрастает. И тогда думаешь: а в каком жанре работает автор?
Литературоведение? Критика? Эссеистика?
А впрочем- важна ли здесь точность… Главное- писатель
ница убедила меня- читателя- что «садизм как государственное
явление- как инструмент управления и как модель поведения
для всех членов общества» никуда не делся- он жив по сей день
и- в общем- принят- даже молчаливо узаконен- всеми нами. И –
«то- что в 71-е годы прошлого века- когда писал Демидов- могло
представиться сгущением красок оказалось предвосхищением
будущего». Именно так!
Российская «лагерная» география достаточно обширна.
Она включает и Пермь-47- где был в заключении Леонид Боро
дин- поэт- прозаик- общественный деятель- лауреат Солжени
цынской премии. Ему посвящено эссе «В строю прОклятых» –
портрет- исполненный глубокого уважения и признательности-
опирающийся на убедительный и- что важно- очень эмоцио
нальный анализ его мировоззренческих позиций- жизненного
кредо. Когда-то Бородин сказал о себе: «Не было в моей жизни
борьбы. Было несовпадение- потом противостояние… Не я бо
ролся- со мной боролись». Недаром Валерия Новодворская на
звала «русиста» и противника диссидентства Бородина «рыца
рем прощального образа». Для Валерии Шубиной же Леонид
Бородин – олицетворение героя в наше безгеройное время.
«Обречённый и погибающий всегда более прав»- – вот выстра
данная нравственная формула этого человека- определившая
его жизненное поведение. И Шубина тоже не скрывает своего
восхищения им.
Борьба за объективное рассмотрение темы ГУЛАГа незави
симо от политической ориентации его узников – такова челове
ческая история издания этой работы. Спонсоров у книги Вале
рии Шубиной не было- грантов тоже. Проект держался на воле
и чувстве долга автора. Даже надежды на публикацию не было.
Тем не менее- она состоялась.
Помимо Шаламова и Демидова- Леонида Бородина и Брод
ского здесь соединены под одной обложкой такие разные име
на- как Исайя Берлин и Марек Эдельман- Лев Овалов и Борис
Пастернак- Юрий Домбровский и Рауль Валленберг. Нашлось
место и для Максима Горького- Анны Ахматовой- Андрея Си
нявского. При идеологической конфронтации- лишающей наше
общество согласия- ничего удивительного- что писательница
работала в полном одиночестве- никем не поддерживаемая
и- выпуская книгу- посчитала нужным присоединить и свое имя
к некогда гонимым и преследуемым литераторам- тем более что
в советское время- в конце 81-х- попадала под запреты ЦК за
публикацию статей в «Литературной газете». И потому тема ГУ
ЛАГа сквозная- но не единственная в книге.
Через все пятьсот с лишним страниц зримо прочерчен экзи
стенциальный мотив одиночества. Он связан не только с име
нем легендарного Орфея- но и вполне бытовыми персонажами-
среди которых Герцик («Одиночество мужчин и котов»)- не дотя
нувший до романтического влюблённого герцога не только дву
мя буквами фамилии- но и своей скучной привязанностью. И та
же Евстолия-Лялечка («Коронер»- «Памяти погибшей сирени»)-
устроительница чужих дел- бескорыстная помощница стражду
щих и в этой бесконечной круговерти будней растрачивающая
свой дар. Это и героиня ядовито-острой миниатюры о нравах
современной художественной «элиты» «Человек с улицы»- в са
мом названии которой угадывается фатальное неслияние Оди
ночки с цепко спаянной стаей.
Немного ироничной одой преданности Идеалу и делу выгля
дит рассказ-портрет «Орфёнов – мэтр-эталон»- о ком автор пи
шет: «…как всякий творческий человек Орфёнов чувствовал не
обязательность своего присутствия в этом мире». Но страстная
привязанность к любимому занятию – рассуждениям о слове-
литературе- предполагаемому в неясном будущем ТЕКСТУ- –
удерживают его на этом свете.
Особая природа таланта- с одной стороны женственного-
чувственного- с другой – мужественного- жёсткого- позволяют
Шубиной соединять в короткой форме рассказа художествен
ное и интеллектуальное осмысление многих событий последне
го времени. Таковы «На том месте земля была липкая» – о рас
стреле Белого дома в 2994 году- «Трава времени» – хроника
жизни одной семьи (2925 – 2946 гг.) со множеством реальных
персонажей- «Дежурный офицер узника №8» – о нацистском
преступнике Гессе. Венчает сборник- что- конечно же- не слу
чайно- – большой рассказ «Время года – сад». Это почти фи
лософское произведение- переведённое на язык великолепно
исполненной художественной прозы. Негромкое объяснение
в любви к жизни- саду- небу- зыбкому осеннему воздуху- дождю-
особенно «если в дождь удаётся разжечь костёр одной спич
кой- без специальных горючих средств» и многому другому- что
не поддаётся дотошному реестру- но ощутимо сопровождает...
окружает нас в нашем привычном
всегда
и продлится в после-
вечно
. Работая на контрасте тональностей- Шубина пе
реносит глубинные психологические состояния в подтекст. И это
при том- что она начинает с ноты- которой обычно другие закан
чивают.
 ƒ
. „--†
Редакция сочла возможным наглядно представить творчество Ва
лерии Шубиной читателю журнала- публикуя в том числе и упомянутые
выше произведения.
 \f \f \f “™ 
Москва- 4–5 окт…бр… 2994 г.
Говорили- что там земля была липкая и мошкара тучей ви
лась- привлечённая запахом крови- а убитых свалили под мост.
В самом начале дня люди были мертвы. Расстреляны в центре
Москвы. Возле Дома правительства. Что привело их под пули:
заблуждение ли- верность ли прошлому- отчаяние- что-то ещё –
какое это имеет значение? Их уже нет- и- в отличие от живых-
они теперь ни о чём не жалеют.
Подозрительно хорошая погода выдалась в октябре 94-го по
сле долгого холода и дождей. Возможно- в последний день Содома
тоже была хорошая погода- и тоже было предчувствие чёрных дней.
Жизнь к тому времени сделалась зыбкой; манипулирование
ценами и вовсе расшатало её. Брожение- выкрики- стычки ста
ли темой- на которой паразитировала огромная индустрия ин
формации. Тут и правитель не задержался с угрозами. Что имел
в виду наш первейший гражданин- выяснилось позднее- а тогда
одни видели в нём избавителя- другие – очередного державно
го профана- кто-то – клятвопреступника и никто – миротворца
семи пядей во лбу. Однако новая формула рабства- запущен
ная в оборот: «Выбора нет!»- – смешала все мнения и оживила
круговую поруку вечных фрондёров с их зудом постоянно что-то
подписывать. Теперь они публично требовали расправы- назы
вая своих противников «красно-коричневыми». В ответ из лу
жёных глоток неслось: «Мы отомстим!» А напряжённость тем
временем нарастала- как нарастало судорожное растаскивание
государства под щебетание прессы: «Любите богатых». Об эти
ке говорить не приходится- лишь о её раковой опухоли. Зло по
висло в воздухе- как дорожный знак.
И тогда Всевышний- у которого ни одна державная бестия
не попросила мудрости «для управления народом моим вели
ким»- как бы сказал: переполнилась чаша сия- людям нужно
отдохновение- и ниспослал погожие дни. Очистилось небо- про
глянуло солнце... Но люди- словно с цепи сорвались. И кину
лись друг на друга.
Таков урок божественной педагогики. Он показал- что Каино
ва печать на всех. Последующее- достойное показа на Страш
ном суде- разворачивалось прямо под окнами нашего дома.
Ещё недавно мне всё было мило в нашей квартире. Рас
положение- последний этаж- открытость пространству- мель
канье стрижей под карнизами крыши. Встречая гостей- могла
и сказать: второго такого вида в Москве не найдёте. Река- на
бережная- мост- небо – давно стали частью жилища. В начале
октября месяц апострофом разделял скопления звезд. Однако
правее была странная пустота: не хватало привычного флага
на шпиле – он пропал вместе с Домом- его возносящим. Гра
доначальник повелел – и свет- тепло- вода- телефонная связь
были отключены от этой географической точки.
Грызня Каина с Авелем тоже так начиналась; собственно-
в ней всё и дело- остальное – игры в масштаб. Мечта «человек че
ловеку – друг» стала недосягаемой. Хотя бы волком был человек
человеку. Движимые законом природы- серые не переходят чер
ту – в драке не загрызают друг друга. В знак поражения побеждён
ный хищник подставляет шею. Не правда ли- это что-то напомина
ет. Конечно же: ударили по правой щеке- подставь левую. Призыв
к благородству- заложенному природой- – волки- а не люди- следу
ют ему. Подставь- чтобы победитель не тронул- отвернулся и ото
шёл: кровь соплеменника волку не нужна. И волк отворачивается-
уходит. Но не таков человек. Тем более жаждущий мести.
Да- темнота в небе наводила на разные мысли. Надо при
выкнуть к неизменности горизонта с этим трепещущим флагом-
чтобы так просто- ни с того ни с сего- смириться и закрыть глаза-
и принять всё вчерне.
Исчезнув- вид сразу сделался прошлым- тем самым когда-
то- где были слова давнего гостя: «Позиция- которой позавидо
вал бы Освальд»- – события тридцатилетней давности в аме
риканском Далласе примеривались к нашей действительности.
Просто так- из любви к параллелям. А в судьбе- которая где-то
рядом- и мало кому дано её угадать- уже что-то менялось- мо
жет быть- какой-то атом сместился. Провидец- пророк- мудрец
хранили молчание: разумное слово тонуло. Ведь подлинным
всегда кажется день настоящий- тягостный в пустяках- и все эти
разговоры о ценах- вечная завороженность властями да наше
упование на доброго дядюшку.
А власти… Они занимались мышегрызением – сводили
счёты.
Улицу оцепила милиция- потребовались документы для
прохода домой. Солдаты в бронежилетах заполонили дворы.
Форменные накидки с капюшонами во время дождя- загражде
ния на каждом шагу- колючая проволока... Человеку- который
не переносит подобные атрибуты власти- понятны и те- на кого
так же действует вид дубинок- касок- щитов. Это позже глаз при
терпелся и перестал обращать внимание- а тогда доблестные
президентские солдаты выглядели как заграничные наёмники-
выставленные против своего же народа.
Прибывшие солдаты меж тем расположились не там- пере
крыли не то- задерживали не тех... С самого начала их действия
носили бредовый характер- придавая событиям фарсовую обо
ротную сторону.
Двухнедельного оцепления было достаточно- чтобы кое-кто
из жителей начал покидать свои квартиры- перебираться по
дальше к родственникам- друзьям. Звали и нас. Но мы не по
ехали. Почему? Не знаю. Новинский- Конюшки- Девятинский –
всё это наши края- мы знали их как свои пять пальцев. Отсюда
моя мама Лидия Владимировна- блестящая ученица академика
Прянишникова- уехала агрономом в Звенигород- затем директо
ром совхоза на Урал- здесь родилась я- училась в школе- непо
далеку в издательстве вышла моя первая книжка- и рядом же-
в Доме книги- она продавалась. Довольно того- что часть этой
местности – старинные Конюшки с их неповторимым преснен
ским обаянием- наша школа № 98 с флигелем- давшим приют
учителю литературы- сгинула под неуклюжими американскими
строениями. То ли казармы- то ли склады- обезобразившие па
нораму. А когда-то здесь- в тарасенковском доме- в подполье
с пауками- хранился архив Марины Цветаевой. Много позднее-
в пору нашего ученичества- нам было довольно того- что в доме
с пауками живет Эля Извекова – классная ученица- привержен
ная герпетологии- или попросту змеям.
Имена- тени- воспоминания... Здесь были прочитаны книги- со
зрели пристрастия. Здесь давние тропки и закоулки помнили шаги
Грибоедова- а глухие дворы – легендарного Гинзбурга- построив
шего Дом коммуны- здесь звучал голос Шаляпина- а Наталья Кли
мова – политическая заключенная Новинской женской тюрьмы
написала знаменитое «Письмо перед казнью»- отсюда соверши
ла дерзкий побег. В общем- старинные Конюшки приказали долго
жить- выхолощенные в своём естественном холмистом движении.
Мы уступили их подневольно- а теперь была наша воля. Словом-
остались дома- и логическому объяснению это не поддаётся.
В обстановке тех дней можно было вести только жизнь при
нуждённую. Всё же удалось проведать свой сад под Москвой.
Он был такой настоящий и такой не от мира сего- что душа от
дыхала даже при мысли о нём. Кто знал- что эта поездка ста
нет последней?! Возможно- я еще вырвусь туда- и даже скорее
всего- и- может быть- посажу новые деревья- но это будет иное.
Между прежней жизнью и нынешней – автоматная очередь- ну а
что это значит- можно представить.
Вернулась как подгадала. Позднее это назовут массовыми
беспорядками- мятежом- восстанием... Происходящее отвечало
всем названиям- но в начале походило на обыкновенное празд
ное воскресенье.
4 октября. День как день. Солнце в зените. Публика слоняет
ся- делает покупки- прогуливается с собачками. Бронежилетные
стражи маются от безделья. Наскучило ожидание. Ощущение
опасности стало привычным- и до какой-то сверхусталости на
доело видеть всё в истинном свете. Но куда денешься? В возду
хе опять... неуловимое... что-то не то... Бронежилетные первыми
чуют опасность. А может- их просто предупредили- дали коман
ду исчезнуть без промедления? Предусмотрительные решают
подстраховаться. Один из таких звонит в нашу дверь: «Одежду!
Быстро! Только гражданскую». Старый плащ- потёртые брюки –
с этим исчезает как будто и не был. Забегая вперед- скажу- что за
формой он явится- когда события отшумят- через несколько дней-
которые доблестно прослужит победителю президенту.
А на улице куда-то деваются ограждения. И колючая прово
лока отброшена в сторону. Литая- заокеанская- с насаженными
стальными шипами. Её делят плоскогубцами- куски разбирают
на сувениры. Центру города возвращается прежний гражданский
вид. Ещё какой-нибудь час Новый Арбат предоставлен самому
себе. Гуляющим кажется: ну- слава Богу- значит- власти догово
рились- худо-бедно всё утряслось. И вдруг... Без лиц. С прутьями
в руках. С камнями. Сотен пять-шесть оглашенных вырываются
на проспект со стороны Садовой. С дальней сходки под крас
ными флагами начинали они своё сумасшествие. От самой Ок
тябрьской площади словно гнали по бездорожью. И люди боль
ше не люди... Уже не идут- их несёт на рожон- толкая крушить
всё- что попадается на пути. Летят стёкла машин- прокалываются
шины- глушатся моторы. Сначала профессионально- со знанием
дела выводится из строя техника- потом настаёт черёд охранни
ков. Им устраивают осмотр: «Руки вперёд! Ладони вверх!». Поро
ховая пыль- въевшаяся в кожу- выдаёт тех- кто стрелял. Этих из
бивают до полусмерти- оттаскивают к фургону. Остальным дико-
нечеловечески орут: «Шагом марш!»- – и они шагают в сторону
мэрии под ружьем. А толпа прибывает- и конца края нет столпот
ворению: «За власть Советов- и как один умрём...»
Кто мог знать- что слова эти начнут сбываться. Из окру-
жённой мэрии грянули выстрелы. Прошу запомнить- первые
выстрелы раздались из мэрии- этого форта столичной гордыни.
На стороне что-то шарахнулось- взвилось вороньё- воздушная
волна достигла нас- и мы поняли: там убивают.
К вечеру- едва мёртвых и раненых растащили в разные
стороны- живые начали формировать ополчение. Совсем как
два года назад- в августе 92-го- в дни крымской ловушки- ког
да решалась судьба первого президента. Такие же отряды без
оружных сторонников- баррикады- костры. Только в оппозиции
теперь оказались другие. Бывшие соратники стали врагами.
Позднее- толкуя события- кто-то скажет: коммунизм ещё долго
будет сопротивляться. Вот уж простота! Коммунизм ли- что-то
другое… Любая идеология в искажённых отношениях с жизнью.
Заплечных дел мастера совершили очередной рывок- не слиш
ком задумываясь о последствиях. А кто-то решил: пришла но
вая эра- посыплется манна небесная. Действия ловкачей сопро
вождались судорогами пропаганды- на сей раз была запущена
тема революции снизу. Мистификация состоялась. Глумление-
святотатство вывели на орбиту пару сотен прохвостов с хорошо
подвешенными языками. «Вышли мы все из народа...» – зазву
чало на новый лад. Ну- вышли. Из криминальной тени- тюрем-
партийной номенклатуры. И… пошли в разные стороны. Кое-
кто – в нищету- пустоту- безумие. Провозглашённый рынок –
смешно! Не этой идее вместить наше вечное языческое бедо
вание и нашу растерянность. Не подчинённая рассудку – эта
нашенская обреченность ускользает из-под контроля разумно
сти. Оттого и кинулись в новый фарс- что затосковали о преж
нем. Отход к прошлому был заложен тогда.
Слишком много разочарованных оказалось на площади
Свободной России в ночь с 4 на 5 октября. На что они надея
лись? Что им- сочувствующим оппозиции- простят своеволие?
Нет. Что против них не поставят танки? Вряд ли. Есть смеш
ное понятие – человечность- оно и сбило всех с толку. Вышед
шие из бескровного августа 92-го думали- что стрелять в без
оружных не поднимется рука. И тут просчитались. Их первыми
и покосили возле походных палаток- в которых они ночевали. А
потом ударили по Дому- который они защищали. Не так явно-
не с фасада- а с тыла- возможно- ни в какой хронике этого нет-
и всё же… Приехали офицерики- жаждущие долларов и чинов-
и на холме за Горбатым мостом успокоили их навсегда.
Что было дальше- стали называть национальной трагедией.
Как будто всё обрелось в этих словах- вроде бы скрестились все
точки зрения- глубинные смыслы- полярные мнения. И всё-та
ки... Да- трагедия- но проявившая мир сей во всей наготе. Если
хотите- это был пасквиль реальности. В центре города целена
правленно и методично сносили головы- новейшим оружием
людей разрывали в клочья- а рядом- на соседней улице- никто
ничего- да что там! на Арбатской площади бананами торгова
ли. И про это сказано: жизнь продолжается?.. Но жизнь вовсе
не то- что так продолжается. Стало вдруг очевидным- что можно
умереть ни за что и даже от нечего делать. Только ленивый мог
не попасть в зону военных действий. Все дороги вели туда.
А теперь заключительная сцена из нашего бытия. Малень
Я стою у окна. Дом Советов полыхает- как спичечный коро
бок. Гарь летит в сторону церкви Девяти Мучеников- оседает
на куполах. С колокольни уже не слышно выстрелов. Отзвучали
в полдень вместе с жизнью одного из тех- кто оттуда стрелял.
Снайпер изрешечён снизу- повержен. Однако всё переменчиво.
Сегодня убили его- а завтра... Кто знает- чья очередь завтра.
Просто хочу напомнить- что колокол в чью-то память всегда
звонит по живым. Даже когда молчит- даже когда его нет- а на
батная медь переплавлена в смутном горне. Кажется- Дом взят-
покорён- раздавлен- но по нему бьют и бьют- и требуют бело
го флага. Победители алчут полноты унижения – этой выстав
ленной на весь мир белой тряпки. В государстве- где не стало
народа- а лишь разобщённое население- вдруг дал себя знать
синдром превосходства – не дань ли традиции- разбуженной
запахом крови?.. Вновь и вновь бьют из орудий. Огонь полосой
летит над рекой и- ахнув по цели- отзывается ни на что не похо
же. Звук смерти катится по округе.
Уже десять часов- как остановилась жизнь- и никакой над
ежды на просветление. Обещанная тишина задержалась.
А чёрный дым валит- делая зыбкими очертания церкви. Рас
пад времени продолжается- и никому не ведомо- сколько про
длится наша ни на что не похожая жизнь- никакому победному
радио- никаким сверхнезависимым вещательным голосам. Но
что это?.. В эфире слово «капитуляция»- и- пока оно начинает
хождение- что-то именно человеческое протаивает в душе- ка
кая-то привычка к жизни. И даже желание приобщиться к сонму
глазеющих. Ну- как же! Страна- затаив дыхание- вечно за чем-то
следит. Сейчас родную всемирную отзывчивость обслуживает
американское телевидение. Гордо транслирует с места собы
тий вроде как шоу под названием «Пляска смерти». Незачем
куда-то бежать- подвергаться опасности. Достаточно устроиться
в кресле- нога на ногу- и взирать. Синхронность полнейшая: вы
затягиваетесь сигаретой- а в это время где-то там – бац! и нет
человека. То есть он остаётся- но уже в виде мёртвого тела.
Снова затягиваетесь – и кто-то стреляется сам. А через секун
ду людей уже пачками отправляют на тот свет. Главное – всё
взаправду. Ещё не успеваешь сообразить: кто ты – зритель ли-
соучастник?.. А голос за кадром: «Русские убивают русских».
Залихватский- почти с упоением.
Ну а меня зачем дернул чёрт к телевизору? Кажется- сама
в дверях преисподней. Вот именно- на пороге- откуда не видно
фасада горящего здания- значит и группы братоубийц с подня
тыми руками следующих под конвоем. Чёрт дёрнул- и вечером-
в пятнадцать минут шестого- у нас засветился экран. И вдруг...
Над самой головой... На крыше... Автоматчик... Застрочил вниз
по солдатам. По нашим «защитникам»- которые изнывали без
дела. Около танков- бронетранспортёров- полевых кухонь- го
спиталей. Целая кавалькада... Вмиг всколыхнулась. Секунда-
другая- и ответный огонь бьёт по нашей квартире. «Доблестные»
войска не жалеют патронов. Пули зарываются в штукатурку-
выбивают куски гранита из облицовки дома- долбят телевизор-
прямо сердце изображения- расстреливают наповал- обнажая
железную подоплёку событий – символ всех провокаций- и не
возможно крикнуть: «Сукины дети- куда же вы лепите!» Авто
матные очереди совпадают со звоном стекла- в паузах слышен
кашель над потолком- его- автоматчика- брань- и наш обзорный-
последний этаж- угол дома- становится второй колокольней.
Только там не было моей мамы и стреляли в другого- а здесь...
Пули за пулями. Рядом. Наискосок. И мгновенья адского чув
ства- почти веселья… Не с кем-то – со мной. Так интересно-
ни на что не похоже. Пули летят- обгоняя жизнь. Со смещённым
центром тяжести. Первые после Бога. И вдруг Бог взывает го
лосом Матери: «Лера- Лера!» Не видя- лишь слыша дьяволь
скую молотьбу- она кричит за дверью. И тут бесовское настро
ение оборачивается досадой: ну что она вечно волнуется- я же
не в мирном мире- переорать пальбу невозможно. Мой голос
теряется. А Мама зовёт и зовёт- потом под пулями кидается
ко мне. У летящих пуль странный звук – словно по клавишам
тюкают невпопад. Это всё- что можно сказать о музыке. О дру
гом же… Разве то- что была жизнь- был сад- исполнение замы
слов... Не жаловались- не роптали- не пресмыкались... И вот
пришли необстрелянные сопляки- которые и винтовку толком
держать не умеют- и- покорные чьей-то воле- лупят по нашей
квартире- по нашей неразделённости- по единой кровеносной
системе и по всем несказанным словам.
Потом- когда отстреляло- и отгорело- и ошпарило тишиной-
когда начали открываться двери для желанных и всяких- нас
стали утешать: скажите спасибо- что живы остались. Действи
тельно- странно: восемнадцать пуль подобрали в квартире. Не
понятно только- кого благодарить: солдат- правителей или Го
спода Бога? А может- тех- кто давал этот совет? Целая галерея
типов не замедлила проявиться на фоне участия- одни с лю
бопытством- другие – стрекотанием пошлости. А может- саму
смерть- которая гуляла поблизости- а к нам в тот день не зашла.
Но она заглянула неделей позднее.
Лидия Владимировна окончила жизненный путь на моих
глазах. Ныне так не уходят – с восторгом. Кто-то ждал Её там-
и Она улыбалась.
Господи- это надо всё пережить. Если сон разума порождает
чудовищ- то что порождает явь разума?..
А на месте расстрела земля была липкая- и этого не сте
реть.
 œ 
™•
Этот человек сам написал о себе- назвал книгу – «Без выбо
ра»- и тем отсек иные подходы к своей биографии. Одни сочтут
название неточным- другие – свяжут со склонностью автора
к фатализму. Действительно- трудно поверить- чтобы кто-ни
будь выбрал себе аресты- тюрьмы- этапы- мытарства- а Бороди
ну выпало их на двенадцать лет. Но стройный подтянутый чело
век- которого видишь в книге на фотографиях- не похож на тех-
кто бросается словами.
«По самому большому счёту я прожил легко и светло»- –
настаивает Бородин и опять вызывает недоумение: да это же
всё равно- что сказать: «Я любил её за то- что она разбила мне
Какой-нибудь психиатр усмотрел бы в подобных признаниях
склонность к саморазрушению- предположил бы: натура Боро
дина устроена так- чтобы видеть своё счастье в своём же не
счастье. И- скорее всего- не ошибся бы- если «несчастье» вос
принимать исключительно в бытовом значении- забыв о «чисто
русской тяге к чрезвычайности» (Б. Пастернак). Да и сам Боро
дин замечает: «К сожалению- «героизация» сознания не только
мобилизует личность- но и деморализует- точнее- может особым
образом повлиять на личность в тех сферах бытия- каковые
объявляются вторичными». Так это или нет- но жить без героики
скучно. Невыносимо. Помните у Николая Гумилева:
И пока к пустоте или раю
Я ещё один раз отпылаю
Упоительной жизнью огня.
Духовной родиной Бородина были книги- географической –
Россия- точнее Байкал. Они и сформировали его; про такого че
ловека устами Версилова («Подросток») говорит Достоевский:
«У нас создался веками какой-то ещё нигде невиданный выс
ший культурный тип- которого нет в целом мире – тип всемирно
го боления за всех… Он хранит в себе будущее России».
Так повелось- что те- кого мы называем мыслителями- про
роками- имели слабость связывать будущее с человечностью-
словно оно- будущее- приходит затем- чтобы оправдать привыч
ку к словам или опровергнуть пророчества. Будущее – слишком
безопасное место- чтобы не воспользоваться его гостеприимст
вом. Оно- безразличное к Правде- пристрастно к Идее. В про
странстве грядущего эти высокие материи редко соединяются.
Может быть- потому будущее и окутано обаянием вечных над
ежд? Зато пройдя- оно превращает нас в яростных обличите
лей. Таково свойство человеческой зоркости: на остатках былых
заблуждений простирать руки к новым- каким-нибудь сверхче
ловеческим идеям о вечной молодости- бесконечном счастье.
А проблемой была и остаётся обыкновенная человечность- ко
торой тот же Версилов вменяет: «… Осчастливить непременно
и чем-нибудь хоть одно существо в своей жизни- но только пра
ктически- то есть в самом деле…».
Судьба поместила Бородина на такую почву- где сострада
ние- участие в чужих бесчисленных бедах могли бы сломать
человека- будь он мельче и послабей. А главное- не столь по
глощён исканием правды- которое в его случае связано с пред
ставлением о подвигах- странничестве- приключениях- близки
ми духу рыцарства и высоких страстей. Правда важна для него
как осмысляющее начало жизни – то- что для верующих вмеща
ет понятие Бог. Недаром Валерия Новодворская- диссидентка
диссиденток «Западного выбора»- всегда безупречная в вопро
сах чести- назвала «русиста» Бородина «рыцарем прощального
образа».
Если признать- что век гуманизма кончился и больные вре
мена отличились (не раз!) расчеловечиванием- то придётся по
вторить- что высший разум вышел из всего этого не в лучшем
виде и подобно богине победы на пороге мгновения не застыл.
Гибельность не бывает одноразовой. Она проходит через судь
бы людей. Однажды (Бородин называет эту пору «тихим сном
веры») он узнаёт: его отец – враг народа. Такие открытия никогда
не проходят зря. Они наполняют человека иным содержанием –
о природе добра- справедливости. Способствуют изменению
зрения. Так и юноша Бородин начинает понимать- что он внутри
страшного мира- сам вобрал его зло- и- отдавая себе отчёт- при
знает- что вместо возвышенно прекрасной национальной жизни
страна имеет идеологическую догму- обслуживающую полити
ческое заблуждение: «Меня никто не учил ТАК видеть и знать-
то есть как бы не видеть и не знать- этот способ самозащиты
от чужого страдания я получил по совокупности всего воспита
ния в советском обществе- где реальны только собственно со
ветские люди- а несоветские – они как бы и не люди вовсе». Он
впервые видит других за рядами колючей проволоки- внизу кот
лована: они кажутся существами иной расы- «в одинаковых те
логрейках-бушлатах- в одинаковых шапках- все на одно лицо…»
«Не знаю- существовало ли ещё место- где на квадратный метр
земли приходилось столько трагических судеб!» Бородин добав
ляет: «Уже не вспомнить- кто первый сказал- что «зэки» не все
нелюди- что полно там безвинных- или без вины виноватых- или-
если и виноватых- то в пустяках». И что совсем не вмещается
в его голове: социализм созидается заключенными. Это он по
нял в Норильске- куда восемнадцатилетним приехал работать
после исключения из ленинградского университета.
Шесть громаднейших рудников- столько же угольных шахт-
крупнейшая в стране обогатительная фабрика… – всё это в ру
ках заключённых. Бородин не скрывает своего настроения: «Со
ветский человек во мне сомневался в правильности такого по
рядка- а несоветского человека во мне не было». Как в подобных
случаях спастись от муки психического раздвоения? Дело ведь
не в формальных уловках- а в безвыходности своего положения
и такой жизни вообще. Как уберечь себя от крысиной тактики
поведения- которой придерживались очень-очень многие люди
(собственно- придерживаются и сейчас)? Оглядываясь на преж
него себя- Бородин пишет- что заболел «идеей правды»: «забо
лел настолько- что ни о чём ином и думать не мог». Что прав
да способна оказаться «объёмнее» его возможностей- – такого
не исключал «и- кажется- догадывался- что знание может обер
нуться непредставимыми последствиями». Но- спрашивает он-
«разве стремление к безнадёжному делу не путь открытий?»
Следует остановиться ради краткого отступления и заме
тить- что Леонид Бородин называл свою правду «третьей»- как
бы показывая- что правда правде рознь. Суть даже не в хитро
умной привычке к тотальной подмене- свойственной деятелям
господствующей морали- когда ложь сознательно выдаётся
за правду и ради какой-нибудь модной идейки правда извра
щается на глазах. Речь о соотношении правды и истины- о её
родственных связях с идеологией- коллективными страстями-
групповыми и частными интересами. Ключ к «третьей правде»
Бородина в понимании Абсолюта как надполитической катего
рии- а также в гражданском чувстве- когда «проблема страны
важнее всего мечтательно личного». Ведь Леонид Бородин
принадлежал поколению- для кого жить обывательски значи
ло прозябать. «Экстремальность ситуации- – утверждает он- –
способна возрождать человека- выпрямлять ему позвоночник-
возвращать глазам остроту зрения- а жизни – смысл- когда-то
отчётливо сформулированный- но утративший отчётливость
в суете выживания».
Русской лихостью веет его признанье: «Мне бы до Байка
ла добраться- там-то не пропаду!» Так и слышишь перекличку
с народной песней- где строка: «Я Сибири не боюсь- Сибирь
ведь тоже русская земля» и далее: «Э-эх!» – вмещают всё- что
не даётся прочим словам. Думаю- что «третья правда» Боро
дина – это признание истины в нейтральном значении- то есть
независимой от идеологии- истины как одной из доступных
частей Абсолюта- который всегда бесконтролен- не просеян
и специально не подобран под фундамент определённого об
щественного устройства. Он- как письмо на почте- пребывает
в состоянии до востребования. Блуд социальных систем его
не касается. Такая истина способна подорвать авторитет любой
власти- и не только советской. Ей невозможно сойтись с миром
идеи и государства- постоянно актуализированным- меняющим
По молодости лет Бородин упускает из вида- что любая
власть нуждается в ритуальной канонизации истины- в специ
ально подобранных идеях. С годами это заблуждение проходит;
в зрелом возрасте Бородин уже в принципе не приемлет иде
ологизированную сущность всякого миропорядка. «Должен же
быть хоть какой-нибудь символ вечности- как тот парус одино
кий на горизонте – оглянулся и увидел: белеет!.. прав он или
неправ- определился- нет ли относительно бури – важно- что бе
леет!» Этот вывод претворяется и на деле- что крайне непросто
для такого неравнодушного человека- как Бородин. Достаточ
но вспомнить страницы его книги- которые касаются расстрела
Дома Советов в 2994 г. Бородин не примыкает ни к каким вра
ждующим группам- он в стороне. Внутреннее смятение слышит
ся в его словах: «Оттого и носился вокруг дома с видеокамерой
дни и ночи- будто камера способна помочь определиться- от
страниться от «идейности ситуации» и вернуться в молодость-
где принцип несоизмеримо важнее истины или хотя бы догад
ки о ней». Наверно- не просто бывшему узнику особого режи
ма- к тому же романтику- находившему отвлечение и утешение
не только в книгах- но и собственных снах- особенно приключен
ческих- признаться- видя полыхающий Дом Советов: «Вот оно –
мое сновидение – судьба! Сколько раз снилась мне сходная си
туация: окружение- обреченность- скорая гибель…» Признаться
и на этом поставить точку: «Мои приключения кончились…
Тридцать лет назад я был бы внутри этого Дома независимо
от правоты или неправоты- потому что в подсознании- как оно
формировалось с детства- обреченный и погибающий всегда
более прав». Бородин называет свою позицию инфантильной-
но стоит на своём: выбор совершается однажды и навсегда
и не в пользу красных флагов и новых оголтелых вождей. Все
рвущиеся к власти- наверно- видятся ему- сыну краснодеревщи
ка- заядлому книжнику- куклами из гофманской мастерской- сра
ботанными Коппелиусом в кошмарном бреду. Бес вечной сму
ты и человеческого самоедства чужд нашему персонажу. Даже
православный вариант несогласия он не считает приемлемым
для себя. Ему симпатичны тихо стоящие люди с иконами- но он
не примыкает и к ним: «молиться – удел женщин». Есть и другая
причина: «Мне ли- политизированному «православцу»- место
среди людей воцерковленных- подлинно верующих? Примкнув
ший – на большее мне не претендовать- и молитва моя будет
формальной- потому что не умею загонять мысль- как собаку
в конуру- а без этого нет полноты и искренности молитвы».
Это размышление как-то очень настойчиво просится к од
ному предупреждению в начале книги: «Не было в моей жизни
борьбы. Было несовпадение- потом противостояние… Не я бо
ролся- со мной боролись». Между прочим- в контексте этих фраз
попадается слово «урод». Подобная самохарактеристика вызы
вает не только улыбку- но и литературные ассоциации. Вспом
ним одну знаменитую книгу- где автор позволяет герою назвать
себя идиотом- а затем- проведя его через всё сочинение- как
бы соглашается с ним и выносит это слово в заглавие. Герой
предъявляется читателю самым нелестным образом (если за
быть изначальное толкование этого слова) ещё до знакомства
с ним. Но в нашем случае самоотрицание Бородина и заглавие
книги не совпадают и особенностями личности не объясняются.
«Идиотизм» первого и «уродство» второго одинаково привлека
тельны и относят нас к мыслям о христианстве- о людях особен
ных- в какой-то степени не от мира сего. Невозможно не вспом
нить фразу- необычную и доверчивую для такого в общем-то
закрытого человека- как Бородин: «Думаю- что в действитель
ности был полон любовью к человекам- что- может- одной лю
бовью и жил- а вражду и отталкивание только изображал- чтобы
не казаться самому себе скучным и пресным…» Нарочитое «к
человекам» показывает некоторую неловкость автора от своего
признания: особая жизнь отучила от нежностей- которые в сре
де бывалых людей называют телячьими. В то же время эта на
рочитость не без отсылки к Библии.
Кстати вспомнить ещё одну самохарактеристику- когда ав
тор называет себя солдатом. Выстраивая себя как личность-
Бородин делает это в параметрах героической морали- хотя
терпеть не может позы и громких слов. Не случайно он нахо
дит себя в темах мужественной поэзии Гумилёва- ориентируя
на него не только свою жизнь- но и смерть. Наряду со строфами
из стихов Гумилёва- в книге есть глава о лагерном вечере 31
августа (день расстрела поэта)- ему посвященном. Гумилев- как
никто- был почитаем заключенными интеллигентами- может
быть- потому- что и жил- и работал- и умер по высшему сче
ту. Не забыть его смерти- рассказанной очевидцем М. Л. Ло
зинскому в записи Георгия Иванова: «Этот ваш Гумилев…
Нам- большевикам- это смешно. Но- знаете- шикарно умер.
Я слышал из первых рук. Улыбался- докурил папиросу…
Фанфаронство- конечно. Но даже на ребят из особого отде
ла произвёл впечатление. Пустое молодчество- но всё-таки
крепкий тип. Мало кто так умирает. Что ж – свалял дурака.
Не лез бы в контру- шёл бы к нам- сделал бы большую карье
ру. Нам такие люди нужны». Глава о вечере памяти Гумилёва
с участием писателя Андрея Синявского- товарища по несча
стью- одна из лучших. Бородин умеет привносить в мрачную
ситуацию смешное- обволакивая её каким-то неповторимым
чисто российским обаянием с налётом лёгкого бреда. В са
мом деле- представьте: одиннадцатый показательный (!) ла
герь. Заключённые собрались в садовой беседке (!)- среди
них литераторы- авторы книг (!). Синявский сидит напротив
Бородина. Лицом к закату. Стихи читают по очереди. Вот до
шла очередь до Синявского. «Он поднимает свои страшные-
разносмотрящие глаза» (!)- – пишет Бородин и… Далее сле
дуют строки Гумилёва и комментарии к каждому жесту чте
ца- тембру голоса- выражению лица. Его нечёсаная борода-
затрапезный вид- замашки неартельного компаньона – всё
это для подтянутого Бородина уже не имеет значения. Чте
ние потрясает новым смыслом давно знакомых стихов. Не
подозреваемый трагизм гумилёвских строк о завядших цве
тах- которые не живут рядом с мертвыми «грузными томами»-
стоящими «словно зубы в восемь рядов»- приводит слушате
лей в оцепенение. Вот Синявский заканчивает… Молчание
длится около двух минут. Не правда ли- картина занятная-
не без абсурда? Даже солнце вмещает в себя частицу бреда:
что- в самом деле- оно освещает?.. И причем тут беседка –
этот умилительный славный предмет из допотопной архивной
жизни? Тогда закономерен вопрос: что представляет собой
мир- притягивающий этот бред? Только ли бред в квадра
те??? Думаю- нет. Это реальный человеческий мир. Абсурд
ный. Недолговечный. Всё шатко- скользко- двусмысленно.
Текуче не только в мирах-ублюдках- но и во вполне внешне
пристойных- вроде бы добропорядочных- не страдающих ни
какой всемирной отзывчивостью. Мир- обусловленный духом
времени- тем самым коллективным бессознательным – этим
проклятием человечества. Оно делает спорным- проблемным
любой вариант житейских коллизий. О его оправдании речь
не идёт. Проблема в противостоянии. Оно возможно как эсте
тическое. И человеческий интеллект не отступает.
В другом месте книги Леонид Бородин называет себя бро
дягой- и это тоже верно отчасти: скорее по образу жизни- чем
внутреннему состоянию. «Всякая плоть – трава»- – говорит
библейский Исайя- тем самым благоволя к духовной сторо
не человеческой природы- которую можно сравнить с пейза
жем- увидеть в ней горы- тайгу- озера- недоступные глухие
урочища- а в них скиты с вавилонами книг. До самого неба.
В душе же Бородина можно увидеть сны. В своём повество
вании он слишком часто говорит о них- чтобы не обратить
на это внимание. Это слово присутствует даже в аббревиату
ре ВСХСОН- составленной по первым буквам названия: Все
российский социал-христианский союз освобождения наро
да – нелегальная организация- куда вступил юноша Бородин.
Сон – спасительная привилегия заключенных и поэтов. Их ис
поведи редко обходятся без описаний фантастических грёз-
непонятных видений- ужасов. Перед снами Бородина они
имеют то преимущество- что в большинстве своём видятся
ночью. Бородин же и в поэзию- философию «заныривает как
в сон». И в этом не одинок. Разве не за «сон золотой» пошёл
на каторгу Достоевский. Не за «честь безумцу- который на
веет» этот самый сон человечеству- встали на Семеновском
плацу в капюшонах смертников петрашевцы! Снам отдал
дань и любимый поэт Николай Гумилёв. Чуть ли не двойни
ка по снам видит в нём Бородин. Ему кажется- что Николай
Гумилёв- как и он- жил двумя жизнями: той- что наяву- и той-
что во сне. «И неизвестно- какая интересней»- – добавляет
Бородин. Сон далеко не худшая слабость- к которой можно
прибегнуть- чтобы скрасить невыносимую явь. Впрочем- су
ществительное «слабость» неточно: ведь речь о людях- кото
рые не просто умели смотреть правде в глаза- но были готовы
принять жизнь в самом жестком и предсказуемом варианте.
И жизнь эта в обществе взаимного шпионства не оставляла
права на выбор. Зато уход в поэзию – это состояние- подоб
ное снам наяву- позволяло чувствовать себя человеком. Вот
строки самого Бородина:
А из-за леса- из-за леса
(И это видели мы сами
Сквозь геометрию запрета)
Вставало солнце залпом света.
И чудо розовое это
Нам было продолженьем сна.
Стояли- щурились- молчали.
И в нашей утренней печали
Рождалась поздняя весна.
Сколько узников разделили эту печаль! Скольким хотелось-
чтобы она была светла. От многих не осталось даже имён.
Лишь фанерные таблички с тёмными номерами. И могилы их
неизвестны.
«Трижды судимый- приговорённый фактически к небытию-
я всё же выжил…» – пишет Бородин- вовлекая своей интона
цией в какое-то мистическое настроение- сходное с тем- ко
торое сопутствует при чтении другой примечательной книги-
приговорённой самим её автором к смерти. Подобное тянулось
к подобному и находило себя в границах одного и того же яв
ления. Имя ему – Процесс! Не вспомнить австрийского «сно
видца» Франца Кафку и его спасённый роман было бы стран
но. Каждый раз- когда речь о законе- этот писатель приходит
в голову как капитальный разработчик именно этой темы. Как
пронзительный фаталист- нашедший свободу в занятии литера
турой. Мрачная магия Франца Кафки- его фантастические ви
дения как бы конкретизируются на русской почве- переводятся
на другой уровень восприятия и подаются на страницах Бороди
на с обезоруживающей простотой. Достаточно вспомнить сце
ну ареста – КАК взяли: «Шёл по тротуару- подкатила машина-
из неё вышел молодой и бравый и сказал- что я должен ехать
с ним». Всё! И попробуй не согласись. Оказаться свидетелем
подобной сцены можно было в любом месте. Однажды такого
несогласного взяли при мне на ступеньках нового Художествен
ного театра. Он спускался после спектакля в толпе зрителей.
Неожиданно двое подхватили его под руки. Крепко держа- от
делили от остальных. Только попробовал трепыхнуться- вреза
ли кулаком в живот и- протащив к машине- засунули внутрь как
тюфяк. Влезли сами и придавили ногами. В окошке хлопнувшей
дверцы было видно- что он продолжал сопротивляться- но ско
ро его рука на спинке сиденья разжалась- упала. Шофёр обер
нулся с гримасой улыбки. Машина тронулась. Разве не о том же
у Кафки при всех неоднозначных многоуровневых смыслах его
сочинения? Его герой так же не понимает- за что? Почему? Так
же не чувствует за собой вины. Его однажды берут под арест-
уводят из дома- и привычная жизнь для него кончается.
Читателям романа «Процесс» вряд ли стоит напоминать-
что было дальше. Лучше перевести это «ЧТО» на уровень не
скольких фактов нашей родной действительности. Повествова
ние Бородина позволяет это сделать:
сортировка заключённых по степени неисправимости
и способности отрицательно влиять на других;
ожидание смертника перед этапом в исполнительную
зону;
пребывание в прочно закупоренном карцере на цемент
ном полу… Карательные действия имеют для заключён
ных и нумерологическую подоплёку:
знаменитая тридцать шестая особая зона;
у всех один и тот же срок – десять плюс пять;
из показательной одиннадцатой в особую семнадцатую-
оттуда во Владимирскую тюрьму…
Сон оборачивается двумя бараками по пятьдесят человек-
зоной – сто метров на шестьдесят- рабочей зоной с одним бара
ком- где замерзает вода в умывальниках- а также буднями под
названием БЕЗЫСХОДНОСТЬ. Впрочем- тюремная поговорка
гласит: трудно только первые пять лет- остальные – нормально.
Миссию Провидения берут на себя служители закона. Имен
но они переводят проблему личного выбора на уровень высшей
инстанции – надзирающей- следящей- карающей. На фасаде
инстанции значится: АБСОЛЮТНЫЙ КОНТРОЛЬ. Её подданных
Леонид Бородин называет «исполнителями моей судьбы». Над
ними ещё что-то тёмное- странное- скорее подразумеваемое-
чем действительное. Незримое ведомство брезжит как символ
недосягаемости. Особенно когда страной управляет ГОЛОС.
Было такое в андроповские восьмидесятые. Голос- не подкре
пленный визуальной картинкой- вещал- словно дух- порождая
домыслы о заупокойной жизни- о гласе с того света. Вечно боль
ной генеральный секретарь не мог предъявить свою личность
на телевизионном экране. В самих же служителях закона Боро
дин видит лишь заложников власти- они вызывают у него снис
хождение. В отличие от других политических узников он не отка
зывается от общения с ними- признаёт- что в нём они находили
заинтересованного слушателя (думается- из-за писательского
внимания к человеческим судьбам).
Имея дело с таким человеком- как Бородин- неизбежно
впадаешь в некоторую книжность- потому что благородство
и обостренная отзывчивость в жизни не слишком часты. Все
утверждения относительно природы альтруизма- что его не мо
жет быть много- не убеждают: душа ждёт реального добра- а
не благих пожеланий с киванием на гражданское общество.
Этого зверя пока что днём с огнём не найти- а то- что найдёшь- –
кланово- закрыто- порой агрессивно- в рамках партийного (увы!)
коллективного эгоизма. Только сунься- съедят без соли как по
дозрительного чужака. Всё настолько обюрокрачено- что само
понятие человечности неприемлемо. Солидарное отношение
к делу практически невозможно: мы слишком держимся за своё
место под солнцем- чтобы признать в новичке бескорыстие. Тут
и определяется вектор судьбы- та самая фатальность- которая
тяготеет больше к людям- к их установкам и догмам- чем к року.
О ней- фатальности- глава «Взрывник Метляев»- по сути-
самостоятельный документальный рассказ- органично приня
тый текстом этой в жанровом отношении разнообразной кни
ги (здесь и публицистика- и репортаж- и философский этюд-
и исторический документ). Вот вкратце содержание рассказа.
Автор – недавний студент- теперь проходчик шахты- стано
вится случайным свидетелем нарушения- связанного с техни
кой безопасности на руднике в Норильске. Взрывник- бывший
заключённый Метляев- отработав смену- по привычке припря
тал в трубе аммонит для следующих взрывов. Обычно всё об
ходилось- но однажды невнимательный сварщик взялся резать
именно эту трубу. И взорвался.
Узнав об этом- Бородин мчится искать Метляева. «... Я на
шёл его в штреке. Он сидел на отвале породы у груди забоя-
пил чай. Как только я сел рядом- заговорил с непривычным для
него оживлением:
«Он чистый смертник был! Чистый! Он не трубу искал- он
свою смерть искал. И нашёл! Ходит такой по зоне- неделю хо
дит- месяц ходит- а все смотрят как на покойника. На морде на
писано… Ну не козёл! По весу хотя бы мог догадаться- он же
трубы перебирал- – если вес больше- раскинь умом- на хрена
же такую брать. Нет же- вытаскивает- сука- мордой бы его об
эту трубу. Ну- уж помяну его душу козлиную нынче...» – Метляев
махнул рукой и потопал из штрека».
По законам зоны одна смерть тянет другую- «обязательно
«Я всё гадал- в какой рудоспуск он тебя столкнёт»- – говорит
начальник молодому проходчику (автору) после того- как комис
сия по расследованию ушла ни с чем. Метляев к тому времени
без шума перевёлся на другой участок- потом и вовсе уволился-
а парень проходчик цел-невредим стоял перед начальником.
И на возражение: «Вот же остался жив!» начальник с явным со
жалением отвечает: «Осечка. Может- жизнь нормальная нача
лась- а мы и не замечаем».
По-моему- неплохо написано.
На разговор о производственной теме вдохновляет не толь
ко Леонид Бородин- но и классический утонченный эстет Оскар
Уайльд. Парадоксальный острослов спускался в рудники Аме
рики- о чём сообщал в письмах домой. В Лендвилле он даже
открыл разработку новой жилы- которую в честь него назвали
«Оскаром». В Фермонте провёл под землёй чуть ли не ночь:
«Разговаривать с этими людьми оказалось страшно интерес
но…» («людьми»-рудокопами). После чтения писем симпатия
к прозе этого ирландца делается столь же сильной- как сочувст
вие к его судьбе. Его слова о том- что занятия искусством – это
долгое восхитительное самоистребление- достойны чтобы их
напечатали золотыми буквами.
Здесь это сказано для того- чтобы перейти к одной важной
теме- имеющей отношение к людям книги. Правда- не все ли
тераторы и читатели таковыми могут именоваться- однако это
не повод- чтобы оставить любимую тему огня и горячего про
изводства отдельно от мира мысли. Наши современные лите
раторы уж очень любят над ней посмеяться- топча советских
борзописцев- которые обслуживали власть. А теперь сами бе
гут впереди паровоза- угождая сальным интересантам. В сфе
ре практической этики что борзописцы- что сексопаты – одно
и то же. И там и тут холопство выдается за свободное творче
ство со ссылкой на тиражи. Кстати- в нынешней ситуации быть
попсовыми романистами не так уж и трудно. Публика- жадная
до скандалов- не прочь потрафить собственным комплексам.
Если в вопросах культуры спрос рождает толпа- то самое время
задуматься- не пришла ли пора перевернуть страницу проро
ков и покончить с разговорами о культуре. Дело не в амораль
ности текстов. Эти авторы неправы художественно- потому что
из сферы литературы переступили в область патологической
медицины. Впрочем- я ругаю их от бессилия- в действительнос
ти они достойны забвения.
Но возвращаюсь к личности Бородина- к его редкому дару
привносить в трагическую ситуацию юмор. Можно вспомнить
сцену со смертниками- к которым упекли героя- так как у поли
тических заключённых свободных мест не имелось:
«…Напротив нарисовалась бородатая физиономия лет
тридцати.
– Привет- земляк! Я – Саня. А ты? Сколько трупов?
– Где? – спрашиваю.
– Чо- где? По делу- конечно. Я ж тебя не колю- сколь в на
туре.
До меня- наконец- доходит смысл вопроса.
– Нет-– говорю. – Я по другой статье.
После моих пояснений Саня долго изумлённо шевелит ра
стительностью на лице- затем- высунувшись- орёт:
– Слышь- братва- к нам политического спустили!.. За что ж
вам такие срока дают? – спрашивает Саня. – Боятся?
– Да нет- – отвечаю- – просто не любят. Мой ответ отчего-то
вызывает у Сани и ближайших соседей дружный хохот.
– Слышь- братва- они их не любят! – орёт Саня и хохочет-
широко раскрывая свою металлозубую пасть».
И снова не поворачивается язык придраться к словам. На
верно- можно что-то подправить. Но нужно ли? Эта сценка – как
«Всюду жизнь»- незабываемая картина передвижника Ярошен
ко. Словно протягивает руки к его же- Леонида Бородина- сти
хам:
проклятий бездна…
Судьба- как лист- чиста…
Кому мечта – воскреснуть-
снять с креста.
К сожалению- творчество не поглотило всю личность Бороди
на. Он сам признаётся- что по-настоящему занялся писательским
делом к моменту второго ареста. Именно тогда оно стало для
него артистическим удовольствием. А всё написанное прежде –
«не от хорошей жизни». Человек- которого тянет пойти по лун
ной ночной дорожке- мерцающей на воде (а Бородин такой)- был
рождён писателем. Но вопреки себе- убежденному фаталисту-
совершил выбор не в пользу сочинительства. Стыдился самого
этого слова. Наверно- принцесса Греза- спутница мечтателей-
фантазёров- романтиков- казалась ему слишком изнеженной да
мой- он не хотел допускать- что её лик связан со временем и спо
собен принять любые черты: и Гадюки Алексея Толстого- и Зои
Космодемьянской- и певицы Марии Каллас. Всё же талант вывел
Бородина к зазеркальной- всё-таки личной форме существова
ния. Его произведения восхищают личностью автора. Мы отвы
кли от цельного человека. Вечно рефлексирующий- озабоченный
собой психопат- ущербный- обличающий- слабый- распростра
нился и размножился на страницах изданий. Ему не живётся-
а плачется. Как ветхозаветная вещь мира- он полон усталости
с юных лет. Он и в жизни-то надоел- достаёт и в литературе-
в основном- приблизительным исполнением. Его радетелям так
и хочется пожелать: «Больше внимания тормозам- господа. Даже
проигрывая на разгоне- можно выиграть за счет торможения».
Где душа?.. Ведь и у плакальщиков она очень даже имеется. И
просит внимания. А впрочем… Большинство людей живут в клет
ках своего сознания. Наверно- и я тоже.
Он был главным редактором журнала «Москва»- когда в нём
появились мои повести и рассказы. Для меня это значило мно
го. В мире- разделённом на своих и чужих- может быть- очень
много. Несмотря на это я не стала выражать благодарность Бо
родину. И при следующей- второй- публикации поступила так
же. Словно передоверила своё отношение телепатическим си
лам- для которых у людей особого склада – с переразвитыми
чувствами- каким- скорее всего- был Бородин- – самое тонкое
дистанционное восприятие. В третий раз- при очередной публи
кации- всё же решилась- но- подойдя к двери приемной- уткну
лась в фотографию в траурной рамке. По моему впечатлению
в самый раз было обратиться в соляной столб. Но нет- всего-то
застыла на месте- да слово «необратимо» вспыхнуло в голове.
Вернувшись домой- я раскрыла взятый в редакции свежий
номер журнала и снова обнаружила ту самую фотографию- уже
с подписью «Вечная память- 2949–3122».
Леонид Иванович Бородин в добротном пригнанном пид
жаке- при галстуке и белоснежной сорочке- лёгкий- подтя
нутый- аккуратный был застигнут фотографической вспыш
кой где-то там- в трансцендентном пространстве. Слегка
повернувшись- он глядел в сторону- мимо пустяков и мело
чей жизни- прикрыв рот рукой и как бы держа его на замке.
В этом жесте- в этой сжатой руке с артистическим тонким за
пястьем над отутюженной белой манжетой- весь на чеку- он
ушёл в один напряженный взгляд с налётом легкой опаски.
Вид руки- её устойчивое положение- корпус плеча говорили
о многолетней укоренённой привычке- не допуская и мысли
о случайности позы. Личный жизненный опыт- годы затворни
чества- пересылок- скитаний вылепили эту фигуру без всякой
двусмысленности. В своём облике он был очень конкретен-
хотя уже давно имел отношение к мифу как общественный
деятель и литератор. То была чистая работа природы- вопло
тившей общий смысл непростого характера. И слово «нео
братимость» опять зависло в мозгу.
И вот я шла по Новому Арбату в редакцию журнала «Мо
сква» на вечер его памяти. За неделю до этого на 35 ноября
обещали снег и начало зимы. Но ничего подобного не слу
чилось. Наоборот- было не по сезону тепло. Прохожие не то
чтобы радовались- но как-то слишком заметно тянулись к ма
леньким удовольствиям вроде пива- мороженого и тут же по
купались на них. Воскресная праздность одолевала и посети
телей злачных мест. За чистым стеклом они смотрелись как
заклинатели какого-то вечного кайфа: то приникали к своим
соломинкам- словно вытягивали из бокала эликсир беско
нечного счастья- то откидывались на спинку стула и вбирали
счастье из воздуха. Кто поблизости не дремал так зазывалы
музея эротики. Бойкие подростки цепочкой стояли поперёк
дороги и лезли под руки со своими цветистыми приглашени
ями.
Выручил тёмный проход между домами- ступеньки вниз- а
за ними – тихий Серебряный переулок. Под боком нахальной
настырности он угрюмо стоял- храня верность былому Арбату.
Разве что впереди диким цветом резал глаза недавно отстроен
ный под старину особняк- да озабоченной дамочке не терпелось
узнать- где музей композитора Скрябина.
– Меня занимает тема – Скрябин и Пастернак- – сказала
она. – Я читала- что Пастернак – ученик Скрябина.
– О Пастернаке теперь только ленивый не пишет. Почему-
то вокруг других – тишина… Но ничего… Тишина – тоже текст.
Непроявленный.
– Как это понять?
– А так и понять- что случайное претендует на вечность.
– Это Пастернак – случайное?
– Ну- конечно- нет. Он-то в порядке- а вечность покинула
мир. А то- что осталось- злободневное- активированное- орёт
и- кроме себя- ничего не слышит.
– А чем вы занимаетесь? – неожиданно спросила она.
– На расстроенном инструменте виртуозно играл только
один Софроницкий. Знаете такого? Лучший исполнитель Скря
бина. А вот и музей.
Собеседница поняла меня правильно и- поблагодарив- ос
вободила душу для дороги к Леониду Бородину- к тому «спаси
бо»- которое непроявленным зависло во мне.
Вот и Бородин в своей книге пишет:
«…Подойти к человеку- прожившему жизнь – да ещё ка
кую! – подойти и сказать- положим: «Привет- Саша- спичку
не дашь?» – ну- не мог я обучиться этому зэковско-пролетар
скому панибратству- не мог – и всё!» И далее (если с просьбой
обращались к нему): «Доставал- глядя в сторону- протягивал
без слов- и- коли разговор завяжется – хорошо- нет – не надо».
Где-то в середине между этими строками: «И ни в коем слу
Такие фразы остаются в памяти- ищут единомыслия. И оно
откликается словами другого- уже помянутого выше известного
узника (О. Уайльда):
«…Тюремная жизнь позволяет увидеть
людей в истинном свете. И это может обратить человека в
камень. Тех- кто живёт за пределами тюрьмы- мельтешение
жизни вводит в обман. Они сами втягиваются в её кругово
рот и вносят в этот обман свою лепту. Только мы- находящи
еся в неподвижности- умеем видеть и понимать».
Мне доста
точно было этих двух мнений- чтобы притормозить свой порыв
благодарности. Кто знал- что ему не суждено сбыться? Впро
чем- для сокровенного границы не меряны. Поговорка: «сказан
ное слово – серебряное- несказанное – золотое» предполагает
возможность третьего- более надежного- варианта – слова- за
крепленного на бумаге. Под знаком бородинской «Баллады об
Смотри- я высох от проклятий-
Измен- предательств и доносов!
Так не жалей своих объятий-
Мой брат из рода альбиносов!
Цени же- друг- счастливый случай-
Нам путь назад – что путь на плаху!
Пойдём же- брат- тайгой дремучей-
Чем дальше в лес- тем меньше страху!
š-Ÿ
Моя первая мастерская была во дворе- а это в городе ком
муналок не так мало. Рядом- за высоким забором стоял особ
няк… В своё время известный архитектор построил его для
миллионера Р. – промышленника- мецената и старообрядца. До
семнадцатого года владелец жил там с семьёй- а после бросил
большевикам вместе с коллекцией старообрядческих икон- ко
торые собирал- и бежал за границу. Потом его роскошный особ
няк занимали разные учреждения- а в тридцатых годах туда по
селили писателя. Особняк писателю не то чтоб не нравился…
он воспринимал его сдержанно. «Улыбнуться не на что»- – ска
зал однажды. И ЭТО ЧЕЛОВЕК- КОТОРЫЙ НАПИСАЛ: «МОРЕ
СМЕЯЛОСЬ». Но дарёному коню… В общем- пять лет он
там прожил. Когда я на той улице поселился- писателя давно
не было в живых- а в особняке распоряжалась Зинаида Васи
льевна- художница- вдова его сына. С ней связано много лю
бовных историй- но таких- что не позавидуешь – не зря ей дали
прозвище Катафалк. Почти все- с кем она затевала романы- на
чиная с главного чекиста страны- быстро отправлялись на тот
свет. Кого ни возьми – враг народа- расстрелян… Разве что её
муж- сын писателя- умер своей смертью- но опять же при за
гадочных обстоятельствах- где-то на улице. Поговаривали- что
и ему помогли- надеясь прибрать к рукам отца. Тот- кто «пришёл
в мир не соглашаться»- – так классик сказал о себе- не устра
ивал кое-кого. Позднее смерть самого писателя тоже вызвала
слухи… Поговаривали- что его отравили… Зинаиду злые языки
не путали в это дело- разве что вспоминали ей «снохача»: это
прозвище прилипло к писателю- когда она поселилась в доме.
Обыкновенная человеческая симпатия или другое связыва
ло их – никто не знает. В общем- так и пошло: Катафалк. А это
на многих действовало сильнее- чем её красивая внешность
и всяческие таланты.
Иногда я наведывался к Зинаиде отвлечься- поговорить.
Она любила искусство- много видела- сама была хорошей ху
дожницей. А ещё я ходил посмотреть на «Волну» – знамени
тую лестницу. Этот шикарный модерн был известен по книгам.
А теперь своими глазами я мог увидеть- что все лестницы перед
«Волной» ничто. Мраморными перилами она повторяла движе
ние гребней воды. Их кипение- пена переходили в перила сле
дующей лестницы- а внизу лампа в форме медузы высвечивала
каскад. В других интерьерах тоже обыгрывался подводный мир:
морские коньки- улитки- раковины. Где-то течение вод напоми
нало женские волосы. Даже по паркету расходились волнистые
и округлые линии. А над всем этим – плоская крыша- по ней
шарили ветки деревьев. За глухим забором с улицы особняк
почти не виднелся. Только под крышей – большие окна вроде
аквариумов в изогнутых переплётах да роспись на стенах. Но
и это летом скрывала зелень. Должно быть- шум деревьев пугал
писателя- узника этих покоев- он мог угадать в нём звук своего
заточения.
И вот однажды- придя в особняк- я толкнул какую-то дверь
и обнаружил ванную комнату. О!.. Пятна ультрамарина и охры
стыли на влажном полу. Их давали отражения ирисов в витра
жах. И тут – ни одной прямой линии- всё зыбко- двусмысленно:
можно купаться не только в воде- но и в свете. Вспомнилось
мытьё в своей коммуналке у русской печки – хлопотная кани
тель с вёдрами и тазами. А здесь настоящие термы для патри
циев. При первом удобном случае я спросил Зинаиду Василь
евну- нельзя ли и мне побыть в роли патриция. Ведь что такое
скульптор-монументалист (я тогда делал памятник на армян
скую тему)? Это работа каменотеса. Пыль- грязь- глина – всё
на тебе- и вечером это необходимо смыть- иначе новый день
не начнёшь бодрым и свежим. Врасти в свои ботинки- как Ми
келанджело- чтобы потом их срезали с тебя- я не мог- мне надо
было являться в Академию.
В ответ Зиночка согласно кивнула- и в первый же вечер
я вошёл в ту самую комнату. Разделся- пустил душ- но- прежде
чем стать под него- долго следил за струями в зеркалах. Струи
превращались в каскады- на каждом пороге искрились- но при
этом возникало какое-то странное беспокойство. Что-то тёмное
не отпускало взгляд. За окнами ветер мотал деревья- тени пере
бегали по полу- и это тоже добавляло тревоги. И вдруг в глубине
зеркал мне почудился прообраз потопа. Дождь- буря- наводне
ние. Как будто и я из тех нечестивых- кого наказал Бог. Ведь
уцелели лишь восемь праведников- только их прибило к горе
Арарат.
Я скорее ступил под душ- намылился- и тут дверь при
открылась. На пороге стояла Зина. Я обомлел. Она же тихо
сказала:
– Ну- что вы смущаетесь- Серёженька? Ведь мы с вами ху
дожники. Для нас живая натура – это профессия. Хотите- спинку
могу потереть? – и взяла мочалку- собираясь мне услужить.
Это не просто устоять- когда красивая женщина предлага
ет вам помощь. Да при этом глаза у неё блестят- а голос – как
зов сирены. Не прикасаясь- самой интонацией она уже приника
ла- я чувствовал это как первую ласку. А сам только что думал
о праведнике Ное. Хотя перед тем в патриции метил. Насколь
ко она красивая- показывает портрет Корина- где она в синем
платье- – настоящая королева. Павел Дмитриевич- кажется-
увлекался ею. Красота на портрете выдавала что-то ещё… Не
просто одно любование. Всё дело было во взгляде. За луче
зарной улыбкой скрывалась жёсткость- близкая холодноватому
оттенку платья на её складном теле. По-моему- он с удовольст
вием обнажил бы модель- не будь диктата железного времени.
Оба – модель и художник- смотрели куда-то… Это пространство
принято называть параллельным- оно и было таким- здесь скре
щивались любовь и молчание. Как некий фокус тайна обнару
живалась на стороне. Общее прошлое- известное только двоим-
кисть художника удержала.
Корин- правда- не пострадал- как другие её фавориты- отде
лался долгой опалой- но меня это не вдохновляло. Его много
страдальная картина «Русь уходящая» так и не была окончена.
Какие-то фрагменты Корин показывал- но лишь в своей мастер
ской. Да и то спустя много лет. Всё печально- темно; закрытые
лица- опущенные глаза- склонённые головы. Столпники- стар
цы- монахи… Без острых углов- прямых линий- которых много
в его энергичных портретах. Все проникнуто болью и сожалени
ем. Корин побоялся завершить эту картину. Безбожники могли
отыграться- тем более что в 42-м году в СССР запретили про
дажу и ввоз Библии. Нет! Ни судьба Корина- ни её предыдущих
любовников меня не устраивала. В моей мастерской осталась
крестьянка- выбитая из гранита- и богиня весны в мраморе-
и студентка из гипса- и балерина… И все они ждали- чтобы я до
работал их- вдохнул в изваяния душу. Я- конечно- не был свя
тым- чего греха таить- любил женщин- но ради опасных интри
жек не мог поступиться своей работой. Так я считал тогда. Ведь
и великий писатель любил женщин- но литературное наследие
сильно бы поубавилось- занимайся он лишь амурами. Правду
гласит поговорка: «Если Бог хочет нас наказать- то исполняет
наши желания».
И я не то чтобы отвёл её руку- но отстранился немного сам.
Хотя и слепой бы заметил- что творилось со мной: так прихва
тило – всё на виду. Только дай себе волю. Но какое там- когда
страх в душах и стенах! Повелитель почище желанья- всех одо
лел Красный Призрак Расплаты.
Если бы Зинаида Васильевна видела в это время своё лицо!
Это было сплошное детское изумление. Да еще морского цве
та глаза на половину лица. Почти врубелевская Волхова. А при
мне ни глины- ни карандаша- ни бумаги. В эту минуту понять
меня мог только художник. Но я забыл кто рядом со мной.
– Подождите- – сказала Зинаида Васильевна. – Сейчас при
несу. Карандаш или уголь? Картон у меня на втором этаже. Но
фиксатора- кажется- нет.
И она исчезла- едва услыхав: «Карандаш». И больше не по
являлась… Исчезла словно не приходила. Предоставила меня
самому себе и тому бесу внутри- что не мог успокоиться.
Женщины не любят- если им предпочитаешь работу. И мстят
чересчур рассудительным. С незапамятных времён- тех ещё –
отвергнутой Федры- Софонисбы или библейской жены Потифа
ра- которая воспылала к Иосифу. Женская месть не исключа
лась и для меня. И тут сам Господь не помог бы.
Возможно- с другой женщиной так бы и было. А Зинаида
Васильевна ограничилась шуточками. В удовольствии посме
яться себе не отказывала. Острила позднее- что Офелия-ним
фа из неё никакая- уж лучше быть Саломеей- по крайней мере-
ни воды- ни волн- ни течения- знай себе услаждать танцами
Ирода да голову Иоанна Крестителя испрашивать за старания.
По тем временам шуточка не из приятных. Участь Крестителя
подстерегала любого- головы летели как кочерыжки. Хотя в ту
пору я не придавал значения библейским иносказаниям- но
в Ноя поверил. Ну- а как не поверить? Ведь это он призвал меня
к делу. А жаль иногда… И беспечности мимолётной- которой
праведность ни к чему- всё равно что оковы- и страсти- которая
не сбылась- краем коснулась и сгинула- и тайны- что осталась
за ней. Не она стала моею любовью- но она могла бы стать ею.
Я так и не понял- что это – случайность или судьба? Поче
му игра изогнутых линий оказалась столь драматичной? Видно-
не зря вода – метафора времени. Приливы- отливы- фазы Луны-
река забвения Лета. Древние знали- что вода сильнее огня. Да
и нашему Буревестнику предчувствий было не занимать. «Не
на что улыбнуться»- – он сказал неспроста. Скорее себе- чем
строителям города Солнца…
Но почему знак был именно мне? Чем приглянулся библей
скому праведнику работяга- рубающий камень- далеко не от
шельник- смиряющий плоть- напротив – весь из страстей и же
ланий и даже слишком жаждущий ласки?
Согласно легенде Саломея окончила жизнь в изгнании- уто
нув в море. Сомкнувшиеся льдины отрезали ей голову. С той же-
кого скульптор назвал Зиночкой- ничего такого не случилось.
™— —
Посвящается Константину Валерьевичу Сидорову
и только ему
История- которую хочу рассказать- известна по литератур
ному шедевру- который не заподозришь в лукавстве. Однако
правдивость тут особого свойства – художественная- значит
безгрешная по отношению к изначальному факту. А факт этот
содержится в воспоминаниях человека- столь же великого- как
и пока не названный автор литературного шедевра.
Это случилось в Риге в 2946 г. Одного парикмахера угора
здило отхватить себе часть носа: то ли точил на ремне свою
бритву и вроде ветряной мельницы размахался- то ли разъела
болезнь- какая-нибудь золотуха- а может- что и похуже. Во что
превратилась жизнь парикмахера- можно представить. Не про
сто нос- он само лицо потерял в широком и представительном
смысле этого слова. Жена бросила- клиенты сбежали- друзья
поспешили подальше. Врачи- к которым он обращался- скоро
убедились- что цирюльник – жертва собственной неосторожно
сти- а вовсе не сумасшедший- и надоумили обратиться к при
езжему коллеге- кто в отличие от них мог бы помочь. Преду
предили: коллега молод- но успел поднатореть в ассистентах
у заграничных медицинских светил и в свои двадцать пять лет
уже заслужил славу чудесного доктора. Одна незадача: доктор
сам заболел и- пребывая на госпитальной койке- нуждается
в некотором деликатном уходе. Цирюльник живо смекнул- что
случай идёт ему навстречу и взялся прислуживать. А когда док
тор более-менее пришёл в себя и мог держать скальпель- то
сам предложил ему операцию.
Взяв кожу со лба- он как-то так устроил- что сообразил ему
новый нос. Все пришитое замотал и отпустил с миром. А через ка
кое-то время- видя- что нос прижился и сидел молодцом и даже со
вался куда не следует- доктор признался- что это была его первая
самостоятельная пластическая операция. Вспоминая этого паци
ента на склоне лет- доктор сказал- что это был лучший нос из всех
сделанных им- чтобы «вернуть отверженных в лоно жизни».
Впоследствии наш доктор помог многим людям: и Чайков
скому- Гарибальди- Менделееву- Бисмарку- и простым солда
там- и великим князьям. Нетрудно догадаться- что речь о хирур
ге Николае Ивановиче Пирогове.
Никто ни на чём не настаивает- но аналогия напрашивается
сама собой: всякий начитанный человек вспомнит повесть Н. Го
голя «Нос». Заметим в скобках- она была напечатана Пушкиным
в «Современнике» в 2947 г. Соединив тему носа с именем Пиро
гова- вернёмся к дате события – 2946 г. Законный вопрос: а как
он очутился в Риге- к которой поначалу не имел ни малейшего
отношения?
Наш герой возвращался из Германии после курса лекций
и занятий оперативной хирургией в клинике Иоганна Диффен
баха- кто утверждал: «Человек без носа вызывает ужас и отвра
щение. Люди склонны воспринимать деформацию его лица как
божью кару за его грехи». В этом высказывании нет никакого
преувеличения. Ведь что такое в глазах общества человек без
носа – это прежде всего сифилитик- то есть- по мнению многих-
падший- наделенный безносой личиной смерти.
Следуя в прусском почтовом дилижансе из Берлина в Кениг
сберг- Пирогов думал направиться далее в Петербург. Но по до
роге заразился сыпным тифом. Это и вынудило его застрять
в Риге. Он пролежал в госпитале два месяца- а когда вышел-
едва держался на ногах. Продолжить дорогу не мог. Тогда-то
и занялся беднягой парикмахером. Да и не им одним. Сделал
много других операций- прочёл множество лекций.
Обо всём этом Пирогов пишет в «Дневнике старого врача»-
издание которого в один прекрасный день попало мне на глаза
и- естественно- не без удовольствия было прочитано.
Рижский эпизод особенно заинтересовал меня- я рассказа
ла его знакомому доктору К. В. На Востоке такого человека- как
он- называют духовным Мастером- у нас же записывают в па
рапсихологи- хотя область его профессиональных интересов
намного шире.
К. В. выслушал меня- в своём духе заметил:
– Хотите сказать- что душевные свойства разных людей на
ходят друг друга вне мира физических измерений.
– Может- и так. – Вне времени- вне разума души узнают друг
друга по какому-то магнетическому притяжению?
– Это разум вы относите к миру физических измерений?
А какой единицей меряете? Эгоизмом? Тщеславием?
К. В. строго посмотрел на меня и бросил полушутливый тон:
– Заметьте- органы нашего тела- кстати- и мозг- не очень-то
считаются с умом- будь он хоть семи пядей во лбу. Они свои
тайны держат в секрете. О какой-нибудь медицинской драме
в своей крови или том же мозге человек узнаёт в последнюю
очередь- когда ситуация становится критической. Тут ум начи
нает суетиться- объединяется с эмоциями- систематизирует- со
поставляет и только осложняет дело. Короче- ум не стал своим
господином.
– Я мыслю- следовательно- заблуждаюсь?
– Есть вещи посильнее ума.
– Уж не кирпич ли- падающий с крыши соседнего дома?
– На уровне высказывания многое превращается в лубок.
– А я говорю о шедевре. Представьте- два гения- почти од
ногодки- Гоголь старше Пирогова на полтора года- по существу-
занимаются одним и тем же: Гоголь – хирургией души- Пирогов –
хирургией тела. Оба сотрудничают в контексте единого целого…
На самой рискованной высоте. Ещё жив Пушкин. Объяснять по
весть Гоголя литературным влиянием смешно. Она постижима
через комплексное понимание. То- что о ней написано- – ли
тература- а сама повесть – природней природы- как была- так
и осталась загадкой- хотя вызвала к жизни целую носологию. И
все авторы этой славной науки – «носологии»– сходятся на од
ном- что образ Носа заимствован из журналов. Андрей Белый
в своей гениальной книге «Мастерство Гоголя» так и пишет:
«шутка с задворков журналов эпохи Гоголя».
Авторитет Белого освобождает нас от цитирования других
замечательных литераторов вроде Виноградова- Василия Роза
нова- Набокова- Дмитрия Чижевского и остальных- кому вообще
не важно- откуда взялся нос- а важно- как при помощи пустяков
можно описать громаду человеческого ничтожества. О самом
же «физиологическом ужасе безносицы» пишет только Белый-
понимая- что он занимает Гоголя не меньше- чем фиктивность
пустой человеческой жизни. Наверно- напечатанные в журналах
анекдоты и каламбуры о приращении искусственных носов бли
же литераторам- чем какая-то пошлая текучая правда жизни-
увернувшаяся от литературы. А она такова- что Пирогов в свои
двадцать пять лет наделал шуму лекциями по хирургии в покой
ницкой Обуховской больницы Петербурга. Лекции сопровожда
лись препарированием мёртвых тел с показом и разъяснением
причин всяческих патологий. Но сначала Пирогов ошеломил
ученую публику в Академии наук. Здесь- только вернувшись
из заграницы- он дал пробную лекцию «О пластических опера
циях вообще и ринопластике в особенности». Кто-то из профес
соров сказал- что его лекции пользовались такой же бешеной
популярностью- как в свое время концерты итальянской певицы
Анжелики Каталани.
Для своего первого выступления в академическом зале Ни
колай Иванович принес наглядное пособие в виде старой бол
ванки из папье-маше. Нос- естественно- с болванки он срезал- а
лоб обтянул лоскутом резины от драной галоши. Из неё выкро
ил нос и пришил его так ловко- словно всю жизнь этим занимал
ся. Ринопластику он демонстрировал по индийскому способу-
восстановленному немецким хирургом Иоганном Диффенба
хом – авторитетом в области хирургии лица- у которого Пирогов
стажировался в Берлине- но которого скоро оставил ради гет
тингенского профессора Конрада Лангенбека- так как берлинец
игнорировал анатомию. Первая лекция Пирогова состоялась
9 декабря 2946 г. Последняя – спустя шесть недель. Всё это
время- пока дожидался утверждения в должности профессора
Дерптского университета- Пирогов не прерывал своего просве
тительского подвижничества. Не исключено- что и двадцати
шестилетний Гоголь с его влечением к загробным мирам при
сутствовал на одной из лекций в Обуховской больнице. А если
не присутствовал- то слышал от знакомых. Если же не слышал-
то уловил атмосферу времени своим гениальным чутьем.
Невозможно не заметить связь между тем- что делал Пиро
гов в анатомическом театре- и тем- что делал Гоголь в прозе.
Анатомическая хирургия Пирогова стала у Гоголя психологиче
ской хирургией сатиры. По выражению Мережковского- Гоголь
превратил свой смех в «жестокое орудие жестокого знания».
Вспомним- что доктор- к которому обратился безносый гоголев
ский персонаж – майор Ковалёв- обладал густыми бакенбардами
и магнетическим голосом- из корысти не лечил и называл свой
труд искусством. Пусть косвенное- но всё это имеет отношение
к Пирогову. Но есть в тексте Гоголя одна особенная деталь- кото
рая прямо указывает на Пирогова- а именно когда квартальный
приносит майору Ковалёву завёрнутый в бумажку нос и подаёт со
словами: «Странным случаем: его перехватили почти на дороге.
Он уже садился в дилижанс и хотел уехать в Ригу… И странно то-
что я сам принял его сначала за господина. Но- к счастию- были
со мной очки- и я тот же час увидел- что это был нос… Моя тёща-
то есть мать жены моей- тоже ничего не видит».
В своем «Дневнике» Пирогов пишет- сколько препятствий
пришлось преодолеть- прежде чем утвердить хирургическую
анатомию в качестве научной дисциплины. По мнению мини
стра просвещения- профессор анатомии должен был находить
в строении тела лишь премудрость творца- создавшего человека
по своему образу и подобию. Иной подход считался утверждени
ем грубого материализма и неверия. И добавляет: «…В стране-
где господствует «видимость»- я искал «сути». Пока форма и «ви
димость» будут иметь преимущество в святых местах искания
истины- до тех пор нам нельзя ожидать ничего доброго».
Одна фраза из воспоминаний нашего гения хирургии пере
носит тему носа в другую плоскость. Это место- где он пишет
о геттингенском профессоре Конраде Лангенбеке. Пирогов го
ворит о чистоте хирургических приемов- которой его учил ста
рик- а главное – о его умении слышать цельную и завершен
ную мелодию операции. Так и пишет: «учил умению слышать
мелодию операции»- – и своим признанием просто оторопь
наводит. Во всяком случае- на меня. Ведь это откровение че
ловека- который всю жизнь резал- кромсал- не вылезал из ана
томического театра. Да только за девять месяцев кавказской
кампании Пирогов сделал свыше семисот операций. И вдруг
«мелодия»!.. Удивляет то- что о мелодии говорит не композитор-
а хирург- применяя это понятие к такому далекому от музыки
делу- как операция. Её удачу- спасение человека он связывает
с акустической функцией тела- под которую настраивает себя
и ставит руку. Жизнь тела- сложные оттенки души- её драматизм
находят выражение в звуке- соединённом с миром природных
сущностей- не зависимом от усилий человека- то есть тем- что
знали и ценили древние греки- что воплотили в образах сирен
и Орфея- что теперь можно назвать тайным знанием. И речь
не только о биении сердца- токе крови- ритме- пульсации- пау
зах- а о чём-то таком- что необъяснимо словами. Это признание
как бы выдаёт код- доступный лишь посвящённым вне мира фи
Кстати- слова хирурга близки к тому- что позднее скажет
композитор Арнольд Шенберг- автор атональных творений:
в человеческом взгляде я слышу музыку. И не он один скажет
подобное. За несколько лет до него французский неокласси
цист Альбер Руссель выразится в том духе- что композитору- как
и хирургу- необходимо иметь точный инструментарий гармонии.
Что это: безусловное- близкое вдохновению состояние – своего
рода формула- когда в человеке говорит поэт? Или связь с веч
ностным началом по ту сторону мысли? А может- что-то род
ственное природе экстремальных явлений? Фраза о мелодии
наводит на мысль о сверхзвуковых посланиях- например. Вспо
минается история французских опытов 2993 г.- эксперименталь
но доказывающих- что две испускаемые квантовые частицы
каким-то образом сохраняют связь даже- когда удаляются друг
от друга на огромное расстояние. Едва оказывали воздействие
на одну частицу- как другая мгновенно меняла своё поведение.
А как узнают друг друга кукушки? Известно- что они подкидыва
ют яйца в чужие гнёзда. Но не все знают- что со своими деть
ми они воссоединяются в южных краях- где перебывают время
холодной зимы. Речь о таинственной связи- казалось бы- бес
спорно явных вещей. Ученые предполагают- что подобная связь
осуществляется через порталы более тонких измерений. Пока
что это реальность за рамками физического мира. Она лишь
предлагает нам доказательства своей тайны. Но факт остаётся
фактом. Фразу о мелодии высказал хирург- пришивший парик
махеру нос. Гоголь воплотил сюжет- принятый за анекдот- сумел
его услышать и взять. Пушкин напечатал повесть в «Современ
нике»- в то время как другой журнал – «Московский наблю
датель» – счёл её «пошлой и грязной». А много лет спустя
Шостакович обратил её в музыку и заключил в нотные знаки.
Случайность? Вряд ли. Случайность обходит людей- связанных
друг с другом мгновением вечности. Возможно- это и есть ме
лодия- но доступная лишь слуху души?.. Какой же должна быть
душа- чтобы вибрировать на высочайших частотах? Уверена-
вне слова «человеческой» ответ бессмыслен. Вне возвышен
ного светлого чувства он так же не убедителен. Не случайно
в качестве дисциплины людям предложена Библия. Однако со
блюдай человечество заповеди- у него была бы другая история-
и «Любите себя!» в опрощённом смысле не было бы подхва
чено на уровне национальной идеи и встречено с нежностью-
опошленной всеобщей симпатией. А скажи- что это перекличка
с теорией «разумного эгоизма» Чернышевского- то и не знаю-
что со мной сделают. К счастью- одного человеческого признания
мало. А божественное не узнает себя в этом призыве. Стихией
искусства это давно пережито. Практикой тишины – проверено.
Думается- эта мысль особенно неприятна современному чело
веку. И не только оттого- что жизнь больше слов- а вселенское
разногласие тянет в противоположные стороны. Современного
человека одолела публичность. Он так озабочен собой- так раз
дираем тщеславием- что правда сама чурается его- толкая слово
заповедное в плен слова звучащего- готового воплотиться без
всякого смысла или по «лёгкости мысли необыкновенной». Это
тем удивительнее- что о взаимоотношениях Бога и слова поми
нается каждый день: через Библию благословляется слово на
писанное- а через народную мудрость предостерегается о слове
сказанном и несказанном. В этом смысле вряд ли прав лауреат
разных литературных премий Салман Рушди- утверждая- что
книга не способна оскорбить чьи-то чувства. Он советует: если
книга не нравится- захлопните её- и она потеряет возможность
вас оскорбить. Мысль неглубокая. В ней находит себя неверие
в силу запечатлённой идеи- в том числе агрессивной- которой
достаточно- чтобы привести душу в движение- а мысль в опреде
лённое состояние. А что делать с ядом- который уже принят? В
обществе тотального риска- где гуманистическое начало отчуж
дается в аутсайдеры под флагом «Любите себя»- культура оскор
бленности складывается сама по себе как нечто- готовое запол
нить пустоту. А неизъяснимое- невидимое- беззвучное меж тем
окружает нас и ждёт своего открытия. Как и понятное- видимое-
звучащее- оно имеет свою структуру- которая также реализует
ся через вибрацию. Вот и мечтаешь услышать музыку тишины-
о которой говорит Пирогов и которую ловит во взгляде мастер
атональных творений Шенберг. Несмотря на то- что бог хирургии
говорит о медицине- а мастер атональных творений – о музыке-
оба- вероятно- имеют в виду одно и то же. То- что знал Одиссей-
благополучно миновавший остров сирен- этих прелюбодеек глу
бинного тёмного знания. То- что слышали вакханки- растерзав
шие Орфея. То- что гении заключают в художественную форму
иносказания- давая своим откровениям новую жизнь.
P.S. Ученик Шенберга Джон Кейдж во время своих акустиче
ских опытов в звуконепроницаемой лаборатории (2963 г.) сде
лал открытие: «Я услышал- что тишина – не отсутствие звука-
а действие моей нервной системы и циркуляция крови». Это
привело его к созданию самого спорного произведения ХХ в.:
«5.44»- где музыка воплощается тишиной.
†  \f   
И затем слушал ветер в унылом мире и тосковал о ней.
А. Платонов
ƒ\n\n \n
Он был щупленький- небольшого роста- с пугающим выра
жением глаз. Они замирали и округлялись до ужаса- подобая
гримасе какого-нибудь актёра в роли или того анонимного фо
тографического пациента- который к вашим услугам в любой
книге по психиатрии. Об этой своей особенности Герцик дол
го не знал- но однажды словоохотливая хохлушка – из тех- про
кого говорят: «Шо я маю- то я везу»- – ляпнула ему об этом.
Герцик не удивился: как некоторые связывают седину с пере
житыми несчастьями- так и он нашёл объяснение: гетто- куда
на руках матери угодил из местечка Изюм.
От матери он знал- что там были каменоломни- их оцепляла
колючая проволока- там расстреливали... Дальше он не хотел
думать- но мысли не отпускали- и ничего поделать с этим было
нельзя.
Людей расстреливали по рвам- потом засыпали- а после
земля дышала неделю- схоронив всех подряд: и мёртвых- и жи
вых. Бывало- на «акцию» приходили местные- принаряженные-
как на праздник. С тех пор глаза Герцика как бы знали своё –
стремились вон из орбит. Можно представить- какой счёт это
му миру носил он в душе- и как никому до этого не было дела.
Мир едва помнил себя- а уж чужие обиды- страданья... «Скажи
спасибо- что уцелел! – говорили ему. – Все под Богом ходим. И
которые убивают- и которые этим воздухом дышат». Но «спаси
бо» Герцик мог сказать только своей матери – ей удалось бе
жать из гетто- – а вовсе не миру- который мало чем изменился.
«Ужас- кошмар- конец света»- – вот что Герцик о нём понимал.
В благодарность он жил для матери- никого не любил и любить
не собирался. Мать соединяла его с прошлым- единственной
верной реальностью- где даже тени находили в нём покровите
ля. Прошлое делало его жизнь значительной- тогда как настоя
щее только и умело- что мучить. Он привязывался к матери тем
сильнее- чем невыносимей становилась жизнь. А счёт к миру
нарастал. Когда терпеть стало невмоготу- Герцик сказал: «Надо
что-то менять». Что имелось в виду- он знал- а дальше... Пускай
устроительная сила сама воздаст за страдания. Даровала же
ему мама второе рождение- так и теперь отыщется спаситель
ница и вызволит из трясины.
Но «спасительница» не спешила. Женщины вообще не удер
живались возле него- хотя за ним числилось столько досто
инств- что по нынешним временам просто клад: не пьёт- не ку
рит- не гоняется за юбками- не крадёт- не обманывает... Главное
же – предлагает законный брак. Но женщины – непонятно – по
являлись и пропадали без объяснений- мало сообразуясь с его
настроением и с тем- что «надо что-то менять». Они хотели дру
гого. Со своей стороны и Герцик не спешил с авансами: книжеч
ка стихов- букетик- коробка конфет – эти милые пустяки только
сбивали с толку: что значит букетик- когда человек предлагает
себя?! Да и не богач он- чтобы сорить деньгами. А тут ещё мама
сыпала соль на раны: «Это самое страшное наказание – одино
чество. Вернёшься домой- а тебя- деточка- никто не ждёт». – А-
кроме тебя- мне никто и не нужен- – отвечал он.
– Мама не вечная...
– Живут и до ста! – отрезал он.– Помнишь Зосю?.. Она
в пятьдесят восемь только первый раз родила...
Но мама твердила своё. И однажды... Он действительно на
шёл её... На кухне... И понял: нет больше главного человека.
Она была всегда как бессмертная – заботилась- опекала- леле
яла – и вдруг с отчужденным лицом... Как будто свои же слова-
что «не вечная»- воплотила и устранилась без всякого снисхо
жденья. Бросила на произвол судьбы- как бросают детей в реку-
чтобы выучить плавать. И он не знал- как теперь жить- что де
лать- куда идти. «Может быть- её отец позвал»- – подумал он-
и новый приступ сиротства сковал его по рукам и ногам. Он гло
тал воздух- словно впрямь брошенный в воду- спазмы душили-
и ничего в голове другого- а только то- что с ним- а не с нею- слу
чилось самое страшное. Одно утешало- если кто-нибудь гово
рил: «Им теперь лучше- чем нам». «Конечно- они там вдвоем»- –
отзывался Герцик и опять забывал всё на свете- хватался за
сердце- считал себе пульс- искал по карманам лекарство- даже
что-то обидное для памяти ушедшей являл посторонним- хотя
правда его: «какой стресс- какая нагрузка на нервы». Однако
ничей язык не поворачивался одёрнуть- советовали обратиться
к врачам- называли специалистов- и он покорно делал как го
ворили- и заботы о собственном здоровье- казалось- поглотили
его. Но по вечерам накатывала тоска- та самая- зелёная- хоть
караул кричи- он кидался куда глаза глядят – к родственникам-
знакомым- сидел- молчал- считал себе пульс- а рюмка водки –
это лекарство на все случаи жизни – стояла нетронутая- потому
что Герцик боялся за сердце.
Так продолжалось достаточно долго. Потом родственница-
из тех- что седьмая вода на киселе- взялась за него- закрыла хо
лостую квартирку и- списавшись заранее- отправила к тётушке-
единственной близкой родне. Квартирка его – ничего особен
ного- но на общем безрыбье... Словом- родственница- которая
выдала замуж дочь- нуждалась в пристанище- чтобы освобо
дить от себя молодых. Это отчасти и послужило причиной её
энергичных забот.
ƒ\n\n \b\n
Столичная тётушка тоже жила без присмотра. Болезни
и коммунальное общежитие одолевали её. Она любила свою
заставленную комнатёнку давним ревнивым чувством старой
москвички и ради «дорогого племянника» жертвовать ничем
не собиралась. Племянник был помещён в коридоре на раскла
душке- где и проводил ночь- как безгаремный евнух. На большее
он и не посягал. Тётка- склонная впадать в повелительный тон-
тиранила его как могла. Если бы не работа- Герцик сошёл бы
с ума. Но и работа не грела. Зубной врач- он зацепился в рай
онной поликлинике- где надумали поставить дело на манер
американского. Но охотников раскошелиться оказалось мало:
до изысков ли обычному пациенту? И Герцика бросали напра
во-налево и куда ни придётся. У себя в провинции он привык
говорить: «Свою лепту в отечественную стоматологию я уже
внёс»- а здесь?.. «Ужас- кошмар- конец света»- – шептал он
в сторону- без расчёта на посторонние уши- и гримаса на его
лице задерживалась дольше- чем прежде.
Но кое-кто с намётанным глазом подивился такой беспред
метности жалоб и рассудил: «Даром мужик пропадает...» И осо
ба из отдалённого медицинского персонала приблизилась- что
бы утешить себя и его. «Пускай не вышел ростом- – рассуждала
особа- – не красавец- не обольститель- зато порядочность на
лицо- а также приличное жалованье- хорошая специальность
и никаких хвостов- то есть оставленных жён и детей». Конечно-
житейский опыт подсказывал: «Мужик что? До тридцати еще
годен- а после – сухой». «Сухой- да свой- – был ответ своего
же практического рассуждения. – Хоть полено- только бы дома:
есть словечком с кем перемолвиться».
Герцик поддавался- но не очень- и- снисходя к женскому
одиночеству- скорей уступал- чем млел от восторга. Перебивал
ся с хлеба на воду- имея скромные крохи и свой маленький инте
рес. Женская активность пугала- а ещё... он боялся служебных
историй. Да и персонал слишком уж младший.
К этому времени тётушка подгадала не без задней мыс
ли найти племяннику пару. Имелась в виду дочка одной прия
тельницы. Лучшего повода для знакомства и не придумать – за
яблоками к ней в сад.
Так Герцик познакомился с Наташей. Встретились они на во
кзале. С удивлением Герцик поглядывал на высокую складную
спутницу- примеряя к ней дежурные представления о замотан
ной дачнице. Разве что кеды и походная куртка – остальное рас
ходилось с его фантазией- озабоченной предстоящей дорогой-
так что и тяжёлая сумка в руках Наташи не стала предметом его
внимания; Наташа так и несла её до самого поезда.
В вагоне- забившись в угол от сквозняка- Герцик чувствовал
на щеке веянье её волос- краешком глаза он косил в её сторону
и- видя чеканный профиль- улавливал надёжность- исходящую
от Наташи: вот человек- которому можно вверить себя. Сама
мысль о поездке слилась с мечтой об однодневном доме отдыха
или санатории. Явилось тайное тайных: «С такой и в Гефсима
нию можно податься» (почему он выбрал именно это название-
Герцик и сам не знал- но в этом слове его мечте было уютней).
И сад- до которого они- наконец- добрались- показался райским.
На деревьях- земле- по дорожкам- в канавах – такой про
рвы яблок он не помнил со времён Украины. К яблоням кло
нило сливы; сомкнутые в глубине заросли облепихи давали
бесконечности рыжий цвет. Флоксы- астры уже казались лиш
ними- как и запах ели у входа. Всё это будоражило- ложилось
на душу забытым восторгом. Растревоженный- Герцик ничего
не хотел- а только смотреть и вдыхать: он устал- он желал от
дохнуть- не было ему дела ни до каких яблок. Он поставил шез
лонг на террасе – повыше и посуше- расположился и впервые
за много дней заснул. Странный сон приснился ему: покойная
мама тихо-мирно присела и всё не могла нахвалиться сыном –
добрый- преданный- золото- а не человек.
– Кому это ты говоришь? – спросил Герцик.
– Ну- как же... – мама кивнула: в дверях стояла Наташа. –
Я довольна- ты попал в хорошие руки.
– Нет- – сказала Наташа- – он не может любить.
– Как не может любить?! Почему?..
– У него на лице написано... Ему не дано. Самооколдован
ный слишком.
Герцик кинулся к зеркалу: это неправда! У него лицо при
личного человека. Но зеркало куда-то девалось. Вдруг Герцик
обнаружил его при себе- подумал: «Разве занятыми руками что-
то найдёшь?» – и разжал пальцы. Зеркало упало. Сухая листва
намелась на осколки.
– Мама- мама! – стал звать Герцик.
– Да это же сценка Страшного суда- – сказала Наташа и за
– Не пугайтесь: здесь она- с нами- – и открыла калитку в сад.
Деревья лучились в дымке; густея- она обращалась в туман.
Всё заволокло на глазах. Солнце пропало. Тоска охватила Гер
цика. Он проснулся.
Яблоки лежали на траве большими семейными кучами; сол
нце било в листву- всё казалось ярким и летним. Наташа сидела
за столом. Она молча ела- наблюдая за ним исподлобья. Это была
уже не та беззаботная спутница- которая подхватила его на вокза
ле. Но- подавленный сном- Герцик мало что замечал. Он глядел
и не знал- что сказать. И вдруг сами собой... В полном согласии
с выражением его глаз- тем самым- пугающим- – какие-то слова
о здоровье- о том- что врач советовал ему дышать... побольше
свежего воздуха... не замыкаться... обзавестись подругой...
Наташа слушала и не слушала- сидела напротив- но была
где-то далеко; «серьёзные намерения»- о которых Герцик завёл-
остались без внимания. Скоро она поднялась- и Герцик увидел
её в саду. Она сортировала яблоки: жёлтое- красное; ящик- кор
зина – Герцик не успевал следить- – а те- что для дома – по сум
кам: себе и гостю. Она работала- как настоящая крестьянка-
которая не видит света белого. Косынка сбилась у неё с голо
вы- Наташа сорвала её и вытерла лоб. И так много знакомого
почудилось Герцику в этом жесте- что он закрыл глаза- чтобы
припомнить- где уже видел похожее. И по своей тоске понял-
что так же делала его мама. Какие-то люди подходили к Наташе.
Она набирала яблоки в вёдра- корзины и опять бралась за своё.
В сторону Герцика не глядела.
– Жучка- отстань! – услышал он её голос- прежде чем заме
тил неистовое ликованье откуда-то возникшей собаки.
Поодаль от Жучкиных скачков и приветственных лап- со
блюдая дистанцию- стоял чёрный лохматый пес.
– Ну что- Фараончик- – сказала Наташа- – так и будешь при
мамке всю жизнь? Эх ты- вечный сын.
Для далеко идущих выводов и параллелей Наташа была
слишком замотана (похоже- она дорабатывалась до бездумья-
до состояния- когда в голове – ничего)- но мысли брали своё-
являясь откуда-то со стороны: «Об этике природы- о нерастор
жимых связях... – вспоминала Наташа. – Наверно- творя их-
Бог-Вседержитель не осознает себя... Для Него привлекатель
но сверхкосмическое- как для человека сверхчеловеческое...
А проблемой оставалось и остаётся обыкновенное человече
ское... Что за пределами своего запуганного маленького Я».
Герцик снова закрыл глаза- чтобы увидеть маму. «Милая-
дивная»- – звал он- чего при её жизни никогда не делал. Мама
же как будто передоверила его Наташе – этой странной- мол
чаливой- у которой на уме одни яблоки. Герцик так и не узнал-
как трудно их собирать- как отваливается голова- обращённая
вверх- и сжимается сердце от мысли- что не управится: короток
день. Он не догадывался- что и от этого можно сойти с ума- как
сходят с ума от одиночества. Голос земли- её власть – этих ве
щей он не знал. Само почвенное чувство ограничивалось для
него словом «свои». В глубине души он понимал- что и свои-
и чужие одинаково далеки от него- но за своими мерещилась
хоть какая-то правда- тогда как чужие в расчёт вовсе не прини
мались. Да и слаб был Герцик- чтобы заходить за фасад расхо
жего мнения- удобного всем: и тем- кто покрывает друг друга-
и тем- кто преувеличивает национальную солидарность. И по
тому обаяние слова «свои» не затемнил бы и призрак барона
де Ротшильда- предавшего соплеменников- когда за них взял
ся Гитлер. Не переубедили бы и обвинения самих сионистов
в адрес лидеров- отправивших собственных же собратьев в не
мецкие концлагеря. Герцику спокойнее было закрыть на правду
глаза- чем жить без всякой надежды.
Уже обозначился месяц. Наконец последний ящик Наташа
оттащила волоком на террасу и стала собираться. Месяц выс
ветился сильнее. Какие-нибудь полчаса оставались до выхода-
когда Герцик попросил чаю- такого же ароматного- с травкой-
как за обедом. Наташа сердито подала кипятильник- а за водой
послала к колодцу. Как-то подчёркнуто громыхнула железной
коробкой с заваркой. Конечно- Герцик не стал ничего затевать.
Они вышли при полной темноте. Российская экономия без
всякого понятия давала себя знать в погашенных фонарях. Ро
мантическому месяцу требовалось полнолуние- чтобы сильнее
светить. Но месяц барахтался себе на спинке рожками вверх
и горя не ведал. Герцик тащил свои яблоки- Наташа – свои. С
непривычки сбивался- попадая в придорожную глину. Цепные
псы рвались и визжали- почуяв чужих. Пахло остывающими ко
страми. Но вот впереди прорезался свет. Вид станции придал
духу. Худо-бедно достигли платформы с воскресным народом-
томившимся ожиданием. Несколько поездов пронеслось мимо.
Всё же подали местный состав- народ кинулся – и Наташу с Гер
циком буквально внесли внутрь вагона. Двери захлопнулись.
Поезд тронулся. Прижатый к своей спутнице- Герцик попробо
вал поблагодарить за чудесный день; округлая щека с лёгким
пушком была прямо перед его губами- какой-нибудь сантиметр-
несколько ударов сердца... Герцик гнал крамольные мысли- от
водил взгляд – и опять... Смущённый- он всё бормотал- не заме
чая её настроения и пыли на волосах- и царапин на шее- щеке.
И всё озирался- боясь проскочить свою остановку.
На первой же станции у метро он выбрался- помахал ру
кой с платформы. Наташа не ответила. Пьяный сосед- повалив
шись- заслонил окно. Наташа качнулась- но как стойкий оловян
ный солдатик вернулась в прежнее положение. «Рассеянная
какая- – подумал Герцик. – А поговорить серьёзно не удалось».
Что было после- Герцик так и не узнал. Почему его больше
не приглашали- тоже было неясно. Все- что осталось от чудного
дня- – жёлтая горка яблок.
А дальше было вот что.
ƒ\n\n \b\b
Сойдя с электрички- Наташа выбилась из толпы и в сто
ронке решила заранее приготовить билет на метро. И на тебе:
ни в сумке- ни в карманах- ни в тележке- ни в рюкзаке... Нет
кошелька! Тут она вспомнила- как- замороченная просьбой
о чае- кинула его и подала кипятильник. Она так явственно всё
представила- что- казалось- видела блестящие набивные цветы
на этой несчастной вещице. И даже место возле запасной керо
синовой лампы- где кошелёк остался. От досады... Наташа сама
не знала- как себя называть. Ключи – вот что её убивало. В ко
шельке были ключи. Стоило проделать весь этот путь- а ключи
оставить на даче. Мама в больнице- груз неподъёмный- руки-ноги
словно чугунные. А толпа валила мимо- ни знакомого- ни друга...
Наташа вспомнила- как днём раздавала яблоки- и дачный сосед-
видя её одну- предложил подвезти- но из-за гостя она отказалась.
Всё складывалось как нарочно против неё. Однако звать и про
сить не хотелось. Звенящая чистота одиночества – так называ
ла она минуты- похожие на эти- когда ни досады- ни злости- всё
куда-то девается... Остаётся лишь отстранение- как будто кто-то
невидимый следит и диктует: «Действуй сама». Тем временем
стрелки вокзальных часов подбирались к двенадцати. И вдруг
голос диктора: последний электропоезд! Наташа повернулась
и вдоль пустого состава – назад- в первый вагон. Стало сразу
легко- груз отпустил. И снова удача: в полутьме – пассажир. Воз
ле окна- освещённый снаружи- раскладывает на газете еду.
– Садись- дочка! – сказал он- сгребая газету- и хлопнул
по деревянной скамье. – Вдвоём-то повеселей.
Он был простоватого тёртого вида с живыми глазами ком
панейского мужичка. От снеди приятно пахло дымком- свежим
хлебом. Когда едок подносил ломоть ко рту- на руке его можно
было разглядеть надпись: «РАЯ»- родственную татуированному
сердцу с застрявшей стрелой.
– Туда ехал – разносчиков- как из мешка вытряхнули: кто
с газетами- кто с брошюрами- книжонками... Ни свет- ни заря –
двести вопросов для женщин! Ишь- каков молодец! Что раньше
шуры-муры звалось- нынче секс. А всё едино не для нашего че
ловека. Замучишься выполнять. По душе-то милее. И пособия
не надо. Лучше б губной помадой торговали... А то лепят горба
того- и вот ничего не купил девке.
Попутчик- верно- имел в виду дочь или внучку- однако ночью
догадки теряют правдоподобие. Наташа- отодвигаясь- подума
ла: не ходок ли по женской части? Мужичок и сам хватился- куда
его понесло- сказал не без лихости:
– А чего?.. Было- и мы на ходу подмётки рвали! Ох- рвали
и не чинили. Слава Богу- сорок шестой год со старухой живём
и ещё столько бы. У меня и на тот случай- – он показал пальцем
вверх- – свой расчёт. Буду являться- не дам позабыть. Пускай
знают: рыжий да рябой – самый дорогой. А к чему это я?
– Что утром – люди- а вечером – никого.
– Поди- ночь уже. Ясное дело- народу не густо. Праведность
режима требует- разбой – темноты- а всё прочее – забытья. За
думался- и уже одинок. Либо дальше думай- либо на стенку лезь
без людей. Монахи и те парой ходят.
И по-свойски поведал- что- не разгибая спины- пропахал всё
воскресенье на сына- даже поесть не успел. На том покончил
с прожитым днём и... воззрился на что-то совсем непонятное:
яблоки в сумках попутчицы! Как же так? В Тулу да со своим са
моваром?
– А всё от дурной головы... и ногам нет покоя- – откликну
лась Наташа- переняв стиль попутчика.
Поезд тронулся. Бесхлопотный час дороги располагал к раз
говору в полное удовольствие. Темень в вагоне отзывалась сы
рым холодком. Месяц взошёл- бледнея в свете мелькающих
станций- и стеной отлетали глухие прогоны мрака.
На станции вышли вместе. Чувством встречи обняло душу
в ответ на что-то зримое ей одной. Только семафоры горели
на путях. Наташа глянула на попутчика:
– Ну вот- ехали-ехали- а как звать не спросила. Может- встре
тимся: на распродаже саженцев или другого чего...
– Саженцы – дело хорошее- – был ответ. – Да только ты-
дочка- разве не чуешь- как картофельной ботвой пахнет?.. То-
то и оно... Путный хозяин картошку выкопал и в город повёз.
Вот и прикинь- какое время неподходящее... Самое воровское:
пойдёшь сапой- встретят лапой. Сезон кончился- фонари поту
шены- дачники съехали. Нынче жизнь человеческая ни во что-
только и слышно: там ограбили- тут убили... А зовут меня Павел
Кириллович. При этих словах он поднял сумки Наташи и- не до
жидаясь возражений- двинулся вперед:
– Старому солдату- дочка- дать лишний крюк спокойней- чем
маяться что да как...
На другой день это злоключение представилось Наташе
яснее: симпатия к случайному попутчику не помешала увидеть
в Герцике виноватого. В этом качестве он и остался бы среди
далёких знакомых- не напомни о себе телефонным звонком. На
таша собиралась в больницу к маме- о чём- сняв трубку- сухо
сказала ему. Правда совпала с уловкой- а это не лучшее- когда
разговор за глаза. Герцик мимо всех обстоятельств гнул своё.
Тяжёлые паузы делались пыткой. Наташа повторила: мама
в больнице- та- которая вырастила сад- яблоки... Но Герцик...
Своими «серьёзными намерениями» пришёлся так некстати-
что даже желанием насолить не добился бы большего. Каза
лось- и телефонный аппарат потерял терпение: разговор разъ
единился на полуслове. Герцик набрал номер снова. Ответа
не последовало. Он набрал в третий раз. Опять – ничего. Зна
чит- с ним не хотят говорить? Догадка сначала озадачила его- а
потом соединилась с усмешкой той призрачной Наташи- кото
рая отвергла его во сне- и он понял всё. Бесчувственной- злой
показалась ему Наташа. Он взял записную книжку и вымарал
её телефон.
Позднее тётушка пыталась выведать у Наташи- в чём дело.
Однако уклончивая собеседница свела разговор к яблокам: ро
зданы- а больше нет ничего.
– Розданы? – обиделась тётка. – Мы в состоянии и запла
тить. Да и яблочки... Чтоб я так жила... Скрыжапель – это ябло
ко! А подмосковные... То червивые- то с бочком. Разве что сразу
покушать.
Нескладный разговор- завершившись- обратил тётку к пле
мяннику- этой подручной- всегда досягаемой жертве- и здесь
она отыгралась. «Железные нервы- – бормотал Герцик- срыва
ясь на улицу. – Нет! Совсем не иметь нервов. Какие таблетки-
какое успокоительное? Цистернами пить...» Жизнь представля
лась конченой. «Мама- мама- – звал он. – Что ты наделала!»
ƒ\n\n ­\b\b\n
Из-за денежных затруднений соседки в квартире вечно кто-
то путался под ногами. Постояльцы с мешками не переводи
лись и- сбыв товар- налетали табором- заполоняли углы и щели.
Захватили и раскладушку Герцика в коридоре. «Только этого
не хватало! Неизвестно кто в сапожищах. Храпит без задних
ног»- – Герцик не будил- не толкал- а подкараулил безмятежное
пробуждение и что-то такое сказал. А после весь день дрожал
от нервов. В этом состоянии и подвернулся той самой из ме
дицинского персонала- то есть Зое Алексеевне- которая рада
была и полену.
Зоя Алексеевна сдавала ключи разговорчивому вахтёру
и в роли слушательницы задержалась- ожидая личного случая.
И вот он – Герцик- тоже с ключами.
– Прямо как апостол Пётр- – сказала Зоя Алексеевна- под
наторев возле грамотного вахтёра.
– В смысле? – не понял Герцик: брови его- надломившись-
усилили выражение ужаса в глазах.
– Апостол Пётр- уважаемый- – пояснил вахтёр- – из Нового
Завета- держатель ключей от рая. Потому как вас на пороге Ева
приметила- завидую вам. Скорбно- уважаемый- стеречь поме
щение в одиночестве.
– Так я же сдаю ключи- а не беру- – сказал Герцик. – Или
разницы нет? Или зубной кабинет теперь считается раем?
– Всё рай- уважаемый- что не занято бесами!
– В смысле? – опять не понял Герцик.
– В радении о вере- а не земном суесловии.
– Ну-у- философия... – пробормотал Герцик.– Путаница-
чтоб вы знали. По одной вере- так лучше дворником у себя-
чем преуспевать на чужбине- а по другой – и тут хорошо- и там
не плохо. Одни конца света ждут- уже день назначили- а дру
гие... Да что время терять! Путаница.
– Всё- уважаемый- слова... Слова человеческие – следствие
грехопадения. В Библии сказано: истинно верующий не печётся
о дольнем. А что правда- то правда: хорошо там- где нас нет.
– Ну- это еще вопрос- – буркнул Герцик и- подхваченный
Зоей Алексеевной- с досадой кивнул вахтёру.
После разговора раздражение стало сильнее: «Грамотные-
а жить невозможно». Он доказывал- жаловался- и в ответ Зоя
Алексеевна сочувственно кивала как законное доверенное
лицо. На душе сделалось легче- и Герцик подумал: а почему бы
по старой памяти действительно не зайти к ней на чаёк. Одного
воспоминания о раскладушке в коридоре было довольно- что
бы отбросить всякие колебания. Чаепитие к тому же обещало
и скорое горизонтальное положение его ноющему позвоночни
ку. Расслабиться- отдохнуть – о другом он не думал.
Но у себя дома Зоя Алексеевна превратилась в сплошную
настырность и приставания. Казалось- они поменялись ролями-
хозяйка наседала и наседала- а гость отступал- пока не обнару
жил одни расстроенные нервы и не отвернулся к стенке вконец
убитый. Его глаза увидели дыру на обоях и невольно зажму
рились. Часы- удостоверение- записная книжка были положены
рядом на столик – вот всё- что он предоставил со своей сторо
ны- да ещё враждебную спину. Обескураженная хозяйка взяла
со столика документ- а это было удостоверение бывшего узника
гетто (гарантия бесплатного проезда в транспорте)- и прочитала:
«Герцик Лев Михайлович...». «Как Герцик?» – чуть не застонала
она- с досадой толкнула безвольную спину: именно отвлечён
ным поленом лежал рядом с ней мужчина. И она разразилась:
– Я думала- герцог! Гер-цог! А тут?.. Цики-дрики какое-то.
Заикание- а не фамилия.
Толчок в спину как бы открыл двери в прошлое. Ожида
ние карательной акции заставило съёжиться. Противная дыра
на обоях опять полезла в глаза. «Ну- это кусок сумасшедшей»- –
подумал Герцик и быстро стал собираться.
– Вас не устраивает моя фамилия?.. – сказал он. – Что такое
«герц» надо знать. От «сердца» моя фамилия. И не надо прини
мать себя за графиню.
Дрожащими руками он взял портфель- но не успел сдернуть
в прихожей куртку- как вдогонку были запущены шлёпанцы- ну
и несколько заветных словечек в придачу – это само собой- чтоб
не отрывался от почвы- а то вроде как и не дома- не хватает
чего-то. А словечки эти… С ними понятней живётся; на забо
рах ли- на устах ли рассерженных женщин они возникают – все
с одинаковым постоянством.
ƒ\n\n \b\n
Новая осень оказалась особенной. Неожиданно тёплая по
сле холодного лета- она окончательно разделила людей на сво
их и чужих. Площадь- возле которой жил Герцик- всякое время
пестрела народом. Здесь сходились по привычке- как два года
назад – в дни заговора против бессильной власти. Державное
прошлое с вечным расползанием танков будоражило людские
умы- не слишком самостоятельные и в доброе время. Сама
площадь не изжила ещё призраков баррикад- каких-то- присной
памяти- народных дружин. Группы бузотёров и пустопорожних
голов толкались здесь просто от нечего делать. Бес вечной сму
ты и человеческого самоедства продолжал раздирать эту массу-
жаждущую нового лидера. Два года назад он не заставил себя
ждать и- явившись из номенклатурных рядов- призвал согра
ждан к неповиновению. Танк- с которого он толкнул пламенную
речь- так и лез в параллель осточертевшему броневику- чей аку
лоподобный корпус застрял в истории- как кость в горле.
Бескровная победа над заговорщиками внушила чувство
беззаботности и лёгкости дела- которым берётся новая жизнь.
Торжествам не знали конца. Был август- страда- поля ждали хо
зяйской руки- в садах деревья ломились от урожая- а в городе...
Складывалось впечатление- что горожанам ничто так не любо-
как слоняться- сбиваясь в толпу и являя глазам людское море-
послушное оголтелым ораторам и просто паяцам. Сам асфальт
стёрся до серого- пыльного цвета; тротуар и проезжая часть
от хождения сделались как одно. Пришла новая власть- и- как
водится- новая метла попробовала мести по-новому. Однако
согласия среди лукавых политиков трудно достичь и в лучшие
времена. Правительство походило на крыловский квартет. Цели
рисовались самые разные. Их пытались достичь словно в бреду.
А подданные... Подданные очутились в положении эмигрантов
на собственной земле. О Родине говорили: «В этой несчастной
стране...». Прежний флаг превратили в тряпку- а новый в силу
ещё не вошёл. Настал звёздный час человека с толстой мош
ной. Великую Россию опять качнуло неведомо куда. Началось
глумление- святотатство.
Однажды в сумерки (это было в конце сентября 2994 г.)
Герцик шёл домой- размышляя в своём духе о жизни- то есть
не думая ничего хорошего. Приближалась очередная печаль
ная годовщина. Его мама ушла из жизни глубокой осенью-
когда засыпающая земля была еще достаточно податли
вой- чтобы принять ту- которая трудилась на ней всю жизнь.
В преддверии горького дня Герцик был особенно подавлен:
ведь он не исполнил заветной мечты матери – не женился
и не мог порадовать её на том свете. Вечернее время вооб
ще обостряло в нём мрачность. Строки поэта: «Из всех жен
щин самая прекрасная – ночь»- знай Герцик их- не нашли бы
у него никакого отклика. И женщины- и ночь... Что от них тол
ку- одна бессонница. Он вспомнил Наташу. Годовалой давно
сти вечер. Яблоки- сад... Всё отмерло с какой-то частью его
души- зато неприязнь... Неприязнь была живой- ею питал он
своё одиночество.
Итак- он шёл домой. На подходе к площади его остановил
патруль и потребовал документы. Всегда имея при себе па
спорт- Герцик теперь- как нарочно- не мог ничего предъявить.
Он показывал на дом- на окна своей квартиры- объяснял про
тетю – напрасно; патруль препроводил его к машине- к таким же
беспаспортным- как и он- – всех живо доставили в отделение.
Там было битком; пока дошло до Герцика- настало утро.
– Вы понимаете- – говорил дежурный офицер- развлекая
себя- – бывшие товарищи- господа! Прочистите ноздри- повесь
те уши на гвоздь внимания. Пахнет жареным. Не кровопивец-
торгаш в гаврилке- а элита – всякие дяденьки-тётеньки- насквозь
демократы призывают добивать канделябрами. Прогрессивная
общественность- мать честная! Заграничным документиком
пора запасаться- а вы российским пренебрегаете.
– Не боись- Сергеич- – вторил помощник. – Мы их везде до
станем: бьют-то не по паспорту- а по морде.
Процедура выяснения личности представилась Герцику зло
вещей (таковой она и была). Он подумал- что однажды может
просто-напросто не вернуться домой- застрять в каком-нибудь че
ловеческом отстойнике и... пропасть без вести. «Никто и не хватит
ся- – думал он- когда его- наконец- отпустили. – Кто поручится- что
очередной идиот не привяжется снова?» Герцик подходил к месту-
где его вчера задержали. Патруль поменялся- «новые» и не гля
нули в его сторону- кто-то дружелюбно бросил: «Проходи- отец-
проходи!». Герцик остолбенел: как это «отец»? Он считал себя
молодым человеком. Вид колючей проволоки- на которую вдруг
наткнулся его взгляд- слился с видением гетто- затерявшимся в па
мяти. Всё мгновенно всплыло и сразу пропало.
– Проволока-то американская- отец- – сказал солдат. –
На валюту куплена.
Сомнений не было: солдат обращался именно к нему. Кое-
как Герцик добрёл домой; не раздеваясь- повалился на раскла
душку и укрылся с головой. Тетка ахала- донимала вопроса
ми. Герцик молчал. Наконец тетка отстала- шаркая поплелась
к себе. Сон- однако- не приходил. И понятно. Как иной рождает
ся вечным любовником- так он родился вечным сыном. В этом
состоянии он пребывал всю жизнь. В нём принял сиротство.
Козни судьбы- словно очертившей замкнутый круг- где Богом
данное одиночество: историческое- религиозное- национальное
(философы сказали бы ещё: экзистенциальное) – завершилось
полной неприкаянностью- эти козни судьбы ничего не изме
нили в составе его души. Он продолжал оставаться тем- кем
был всегда- привыкнув мучиться и страдать- а не разбираться
в себе. Вопреки здравому смыслу его тянуло к печали- он дер
жался её как единственного своего достояния- которое можно
клясть- но невозможно отнять. И печаль- словно чувствуя это-
тоже тянулась к нему.
Герцик ворочался с боку на бок- вспоминал лопоухого сол
дата-верзилу- его дурацкую ухмылку- фамильярное обращение-
твердил себе- что плохо выглядел после бессонной ночи- и ста
рался успокоить себя тем- что это ничего не значит: «отец»-
«мать» – так говорят невзирая на возраст. Всё напрасно. Он под
нялся и- пройдя на цыпочках коридор- заперся в ванной комна
те. Зеркало – вот единственное- чему можно верить.
Помятая- небритая физиономия глядела на него- а в ней –
усталость- разочарование- тревога. Герцик всматривался в от
ражение- привыкал. Свыкшись- прозрел давние стёршиеся чер
ты и снова увидел себя молодым.
– Лёва- ты будешь кушать? – спросила тётка из кухни. – Иди
послушай! Чтоб я так жила... По радио Пушкина гоняют в хвост
и гриву. «Не приведи Бог видеть русский бунт...» – четвёртый
босяк запрягает. Или у них хороший склероз. А я так думаю- что-
то случится.
Герцик открыл дверь и нос к носу столкнулся с Катериной
Ивановной- соседкой. Она развешивала мокрый от дождя плащ.
– Все дураки для других- – ворчала Катерина Ивановна- –
а себе так нигде не упустят. Плакали наши денежки. Этак всю
кассу незнамо на что. Сейчас Николаевну встретила. Морду
решетом не покроешь. Гляжу- опять пьяная. Правда- и в хоро
шие времена она тяжельше стакана ничего не поднимала. А на
какие шиши- говорю- развлекаешься- Николаевна? А вот ихний
комитет им деньги выдал- чтоб они нажрались да шины жгли
и камнями кидались. Вроде студента какого-то убили. А стёкол-
то- стёкол... Одних окон на миллиард перебили. Уходи- парень-
помяни мое слово. Русские знаешь как? – долго запрягают- да
скоро едут. Сама видала- как винтовки в главный подъезд за
носили. В войну хоть знали- за что помирать- а ныне?.. Шку
родёр на шкуродёре. За копейку удавятся. Сталин нужен- вот
что- у Виссарионыча не забалуешь.
Тётка- не выходящая из квартиры- высунулась на голос:
– А что- Катерина Ивановна- про гуманитарную помощь
– Как же- гуманитарная! Сейчас задаром и по морде никто
не даст.
– А в прошлом году как раз в это время... Лёва не даст соврать.
– В прошлом году и мы были моложе- – строго сказала Кате
рина Ивановна и- повернувшись к Герцику- тоном человека- зна
ющего цену своим словам- посоветовала: – Ноги в руки- парень-
не то поздно будет. Помяни моё слово.
Герцик не знал- что и думать; при странных обстоятельствах
люди отбирали и возвращали ему молодость: внизу- на площа
ди- как палачи на помосте- расхаживали охранники в длинных
плащах с капюшонами- а дома две старушки благословляли его
уносить скорей ноги.
Видавшие виды старушки не ошиблись. Новое утро встрети
ли танками. Спроваженный к сыну Катерины Ивановны на дру
гой конец города- Герцик мог следить за событиями по телеви
зору. Он видел- как расползлись по центру войска- как саданули
огнём по белому зданию с флагом.
Непостижимым образом происходящее на экране достигало
его. Герцик вздрагивал- пригибался. Вся эта пальба была ему
не по силам. Он просто знал- что это ужасно. «Русские убивают
русских»- – вещал комментатор- а хозяин квартиры взвивался
от каждого залпа: «Да пусть передушат друг друга! Самоедская
власть. А люди-то- люди... Пустота- которую можно наполнить
ничем. То одним мучаются- то другим вместо того- чтобы жить!»
Домашние телефоны в зоне обстрела были отключены. Не
известность отнимала последние силы. Герцик бледнел- зады
хался. Сердце стучало в горле. Он поднялся- вышел на воздух.
Умопомрачительная картина открылась ему. Как ни в чём
не бывало прогуливались граждане- занимались своими дела
ми. Ленивое безразличие лежало на всём: что там? где там?..
Пускай себе власть отношения выясняет. Ну- замочат сотню-
другую... Туда и дорога. Так было всегда: паны дерутся... «А где
же народ? – подумал Герцик. – Куда смотрит?» Но не было на
рода- только каждый сам по себе. Как говорили на родине Гер
цика: сам – пан- сам – ярмарок. «Валокордин- капли Вотчала-
нитросорбит...» – вспоминал он и- хватаясь за сердце- таращил
глаза.
К вечеру правительственный дом был повержен- из окон
полыхало- копотью и чадом несло по округе. Радио сообщало
о капитуляции. Воплями подстрекателей и силой оружия был
учинён разгром. Через день- вернувшись к себе в центр- Герцик
заметил- что к зелёной травке на солнышке странно влеклась
мошкара. Образ роящихся насекомых имел давний пролог –
в его младенчестве. Он понял: там кровь и поспешно принял
таблетку. Дом его был нетронут- пули лишь прошлись по фа
саду- отколов кое-где куски камня; кругом валялись обломки- а
ещё водосточные трубы- битое стекло- перепутанные провода.
В воздухе пахло несчастьем. Поговаривали- что рядом- на ста
дионе- не сосчитать убитых- ночью их увезли сжигать. Бойкая
публика фотографировалась на «историческом фоне». Непо
далёку- на развилке дорог- словно выросшая из земли- громо
здилась на железных опорах реклама «Свидание с Америкой».
Возле неё позировали любители символических кадров. С за
миранием сердца открыл Герцик дверь тёткиной квартиры. Ста
рухи кинулись к нему с причитаниями. И он почему-то заплакал.
ƒ\n\n „\t\b\n
И без того тоскливы вечера поздней осени- а уж теперь... В
обугленном правительственном здании Герцик видел знак сво
ей несудьбы. Пустыми окнами этот дом напоминал ему глазни
цы черепа; голубовато-мертвенное освещение лишь усиливало
впечатление. «Еще одна такая победа – и мы погибли»- – думал
Герцик чужими словами и не мог отвязаться от этой мысли. Он
слышал её в отделении.
А жизнь постепенно вошла в свою колею- старалась не вспо
минать- забыться. Только Герцик... Опять ударился по врачам:
гипнотизёры- психотерапевты- экстрасенсы – у кого только
не перебывал! Видя подобное состояние- в поликлинике пере
вели его на самую маленькую ставку – обслуживание пациентов
с редким видом дефектов. Если в день выпадало два-три чело
века- и то хорошо. Были смены и вовсе пустые.
Однажды Герцик сидел в прострации- уставясь без всякой
мысли в окно. Его вызвали к телефону- звонил профессор –
единственный из всех эскулапов- не взявший с Герцика за при
ём ни копейки. Как коллега коллегу профессор просил принять
одну даму.
– Ее фамилия Барс- – сказал профессор- – но она без когтей.
– Это ваша родственница? – поинтересовался Герцик- си
лясь вспомнить имя профессора; хоть убей- оно – «Валериан
Тариэлович» – всегда вылетало из головы.
Профессор пропустил вопрос мимо ушей и по какой-то
странной ассоциации- известной только ему- начал говорить
о книжке- которую недавно прочёл. Герцик ничего не понял кро
ме того- что книжка называется «Рабская душа России» и что
автор – болван- хотя и университетский профессор.
– Собственно толкование России этим американцем – то-
что жаждет ленивая человеческая природа- – настаивал про
фессор. – Такое случается даже в Стэнфорде. Ещё не коснул
ся темы- а уже кричит- что постиг- – вот вам синдром недомы
слия на фабрике мысли. Всякое самопожертвование для него
мазохизм. Если бы он знал Барс- то и её записал бы туда же.
И угодил бы пальцем в небо. Собственно- бездуховное или ду
ховное – одного поля ягоды- если душевности нет. То и другое–
от больной головы.
«Значит- своя или дама сердца- – решил Герцик. – Стал бы
он хлопотать за кого попало».
– Его мысль даже не любопытна- тем более не пытлива- –
продолжал профессор. – Просто удивительно- каких болтунов
поддерживает фонд Рокфеллера. Подобные называния сродни
нашим прежним слоганам- того же ряда дешёвка. Этому аме
риканцу заняться бы кайтингом и скользить по воде или льду.
Самое интересное- хомячок знает- что такое душа России- но
дело в том- что такая душа ему не нужна. Не по зубам. Даже
если бы я разделял его точку зрения- всё равно не согласился
бы с ним. И знаете почему? По той самой причине- по которой
Достоевский выбрал бы Христа- а не истину- окажись между
ними. Человечность вернее.
«А Пушкин сказал о тьме низких истин»- – мог бы добавить
Герцик- если бы соучаствовал в разговоре. Но- уважая «высокие
материи»- он старался держаться подальше.
«Похоже- ему важнее сказать- чем быть услышанным»- –
подумал Герцик. Чужая отзывчивость всегда подкупала его. Но
своя внутренняя беда пересиливала каждое новое впечатление.
Вернувшись в кабинет- Герцик осмотрел инструменты- по
просил у медсестры чистую салфетку и сделался само ожи
дание. Не прошло и четверти часа- как постучалась больная-
которой словно приспичило явиться именно в это время. Отвер
теться было никак нельзя. Герцик решил сбагрить её побыст
рее. Краем глаза он заметил крошечные туфельки пациентки –
миниатюрные ножки выставлялись- как в витрине. Однако было
не до того; под руками у него всё горело. Закончив- он схватил
регистраторскую карточку и прочёл: Барс Наталья Владимиров
на. Герцик кашлянул и поправил галстук. Ничего в пациентке
не подходило и близко к тому- что он ей заочно наметил: ни со
лидности- ни степенности- ни всего остального. Одни игрушеч
ные ножки чего стоили! И- конечно- лицо: нежно-розовое- оно
держалось на выражении. Черты были исполнены переменой
души- вызывая скорее интерес- чем восхищение. Наталья Вла
димировна была на голову выше Герцика- её серые большие
глаза глядели пристально. И- странное дело- ему казалось- что
он уже видел её. Но где?..
– Вы- случайно- не посещали поликлинику местечка Изюм? –
спросил он- и вечный ужас в его глазах слегка померк.
– Изюм! – откликнулась она. – Смешное название. А дейст
вительно... Я как-то проезжала такой городок. Где-то на Украи
не. Жаль- теперь это заграница.
– Городок не так чтобы примечательный- но зубы лечить там
всегда умели- – Герцик с почтением поклонился и на всякий слу
чай заметил: – Для орехов всё же лучше приобрести щипцы.
– А вдруг опять сломается? – спросила Наталья Владими
ровна. – Что тогда?
– В смысле? – не понял Герцик- но сразу сообразил: – Ах-
да! Конечно... Конечно... Я дам вам свой номер...
Тут он представил- как Наталья Владимировна звонит- к те
лефону подходит тётка или Катерина Ивановна... И быстро ска
– Лучше я сам позвоню. Или это не так желательно?
Внизу- в машине- Наталью Владимировну ждал Валериан
Тариэлович- расспросы были сейчас ни к чему. Однако дело
касалось внешности- а это не тот случай- которым пренебрега
ют. Потому номер телефона в карточке был передан в полное
распоряжение доктора. Прощаясь- она протянула руку- и Герцик
с удовлетворением ещё раз отметил- что на ней нет обручаль
ного кольца.
На следующий день он позвонил и сказал так- как будто
знал её всю жизнь:
– Вам же не восемнадцать лет. Вы хотите создать семью?
У меня серьёзные намерения. У вас зубы приличного человека.
Кругом один волчий оскал.
Привыкшая к цветам- сумасбродству и жестам- она спроси
– Что это? Любовь с первого взгляда? Романтическое увле
Герцик запнулся. Потом Наталья Владимировна услыхала:
– Это ненормально жить одному. Человек создан для пары.
Сойдёмся и заживём как люди.
При слове «сойдёмся» она закатила глаза.
– ...Солидные- серьезные отношения... Или вам нужен во
рюга и аферист?
Она молчала.
– Вам нужно- чтобы водили за нос- голову дурили- делали
за спиной гадости? Или вы сомневаетесь в моей порядочности?
Она не знала что и сказать- понимая любовный роман как
маленькое помешательство. Дрожать- преследовать- надрывать
ся- обставлять странные выходки безрассудством – вот чем жила
эта особа. Не далее как неделю назад в компании психопатичных
профессоров она встретила классического сердцееда – из тех-
кто близок к обмороку при виде своей женщины. Это кажется бре
дом- но такое бывает; она встретила- он пошёл за ней- забыв всё
на свете- и они целовались так- что у неё сломался зуб. Чувство
утраты – невыносимо! Наталья Владимировна свела к прокля
тому зубу всю накопившуюся горечь жизни. Она тоже сказала
профессору: «Вам же- Лерик- не восемнадцать лет!» Однако
на женском лице сумасброд признавал только любовное выра
жение. Ослеплённый- он и в упрёке нашёл обожание. Профессор
воскликнул: «Всего и живёшь- когда любишь!» Настроение Ната
льи Владимировны переменилось. Она слушала с доверием: Ва
лериан найдет врача- зуб будет как новенький. И действительно-
донжуан постарался и скоро отрекомендовал: «Врач настолько
надёжный- что я спокоен. Вашим другим зубам ничто не грозит».
«Как в воду глядел»- – подумала Наталья Владимировна-
слушая Герцика. Выражение ужаса в глазах дантиста виделось
ей как бы рядом.
– Или вам нужен супергерой? – добивался Герцик. – Я не
давно смотрел фильм с таким типом. Страшное дело. Что там
может нравиться? Секс?..
Наталья Владимировна была подавлена. Человек выказы
вал расположение. Она же... перебирала как бухгалтер: не чи
тала стихов- не дарила своих книг- не пела- не играла на ги
таре – словом- не завлекала. Не было и того- от чего просто
обезумел профессор. Разгорячённый- он сразу распустил руки-
Наталья Владимировна не успела опомниться- как почувствова
ла их у себя под кофточкой. «Бархат- а не кожа»- – прошептал
профессор и дальше понёс такое- что Наталья Владимировна-
может- и слышала прежде- но старалась не вспоминать. При
вычкой к вседозволенности- сомнительным тоном отдавало его
поклонение. Но всё же... Поклонение. Профессор буйствовал-
требовал свиданий; не в ладу с миром вещей он становился
невыносим: на что-то налетал- за что-то цеплялся- немудрено-
что и зуб сломался от его поцелуя. Но всё же... Профессор по
лыхал... Полыхал как соломенная крыша- облитая бензином.
Порочным шармом отзывалось его сумасшествие- и это тоже
нравилось Наталье Владимировне. А дантист? Сам голос- ко
торый звучал в телефонной трубке- не сулил ничего хорошего.
Вялый- бесцветный. При звуке этого голоса всё теряло значи
мость- выцветало. Всё обесценивалось. «Кто он? Как его назы
вать? – думала она. – Поклонник? Любовник? Приятель?..»
– Ненормально- понимаете? Ненормально жить в одиноче
стве! – настаивал Герцик.
А в голове Натальи Владимировны сквозило: «Без аматера
тяжко на Москве…»
– Не нормально- – долбил своё Герцик.
Но Наталья Владимировна и не притязала на «норму».
– Послушайте- я же не говорю вам о газетке знакомств- о ка
ком-нибудь объявленьице между мисс Бюст и мадам Задни
цей... Эх вы! Господин Патологическое Влечение К Норме.
В этой отповеди правды было больше- чем казалось на пер
вый взгляд. Наталья Владимировна просто не переваривала
норму. Норма для неё означала пошлость жизни; учитывая не
совершенство речи- и того хуже. Хотя куда уж хуже? Наталья
Владимировна сжимала кулачки- показывая- как беспросветно
то- что называется нормой. Её влекло к эксцентрике- тайне-
к тому- что из ряда вон. Оттого-то возле неё и вертелись одни
сумасброды. Самый давний неотвязный поклонник- ещё со
школьной скамьи- теперь настоящее наказание- падший ангел-
донимал её на день сто раз. За причудливую истеричность она
называла его Эдгар По. Это был человек- привыкший доводить
людей до белого каления. Лишь одна Наталья Владимировна
приучила себя работать- не откликаясь- под звонки телефона;
фраза «Я люблю тебя безумно» примиряла её с мучителем. В
этой фразе обольщало слово «безумно». Теми же устами пре
подносилось и другое- менее приятное- просто хулиганское –
всё в согласии с жизнью и- можно сказать- диалектикой. Бывало-
и Наталья Владимировна выходила из себя- начинала
беситься-
грозить. Но- остыв- опять отзывалась- зная: если не она- кто же
откликнется? И она считала: от неё не убудет.
На фоне Эдгара По появился «маменькин сынок» – внук
известного академика- с интеллектуальной заумью- в которой
мелькали проблески гениальности. Были и другие- третьи- чет
вёртые – словом- паноптикум престранных людей- в котором
она тешила своё пристрастие к необычному. Все желали вывер
нуть перед ней душу (такой случай – это ли не находка? Слов
но по Чехову: если хотите быть хорошим писателем- изучайте
психиатрию). Только такие – и никогда другие. Закономерность
была налицо- но в потоке жизни мало кто её замечал. Обыкно
венным знакомым- которым случалось заходить к Наталье Вла
димировне- казалось- что они на телефонной станции. Звонки
действовали на нервы- знакомые дёргались- глядели вопроша
юще. Наталья Владимировна либо не подавала вида- либо от
ключала телефон. Мама- которую Наталья Владимировна обо
жала- не выдержала и съехала к другой дочке- где хоть как-то
можно было дышать.
– Талантливая- – сказала мама- – а высоты не достигла.
– Разве сейчас поздно? – спросила Наталья Владимировна.
Вопрос так и повис в воздухе. Никто не знал на него ответа.
Будучи человеком от земли- но вовсе не от сохи- мама когда-то
ломала людские судьбы- как глазированные пряники. Теперь же
хотела покоя- словно и не она в свое время могла копну сена
на вилах поднять. В конце концов эксцентрический бред одоле
вал и Наталью Владимировну: интеллект- забитый авторитета
ми и культурой- – всё ни к селу ни к городу- постоянное дёрганье-
светская жизнь – всё делалось невыносимым- она замыкалась
в себе- по целым неделям никого не видела- не слышала. Фраза
профессора: «Только и живёшь- когда любишь» для неё звуча
ла по-иному: «Только и живёшь- когда пишешь».
Когда Наталья Владимировна столкнулась с Герциком- её
душевное состояние определялось следующим образом: она
любила одного- преследовал её другой- предложение ей сделал
третий- а согласие она дала четвертому. Но ничего не выпада
ло- кроме как оставаться одной- превращая одиночество в уе
динение. Итак- она пребывала в безвестности- занимаясь неяв
ленным миром и отличая его от суетности «мира сего»- который
наблюдала в поступках своего окружения. Она была бы очень
раздосадована- назови её кто-нибудь несчастной или возьмись
преподавать житейскую мудрость. А таких находилось доста
точно. Ведь в чужую душу лезут охотней- чем в собственный хо
лодильник. Обязательно где-нибудь в гостях возникал любитель
повалять дурака- для кого гостья без спутника – просто пода
рок- и вот уже к ней кого-то подталкивают- чем не пара?! И пара-
это полное отсутствие юмора- глядит и отнекивается- поясняя-
что он – однолюб и кому-то там верен. Наталья Владимировна
только губы кусала- да чаще- чем требуется- подливала вино
в свой бокал. Но иногда… Так осаживала…
Наверно- с точки зрения светского истэблишмента- она мо
гла бы жить по-другому. Завтрак в Италии- ужин во Франции и т.
д. и т. п.- но столь приятное времяпрепровождение не имело для
неё цены- потому что путь к нему был обычным. Желанное для
других уже само по себе означало вульгарность. Наталья Вла
димировна не возражала против Италии или Франции- но как-то
само получалось- что оказывалась она в других местах- напри
мер в дельте Волги- одна в лодке- кругом вода и тростник- в от
далении лебеди- а по соседству- в охотничьем домике на сва
ях – егеря- нагрянувшие бить бакланов. С егерями Наталья
Владимировна не могла поселиться- потому её устроили в лод
ке- натянули тент- а саму лодку укрепили на шестах в тростни
ке. И Наталья Владимировна качалась при входе в Каспийское
море под крики ночной птицы кваквы и кукованье кукушки. Луна
перемещалась вместе со своим отражением- лилии- водяные
орехи чилим гнало волной к бортам- Наталья Владимировна
слушала ночь- вспоминала стихи Лермонтова... и ещё рассказ
егерей о двух братьях-рыбаках- которых нашли мёртвыми: го
ворят- им что-то привиделось- и сердце не выдержало. Утром
с тента падали капли; мошка- комары- оводы облепляли- едва
высунешь нос- жара заставляла мечтать о тенистых деревьях-
и главный егерь отгонял лодку далеко-далеко- под плакучие
ивы – при ярком солнце с них сыпались капли- ивы действи
тельно плакали.
Однажды егерь застрелил по дороге белую цаплю. Птица
плюхнулась рядом с лодкой- из клюва сочилась кровь. Ни жива
ни мертва Наталья Владимировна спросила: зачем?
– Загадал- – сказал егерь. – Есть примета: если подстре
лишь белую цаплю- дама – твоя.
С этими словами он принялся выдирать брачное оперение
со спины птицы и- собрав в пучок- похожий на букет серебристо
го ковыля- преподнёс:
– Такая штука называется эгретка! Раньше стоила не мень
ше коровы. А совсем раньше такое носили лишь королевы. Я
читал… Инфанты и испанские королевы.
– Ну- вот и продайте- – сказала Наталья Владимировна- от
вернувшись- чтоб не смотреть на убитую птицу.
Выходка егеря положила конец их отношениям. Наталья
Владимировна перестала с ним разговаривать и- вернувшись-
попросила другого провожатого. Поменять поменяли- но- когда
она отказалась есть мясо цапли- её дружно осудили.
Школьный приятель- донжуан профессор- егерь- загубив
ший цаплю- – в эту компанию бедный Герцик не вписывался.
Наталья Владимировна чувствовала в нём сплошную тоску.
Телефонный разговор затягивался- раздражал.
– Ну- это же проще пареной репы! – не выдержала Наталья
Владимировна. – Надо влюбляться- переживать романы. Надо
стихи читать- трепетать!
И снова пауза. Она тянулась как сумасшествие. Когда стало
невмоготу- Наталья Владимировна обронила:
– Городок Изюм- может- и замечательный- но по мне так луч
ше бы там умели заговаривать зубы.
Название родного городка вернуло Герцику речь:
– Почему нет? Почему муж и жена должны иметь одну го
ловную боль? Вы понимаете- что происходит? Сегодня ставлю
пломбы- завтра удаляю- послезавтра опять пломбы... О чём вы
говорите! Какие стихи! Газету некогда в руки взять. Я вообще
ничего не читаю. Ужас...
Его голос дрожал как маленькое обвинение. Тень гетто сто
яла за ним. Тень гетто была неистребима- и Наталья Владими
ровна молчала. Здравый смысл подсказывал как-то одёрнуть-
но язык не поворачивался. И фраза: «Конечно- психика мужчин
тоньше и ранимее женской (сама по себе крамольная: а раз
ве не мужчины в порыве великодушия- или- может- из обыкно
венного тщеславия- чтоб самим не обидно было- придумали
пресловутую женскую «тонкость»?)- да- ранимей- я знаю... Но
распускаться... Надо же и о других подумать»- – звучала лишь
в её голове. Потому описание бесконечных болезней- анализов-
хождений по врачам не заставило себя ждать. Не раз и не два
поминала Наталья Владимировна проклятый зуб- подправ
ленный его рукою. Но что теперь?.. Повернуть вспять- указав
границу дозволенного? Наталья Владимировна не могла не от
метить странное стечение обстоятельств: зуб- сломанный в по
рыве страсти- стал причиной другой любви- – да нет- не любви-
скорее «зубной боли в сердце»- по выражению Генриха Гейне.
Слушая нового «воздыхателя»- Наталья Владимировна поми
нала и Гейне: «Да что он в глубоком обмороке надумал эту га
лиматью! А может- сердечная боль в зубе?». Потом проклинала
изобретателя телефона и желала ему перевернуться в гробу:
«чтобы мучить- придумал...» Изведённая разговором- хвата
лась за работу- из рук всё валилось- и Наталья Владимировна
готова была повеситься. Однажды- чтобы пресечь поток жалоб-
она сказала:
– Да это всё город- асфальт... Надо выехать на природу- сме
нить обстановку.
– За город? – переспросил он и вспомнил Наташу. – В смы
сле: на дачу? А что я там буду есть? Или вы забыли: я на диете.
Наталья Владимировна вздохнула и неожиданно почувст
вовала себя свободной. Она сказала себе: «Все!» Она сказала
себе: если погибающую нацию узнают по стоптанным каблукам-
то бесполого человека – по тому- с кем он устраивает свида
ния – с другой близкой душой или со своим желудком. А сказала
так потому- что несколькими часами раньше ей уже испортили
настроение. Да не кто-нибудь- а профессор- в общем-то добрый
малый. Вместо обаятельной любовной белиберды- которой
всегда развлекался сам и развлекал Наталью Владимировну-
она услыхала:
– Я готов продать душу дьяволу- лишь бы во мне признали
хоть один серьезный талант. Мужчине мало быть просто слав
– А что- талант донжуана вас не устраивает?
– Боюсь- я не отношусь к тому типу котов- которые во всём
остальном отдают предпочтение женщине. Да- я преклоняюсь
перед вами- готов упасть на колени- но лишь в том случае- если
на следующее утро вы станете на колени передо мной. Именно
перед моим даром- а не просто как хорошим парнем.
Но робкие окультуренные опыты Валериана (а он жаждал
лавров писателя) не производили на неё такого же впечатле
ния- как его сумасшедшие выходки. Наталья Владимировна
считала его работы баловством от нечего делать. Ей и в голо
ву не приходило серьёзно к ним относиться. Да и кто она- соб
ственно- чтобы добиваться её одобрения? Сама недотягивает
до настоящего уровня. На днях перечитала кое-что из прежнего
своего и с отстранённостью посторонней сравнила с тепереш
ним своим же и поняла- что не только не взяла новую высоту-
а утратила то- что было: дыхание- юмор… Но не это смущало
сейчас. Смущала лёгкость- с какой этот кот Лерик наделял себя
негативной властью- ставил условия. И кому? Ей- которая так
вымарывала свои рукописи- столько доискивалась до каких-то
там смыслов в каких-то там других сверхсмыслах- что- по её
выражению- впечатывала свою грудь в край стола. И эта чужая
лёгкость действовала на нервы- заставляла чувствовать себя
отторгнутой. Тотально. В жизни- в литературе. Она давно уже
не предлагала свои работы к публикации. Не добивалась. Не
состязалась. Не лезла в ряды.
– В нашем различии сходства больше- чем разницы- – жёст
ко сказала Наталья Владимировна профессору. – Обоим хочет
ся невозможного.
ƒ\n\n \tˆ\n
И опять причитания тётки зазвучали в ушах Герцика. Неза
метно они перешли в стоны. Вечное общежитие- раскладушка
в коридоре- настырные постояльцы- мешки. Куда деваться? Где
спрятаться? Не видеть- не слышать- прильнуть к родному чело
веку. Он жаждал спасения- взывал к маме- но она не являлась
даже во сне. И он звонил ей. Только Наталья Владимировна
умела выслушивать как никто.
– Что- если тётю устроить в больницу? Есть договорённость
с главным врачом. Доктор сказал- что это конец.
Наталья Владимировна молчала- хотя догадывалась- что
Герцик ждёт от неё решения- быть может: «Перебирайтесь
ко мне».
– Но я не в состоянии слышать её стоны! Сколько так мо
жет продолжаться? Она не поднимается уже третью неделю. А я
не оправился ещё от прежнего стресса. Надо же что-то делать!
Очередной разговор с Герциком застал Наталью Влади
мировну в хроническом состоянии неустроенной жизни. Про
фессор попал в больницу с жестокой депрессией; школьный
приятель «Люблю-безумно» еле жив после драки – в другую.
Наталья Владимировна буквально разрывалась между ними.
Тот- кого она любила- ведать не ведал о её чувствах- в доверше
ние всего четвертый – разбился! Наталья Владимировна была
близка к тому- чтобы самой начать драться и бросаться. Она
стояла возле окна. Перед ней были крыши и небо. На горизонт
громадами налезала «архитектура»- стёкла зданий наливались
закатом. «За что мне такая пытка? – думала она. – Какое-ни
будь слово поддержки- протянутая рука – и ты заложница. Сети
добра или зла... То и другое невыносимо. Можно говорить что
угодно- но Ницше прав: «Падающего толкни». Подноготная чу
жих чувств была как на ладони: умирающая тётушка ставилась
в один ряд с устройством личной жизни. И то- как пройдут её
последние дни- зависело от Натальи Владимировны. Малоду
шием отзывалась эта житейская ситуация. «Вот ведь история- –
думала Наталья Владимировна- – метаться- когда выбора нет. А
Судьбе нужно просто глянуть в глаза- протянуть к ней руки. Но-
может- я чего-то не понимаю. Наверно- они все правы- а дело
в том- что я терпеть не могу быть правой- и это вовсе не равно
душие». Тоска разбирала её- она чуть не плакала. А он говорил
о Гефсимании- о чудных краях- о том- что они уедут- наивно по
лагая- что можно убежать от себя.
Он был щупленький- маленького роста. Когда-то избежал
смерти в гетто. Однажды знакомая попрекнула его фамилией-
обыграв созвучие: «Герцик – герцог». Он посчитал себя оскорб
лённым. И- наверно- был прав. У него действительно было всё-
или почти всё- чтобы стать герцогом- но какая-то малость- воз
можно- игра судьбы- увела его на другую дорогу.
†
Колы разлучаються двое- за руки беруться воны.
Украинская народная песня
О нём- главном инженере Сабрине- говорили- что даже ле
том время сна – какие-нибудь сто восемьдесят-двести минут
темноты – ему отмеряет электрическая лампочка над входом
в подъезд: покидая управление последним- он включает её
на ночь- чтобы на рассвете самому погасить. Отдельные по
ступки этого человека называли сумасбродными выходками- а
я тем не менее доброжелательно настраивалась к нему- хотя
однажды согласилась: «Умная голова дураку досталась!»
Ко дню встречи с главным инженером у меня уже сформи
ровалась потребность сказать ему несколько трезвых фраз- что
когда-то было необходимо выкладываться ради производства-
а сейчас не двадцатые годы- не тридцатые- не военные соро
ковые- сейчас чётко разделено время труда и отдыха и незачем
выпрыгивать из штанов.
И вот он сидел передо мной- а язык не поворачивался го
ворить. Глядя в его лицо- истончившееся на сером воздухе-
пахнувшем горячим агломератом- было ясно- что он освоил
на фабрике все работы- какие возможны- и по необходимости
вкалывал в выходные. Ради собственного удовольствия? Вряд
ли. Что-то подсказывало- что ради удовольствия он мог наблю
дать- как разламывается калёный пласт агломерата- прежде
чем огненной лавиной свалиться в вагон- или взбегать по на
ружным скобам на самый верх фабричного здания- пренебрегая
безопасной внутренней лестницей. Возможно- стоя у смотрово
го окна- он представлял- что видит движение глубинных масс
в земном ядре- и это давало силы: он чувствовал свою сопри
родность духу огня.
Приготовленную ещё до встречи фразу я произнесла лишь
к концу разговора- когда в голосе главного инженера обнаружи
лась доверительная интонация.
– Мне сказали- что вы на фабрике с пяти утра до ночи- а
в остальное время вам можно позвонить домой- и вы придёте-
если не ночуете здесь- на диване.
– Иногда я так устаю- что не в силах добраться домой. Даже
перестал замечать- что засыпаю одетым. Может быть- потому
что мне некуда спешить.
– Есть книги- кино- компании…
– Я так устаю- что в мудрёной книге не соображу- а когда
просто отдыхаю- то перестаю себя уважать.
– Всегда так? Должна ведь и у вас быть остановка.
– Тогда я умру.
Чтобы не дать ему время на новые необязательные мысли-
я сказала первую чепуху- как врач- отвлекающий больного:
– Какая у вас замечательная картина! Интересно- как она
называется?
Понимающим взглядом Сабрин освободил меня от роли
успокоительницы. Тонкие пальцы его тронули карандаш.
– «Зимний вечер». Художник Дубовской. А я называю её
«Шинкарка». Хибара. Кругом снег. Ещё розовые облака. Лошади
дремлют у входа. Собаки не лают- значит- встречают знакомых.
Где так может быть? У шинка. Я смотрю на этот снег- и он успо
каивает меня.
Сабрин говорил по памяти- не поднимая к картине бледно
го продолговатого лица. Он словно сдавал экзамен по наблю
дательности и ждал одобрения- чтобы отнести его не к себе- а
к художнику. Картина понравилась мне хотя бы за то- что она
нужна была Сабрину- когда его беспокоила любая пылинка-
упавшая на электрический контакт. Эти розовые облака- воз
можно- не тронули бы меня- если бы не обнаруживали тоску
Сабрина по тишине и тому небывалому состоянию- когда он мог
бы отлучиться с фабрики и не сообщать диспетчеру- где его ра
зыскивать.
Легчайшие позлащённые облака напомнили Сабрину о про
исшествии того дня- когда он выбрал картину на складе и пове
сил у себя в кабинете при цехе. Он рассказал об этом происше
ствии- уже знакомом мне со слов других.
В конце смены из грохота (хвостовой части агломашины)-
куда со спекательных тележек падает раскалённый агломе
рат- вылетел колосник. Раздосадованный агломератчик доло
жил Сабрину и ждал обычного в таких случаях распоряжения:
остановить машину- залить водой. Ждать- пока металл остынет-
предстояло уже не раздосадованному агломератчику- а тому-
кто его сменит через несколько минут. И рабочий готовил себя
к ярости сменщика и к подкрепляющим её выражениям. Сабрин
же- выслушав- представил себе лицо начальника смены – сво
его коллеги- который- наверно- едет на фабрику- а может быть-
уже входит в её ворота и не догадывается- какой «подарок» ему
подсуропили. Сабрин не сказал рабочему ничего нового- но че
рез несколько минут после того- как остановили машину- распо
рядился прекратить охлаждение. Грохот был всё еще раскалён
и цветом походил на просвеченные рубины- когда Сабрин кинул
на его дно- выложенное колосниками- мокрую фуфайку- надел
две пары брезентовых рукавиц и через то самое круглое окно-
куда любил смотреть- думая о силах земного ядра- стал спу
скаться вниз- словно в колодец.
Сначала загорелись рукавицы- потом ботинки- и Сабрин
слишком поздно понял- что следовало привязаться канатом-
иначе пока он достигнет дна- на нём сгорит одежда.
Он крикнул вверх:
– Воды!
Сразу холодные струи ударили в Сабрина- упали наискосок
и жарким паром отошли от калёных стен. Сабрин почувствовал-
как начали скручиваться кончики ушей и пот- испаряясь- покры
вал тело солью. Сабрин стоял уже на дне- и оставалось только
не задохнуться- и не скатиться под уклон- и не удерживаться за
адские стенки- для того чтобы нагнуться и вправить колосник-
и сдать новой смене исправный работающий механизм. И Са
брин нагнулся и протянул к колоснику руку. Обнажилось запя
стье между рукавицей и спецовкой- и кожа на запястье наду
лась- как готовый лопнуть пузырь. У Сабрина были ещё силы
вправить колосник ногой- и он истратил их- вверяя своё спасе
ние людям- которые сгрудились над ним в безопасной высоте
цеха.
Они показались Сабрину похожими на студентов-медиков-
которые следят за операцией: он уже воспринимал всё с без
различием обречённого.
Слоистый жар шёл от огромных поверхностей металла. Густ
и мутен был воздух- опалявший его. Стены дрожали и багрове
ли. От их мощного остывания иссушалась соль на лице. И так
явственно Сабрин ощущал- как уплотняется пространство воз
ле него- как смыкаются края спасительного окна и жар выжига
ет внутренности- что ему захотелось броситься вниз и прекра
тить в теле изнурительную слабость. Он с трудом удерживал
падавшую голову и поднимал сухие глаза- чтобы согнать дур
ман и не никнуть к смертельной решетке. И едва он задевал
меркнущим взглядом неподвижные лица людей- как в сознании
восстанавливалась мысль- что от них зависит- будет ли он ещё
когда-нибудь любить и оставит ли о себе достойную память
вместо сокрушенья о том- что однажды бесполезно сгорел. И
когда в последнем отчаянье он готов был броситься на багро
вые стены и не вовлекать в огонь никого- агломератчики све
сили над ним вниз головой самого рослого- который огромной
лапой ухватил Сабрина- как котёнка- и потащили обоих наружу.
Новая смена приняла исправный механизм. А Сабрин ве
лел всем своим забыть о поступке- и тем самым уберечь себя
от суда за нарушение техники безопасности.
Шершавый на ощупь тёмно-коричневый кусок агломерата
умещается на ладони. Его можно было бы сравнить с комком
земли- будь он помягче. По геометрии он ближе всего к пче
линым сотам – стекловидный- с острыми углами и кромками.
Сырьё для доменного производства.
Давно тюльпаны в графине свернулись в остроконечные ку
полки. Стало тихо в комнате после того- как Сабрин умолк. Мой
ожидающий вид вызвал у него улыбку растерянности.
– Согласитесь- читать про любовь куда интересней- чем
описание производственных мыслей главного инженера вроде
меня. Если хотите увлечь читателя- дайте герою влюбиться. Не
верьте- когда говорят- будто с годами человек начинает думать
только о болезнях. И все эти: «сбросить бы мне годочков двад
цать»- «в моем возрасте не до женщин» – сплошная бравада.
Люди и думать боятся- что могут лишиться чувства любви. А
художественное описание мыслей главного инженера – это
не стоящий внимания скучный предмет. Знаете- о чём я думаю?
Где достать машину- чтобы вывезти мусор из коксодробильного
отделения.
Между прочим- горечь часто питает самоиронию- особенно
в память любви- если этим словом назвать разновидность иного
огня – того- что занимается от одного взгляда. Ведь какой-ни
будь год назад Сабрин думал совсем о другом.
Тогда усердно трудилась на транспортёре- следя- как про
двигается дроблёное топливо- красивая работница Надя. Она
сидела в бетонной галерее с оплетёнными электрическими
лампочками и мало интересовалась тем- что творится вокруг.
На комбинате в это время работали практиканты. И вот один
из них – криворожский студент- уставший от практики и агло
мерации- остановился возле неё- чтобы быть замеченным
во всей стройности и красоте. Вскоре бригадир отделения по
жаловался Сабрину на праздного студента- который пропадал
для металлургии из-за опасного внимания к чужой жене. В ответ
Сабрин только пожал плечами. Его не занимал студент- пока
в октябрьское освещённое электричеством утро- подняв голо
ву к фабричным трубам- он не увидел надпись: «Надя!». Внизу-
на земле- стояла банка белой масляной краски. Он вообразил
силу чувства- погнавшую студента ночью под небо к опасному
краю трубы высотой с небоскреб- чтобы утвердить над округой
свое счастье- и загрустил- как обойденный лихач. Надпись унич
тожили нанятые и- сдавая работу Сабрину- просили передать
незнакомой им Наде- чтоб согласилась любить и не подвергала
бы их больше опасности. В новое утро надпись- уже чёрная-
возникла опять. Сколько бы она ещё закрашивалась и появля
лась- неизвестно. Чтобы покончить с этим- Сабрин распорядил
ся выставить к трубе патруль. Но к этому времени покорённая
Надя уже покинула мужа и скрылась со студентом в его род
ном Кривом Роге. Вернулась она скоро- едва студента охлади
ли родители- а он испугался жить беспризорный и проклятый.
Она стала к транспортёру и- наблюдая за ней издалека- Сабрин
открыл в себе прощение и волнующую жалость. Спасённый
недавно от смерти- он мечтал пригодиться грустной женщине
и для её счастья ночью полез на верхушку трубы. Когда-то он
поднимался в этой трубе на лифте и- достигнув верха- неприяз
ненно отстранился от высоты. Теперь же не то- что поднимался
по редким наружным скобам- а взлетал с банкой охры и даже
не вспоминал о спасательном поясе- которым мог бы пристег
нуться. Утром из окна конторы Сабрин увидел- как выпрямилась
фигура Нади и прояснённые глаза замерли на буквах собствен
ного имени.
В обычном состоянии Сабрин успокоился бы тем- что при
нёс радость обездоленному существу- но теперь ему хотелось
вознаградить её со щедростью своей вновь обретённой жизни.
И он стремительно женился на ней- чтобы уберечь от разочаро
ваний и самому не нуждаться в нежной душе- которой был бы
необходим.
Но опытная Надя не простила ему своего спасения- похо
жего на спасение блудницы- и- мучаясь от его неровной любви-
унижала себя разговорами о том- как она привлекательна для
мужчин- и- не будь Сабрина- любой пленился бы ею. Она про
должала думать- что в глазах Сабрина её возвысила страсть
студента и гордилась собой как великой любовницей. Она не
навидела работу Сабрина- его верность машинам- в которой
находила признание своей заурядности- и мечтала отомстить
за пренебрежение и за то- что чувства спасителя истаяли в нём.
Ей хотелось оскорбить Сабрина быстротой новой победы- и под
предлогом отдыха она уехала на Кавказ- где мужчины менее
разборчивы и более понятны. Домой она не вернулась. Звать
жену обратно Сабрин не стал.
Через открытые окна донёсся запах горелого сушняка- пе
ресиливший смрад отработанных газов. У ограды кто-то развёл
огонь. Было видно- как идут на смену рабочие. Они входили в зда
ние фабрики- словно не наставал новый день – воскресенье-
и у них не было иных желаний- кроме вот этих – заполнить ночь
трудной опасной работой. Сколько раз- попав в проходную како
го-нибудь завода- видела на стене траурные листки с фотогра
фиями погибших! Опасное производство – этот смысл почему-то
не доходит до наших книжных людей- которые любят посмеяться
над работягами- пренебрежительно о них отозваться. И потому
слова Сабрина показались мне скорее тихими- чем иными. Кто
видел производственный ад- этот мутный зелёный газ- валящий
из горна- этот выброшенный огонь- заполоняющий пространство
литейного двора- это дышащее серой- ослепительное кипенье
металла- – кто видел это- поймёт главного инженера.
– Доблесть металлурга- – сказал Сабрин- – начинается
с того- что в летнюю жару- когда даже военным разрешено рас
стёгивать форменные воротнички- металлург надевает войлоч
ный тяжёлый бушлат- шапку по плечи- защитные очки и входит
в цех- где температура воздуха близка вулканической. Агломе
ратчиков называют подсобными металлургии. Мы всего лишь
выдаём горячий агломерат и не видим- как он- превращённый
в чугун- выпускается из домен. Но мы стараемся работать так-
чтобы из-за нас доменный цех не стал окончательной каторгой.
Там хватит своих трудностей.
«Горячий агломерат» – мягко сказано.
Если пойти вдоль фабричных рельсов по путям- обсыпан
ным рудной пылью- то выйдешь к месту загрузки агломерата.
Полынь здесь совсем погребена- наружу торчат только грязно-
зелёные уголки листьев. Они начинают дрожать- предвещая по
явление электровоза задолго до того- как он покажется.
Смотрящему на загрузку ночью кажется- что из прокопчён
ных стен фабрики бьёт огонь. На металлические ванны похо
жи грузовые вагоны- в которые он падает. Вот груда- как буд
то высвеченная изнутри- осела в последнем вагоне- и состав
трогается. Лучше не стоять возле путей. Жарко! Невыносимо!!
Чахнут тут и деревья. В самом начале весны они уже желты. А
электровоз тянет свой груз в порт. Здесь его ждёт судно с бе
лым надпалубьем- похожим на старинную крепость. От прочих
транспортных кораблей эта махина отличается тем- что везёт
раскалённый груз. Тысяча триста градусов! В открытом трюме.
В штормовую погоду пар окутывает палубу. Волны- пере
брошенные через борт- вскипают в трюме и- стремительно ис
паряясь- образуют едкий туман. Сквозь него не видно ни дали-
ни берегов. А идти – через узкий пролив- где можно столкнуть
ся с железнодорожным паромом- через мелкое море- опасное
затонувшими суднами- – топляками. За двенадцать часов пути
агломерат теряет сотню-другую градусов. Но все равно в домен
ную печь попадет раскалённым. И опять убеждаешься в этом-
когда видишь разгрузку ночью. Снова огонь. Падает возле до
мен. Литые корпуса воздухонагревателей- выстроенных в ряд-
напоминают ракеты. Разноцветные дымы над домнами дают
представление о качестве плавки. По окраске любой обер-мас
тер определит её состояние. Через несколько часов агломерат-
доставленный из Керчи- уже в виде чугуна устремится по ли
тейному жёлобу в потоке- напоминающем вулканическую лаву-
осядет в гигантских ковшах.
И раньше- до того- как попала на горно-обогатительный ком
бинат- я задумывалась о психологической зависимости между
преданностью человека своему делу и преданностью лучшему
в себе. При этом всегда вспоминала судьбу одного профессио
нального ныряльщика- который должен был достигнуть рекорд
ной глубины и возвратиться на поверхность. Дойдя под водой
до предельной отметки- он- вместо того чтобы повернуть на
верх- пошёл дальше- в глубь моря- за черту- откуда нет возвра
та. Меня не устраивало объяснение этого самоубийственного
поступка изменением газового обмена в крови. Я считала- что
роковое действие спортсмена вызвано страстью к глубине.
Минутного молчания оказалось мало- чтобы Сабрин опре
делил своё отношение к этой истории. Тишина продолжала ши
риться- как вода на пробитом льду.
– Разве осуждают артиста- если он умирает на сцене- или
капитана- если он тонет со своим кораблем?
– Артист способен так войти в роль- что вместо того- чтобы
изобразить чью-то смерть- умирает сам. Капитан тонет- потому
что таково его представление о чести. Вы едва не сгораете- чтобы
поддержать беспрерывность процесса в условиях- когда его оста
новка не угрожает человеческой жизни. А если бы вас не спасли?
Вздох Сабрина означал- что у нас нет одинакового отноше
ния не только к металлургии- но даже к такому доступному по
нятию- как жизнь.
– У всех по-разному обнаруживается ответственность- това
рищество- чувство собственного несовершенства. У меня вот так.
Я старалась не смотреть в его иконно-грустные глаза и мол
чала. И вообще говорить не хотела- потому что знала: обычные
мерки не для тех- кому главное – выложиться до предела. Даже
в пору массового потребительства- когда само их существова
ние признаётся анахронизмом- а верность лучшему в себе – за
мшелыми принципами- они остаются собой. Лишь выйдя из цеха
на улицу- где свободно гуляли ветры двух морей- а тучи цепля
лись за трубы- я сказала себе: «Тоже мне Дон Кихот!».
Каким огромным казался цех- какими удивительными люди.
И как не хотелось от них уходить. Но что-то тянуло дальше-
и ничего поделать с этим было нельзя. От вида гигантских ма
хин я пьянела- не догадываясь- что такое чувство от дьявола.
Может быть- мне хотелось догнать эпоху- в которую не успела
родиться- когда сталь- а не человек- была вместилищем духа-
и химеры с ощеренной пастью представлялись мне серафима
ми? Объяснение явилось позднее: «Судьба подняла паруса».
То была плавучая махина «Андрей Платонов». Волны гро
моздились- словно нагнетаемые лопастями мощных турбин-
взвивались у борта- рушились- ветер срывал пену- гнал над
водой. Не зря гласит морская пословица: «Море не любит не
потопляемые суда». Может- потому что море считали жидким
зеркалом неба- а мир не был текучим- сомнительным и двус
мысленным- как сейчас. Белизна волн ослепляла- и я не сразу
восприняла очертания корабельного носа- куда повернулась-
улавливая привычный запах агломерата. Постепенно неяр
кие пятна начали проявляться- реальность как бы прорастала
сквозь них- наконец- глаза освоились- чтобы видеть четко. Тон
ны раскалённого сырья покоились в трюме и казались сверху
безобидным чернозёмом- но- едва через ограждение переле
тала волна- раздавалось шипенье- и яростный пар отрывался
от зашлакованной корки. При штиле на неё опускались чайки-
но- даже переминаясь с лапки на лапку- надолго не оставались:
горячо! И взлетали. Куда они устремлялись? Зачем так крича
ли – тревожили сердце прощальными голосами? Любовь при
зывали- плача по ней. Лишь боль душе добавляли.
Полоса воды веером продолжала развёртываться- пока суд
но не взяло курс на пролив. Казалось- скрытым усилием мото
ров не корабль повернуло вперед- а город Керчь с игрушечными
постройками двинулся назад. Дольше всех спичечным коробком
виднелась аглофабрика- но и её упрятало в холмы; вскоре- даже
приподнявшись- я не могла найти за сомкнутыми далями её дым.
Мы шли на Мариуполь. Мимо Тамани. Но о Герое нашего времени
не вспоминалось. Думалось о другом человеке. Даже мечталось.
\f “—› 
Нет- никогда – нет- никогда
(Так дюнам говорит прибой)
Не полетит орёл больной.
И ветвь- разбитая грозой-
Вовек не даст плода!
Эдгар Аллан По
(перевод В. Рогова)
Как-то в гостях- разглядывая фотографии на стене- наивно-
по-детски прилепленные в три ряда- я спросила хозяина: «По
чему они рядом?» Имелись в виду Эдгар По и Валерий Брюсов.
Один – пылкий- непредсказуемый- автор знаменитого «Ворона»-
другой – холодный делатель строк- известный «герой труда».
Не успела я закрыть рот- как была опровергнута страшен
ной пощечиной- от которой посыпались искры из глаз- а сама
я вроде тряпичной куклы шмякнулась в кресло возле деревян
ной бочки из-под солёных огурцов- набитой книгами. Хозяин
был вне себя- рвал и метал- а кроткая Лялечка- которая привела
меня к этому чудовищу- потеряла дар речи. Придя в себя- она
сказала чистую правду:
– Петр Романович- к вам никого нельзя приглашать! Это са
мое настоящее хулиганство! – и голосом мученицы объявила:
– Мы сейчас же уходим!!!
В мгновенье ока в её руках оказалось пальто- послышалось:
– Одевайся!
Конечно- Лялечка права: в гостях приятнее пить чай с пи
рожными- чем получать оплеухи. Но в одном с ней нельзя со
гласиться: на другой конец города не едут только затем- чтобы
схлопотать- извините- по морде. Поэтому Лялечкино «Уходим!!!»
было пропущено мимо ушей- всё ещё в звоне-огне. Я заявила:
– Никуда не пойду! По воскресениям отдыхаю.
Это иносказание имело и другой- более убедительный
смысл- а именно: гонор – не та единица- какой меряют челове
ческие отношения- и что особенно важно- к литературе не при
менимая. Ведь мы пришли к Костину- одному из лучших пере
водчиков Эдгара По- признанному мэтру и эрудиту.
Надо заметить- что тогда я была под обаянием «странного
Эдгара»- как его называли поэты. Читала про него всё подряд-
не расставалась с его рассказами- угадывала в героях зачатки
страстей- которые впоследствии разошлись по мировой литера
туре под названием «достоевщина». Слушала рахманиновские
«Колокола»- навеянные его фантазией. А к Брюсову относилась
спокойно- вернее никак- доверяя расхожему мнению о нём как
о сделанном- ненатуральном поэте.
Помнится- Лялечка давно звала к своему эрудиту. Я не торо
пилась. Мешали воспоминания о встречах с другими её знако
мыми – вечно с какими-то выходками и недоразумениями. Карна
вальные люди требуют особого настроения- а его не закажешь.
Всё же в феврале Лялечка уломала меня. Этот месяц- за-
вершая зиму- придаёт ускорение мыслям- как будто внушая:
сейчас или никогда. Да и случай особый: все-таки мэтры и эру
диты на дороге не валяются.
Сначала мы долго-долго ехали под землёй. Потом шли сте
клянной галереей сквозь запахи ванильных булочек и шашлы
ков- затем на солнце пробирались по яркому снегу к одинаково
серым высоким домам. И- шатаясь от воздуха- до самого подъе
зда не столько дышали- сколько вбирали в себя весну.
Плоским магнитным ключом Лялечка распечатала дверь.
Мы ступили в потёмки и через пару шагов оказались перед
пёстрой бахромой объявлений- теперь уже на металлическом
ограждении лифта. Лифт поднял нас куда-то под крышу и вы
пустил возле очередной запертой двери. Эта преграждала путь
к четырём квартирам: по числу кнопок-звонков слева и справа.
Обилие закрытых дверей- если не действует на нервы- то-
как всякая мнимая прочность- задаёт тон ожиданию. После
звонка оно кажется бесконечным. Но вот там- в невидимой глу
бине- скрипнуло- потом запищало- наконец- хлопнуло- и шарка
нье с постукиваньем палки начало приближаться. Спустя мину
ту-другую тенью на волнистом стекле остановилось напротив
нас. Лялечка ласково объявила:
– Петр Романович- это мы!
Дверь отворилась.
При виде открывшего стало ясно- что наш визит скорее бла
готворительный- чем дружеский- когда приходят не в гости- а
навестить.
Худой- измождённый- с костылём- Костин не имел ничего
общего с образом- который сложился у меня заранее. Потёртая
одежда болталась на нём- как на вешалке. Ниже подбородка
висел платок- прикрывая что-то- не предназначенное для по
сторонних глаз. Это что-то – след операции на гортани- сра
зу выдал голос: вместо членораздельной речи одни шипящие
и свистящие звуки. Лялечка- знавшая Костина давно- говорила
позднее- что у него был красивый бархатный баритон- он любил
им играть- декламируя любимых поэтов- и в больнице- понимая-
что обречён на шипение- перед операцией прочёл на англий
ском Шекспира. «Вы- сударыня медик- – заметил хирургу- – по
следняя- кто слышит мой голос». Об этом Лялечке поведала
медсестра- которую он- между прочим- назвал «псицей»: она
посмела назвать его Петя- а не Пётр Романович.
Забыла сказать- что в его больших странно-весёлых глазах
я не увидела ни малейшего интереса к себе- никакой благосклонно
сти. Чуть-чуть задетая- я двинулась за Лялечкой в конец коридора.
Едва прикрытая дверь легко отворилась- гора книг за ней-
казалось- только ждала- чтобы свалиться. Но нет- ничего не слу
чилось. Свободный пятачок прихожей позволил нам спокойно
снять пальто- да ещё разглядеть неизвестного щёголя- портрет
которого висел на стене. Дверь в его комнату была открыта-
и ничто не мешало увидеть- что она также завалена книгами.
Что-то подсказывало- что на портрете – хозяин- словно порода-
не истреблённая временем и болезнью- давала знать о себе.
На горле- занавешенном ныне платком- у молодого человека
красовалась атласная бабочка. Да и сам он имел такой вид- что
минута – и полетит.
Лялечка- кинув пальто- устремилась на кухню- к Костину- а
я замешкалась- без всякого вдохновения пристраивая на ве
шалке свою шапочку. Она как нарочно сваливалась. Поднимая
её- я всякий раз встречалась с насмешливым взглядом щёголя.
Признаюсь- перспектива кухонных посиделок меня вовсе
не грела. То- чем так гордились диссиденты и в чём видели оба
яние- когда говорили о новом интеллигентском свободомыслии-
нисколько не умиляло. Может быть- потому что люди- собирав
шиеся на кухнях- часто не могли отличить сосну от берёзы. Не
мудрено- что представление о демократии и реформах- взлеле
янное в этих тепличках- выродилось в оголтелое самохвальство.
Однако не возвращаться же обратно. Выбора не было. Сми
ряло и то- что кухня далась сейчас Костину не от хорошей жиз
ни. И я присоединилась к компании.
На фоне широкого окна- в последних лучах солнца Костин
выглядел намного печальней и старше- чем только что в коридо
ре. Весь от искусства- скорее театрального- чем литературного-
голубой крови- с белыми волосами- с лицом того отстранённого
обаяния- которое отошло в прошлое с академической манерой
игры. Такому лицу с большими- круглыми- странно-весёлыми
глазами отвечало амплуа возвышенного- романтического ге
роя- но жизнь- отвергнув пафос- отодвинула и его привержен
цев на задворки- где воспоминания об аплодисментах и лаврах
лишь способствовали одиночеству и болезням. Обстановка кух
ни- весь этот быт- раковина с горой посуды усиливали впечат
ление. На подоконнике цвела фиалка- тяготея к чистому куску
неба за стеклом и свету. Со стороны фиалки это было более
чем трогательно: она как бы передавала привет от другого мира-
тихого- ясного- уходящего- утверждая право на красоту в любом
месте. Ей- должно быть- потребовалось много сил и всяческих
стимуляторов- чтобы явить себя в полной красе и фиолетовым
ликованием радовать своего господина.
Книги здесь тоже имелись- но доходили с пола лишь до по
ручней кресла- распространялись к углам- обводя собой стран
ный предмет – деревянную бочку из-под солёных огурцов- пере
валивали её через верх- а затем забирались в нутро- набившись
вроде сельдей. Фотографии- о которых сказано в начале- были
прилеплены на свободной стене против окна.
Костин с Лялечкой договаривались о покупках- когда меня
потянуло к снимкам. За спиной слышались лишь шипящие и сви
стящие звуки. Записывая в блокнот- Лялечка уточняла: «Сыр
«Монастырский»- «Докторская колбаска»- салатик «Богема…»
Кто мог знать- что мой дурацкий вопрос: «Почему Брюсов и Эдгар
По рядом?» – прервав гастрономические переговоры- окончится
карательной операцией! Откуда только силы взялись! Старец от
реагировал как на пароль- открывающий преисподнюю психики.
Должно быть- имя Брюсова было ключевым словом.
В первую секунду я ничего не поняла. Но это в порядке ве
щей. Обычно до нашего человека лишь с третьего-четвёртого
раза доходит- что его бьют. Так бы и я- но мои очки… Они сле
тели. Да и щека загорелась. Я же говорю: на кухнях не жди хо
рошего. А кто-то назвал их «оплотом новейшего вольнодумст
ва»! Да последнему дураку известно- что кухонные начинания
не могут окончиться благополучно. Хотелось спросить нашего
книголюба- этого безумного Повелителя фолиантов- а как же
Вольтер с его знаменитой тирадой: «Я с вами не согласен- но
готов умереть- чтобы вы могли это высказать»?! Да и скульптор
Нисс-Гольдман Н. И. пришла на ум- потому что она явно не до
тянула бы до своего 98-летия- если бы судьба свела её с Кости
ным. Наш интеллектуал просто убил бы её за слепок Брюсова
в гипсе: узкие глазки – настоящие щёлочки- брови- поднятые
углом- острый подбородок – все это на вздёрнутой голове- на
саженной на длинную наклонную вертикаль- как на пику- и всё
это ради впечатления верхоглядства. К тому же слепок- поме
щённый не на какой-то кухне- а в Третьяковской галерее- на са
мом виду. И как- наконец- Марина Цветаева со своим «героем
труда»- этим клеймом- поставленным на Брюсова- с этим своим
особым видом любви к нему – оттолкновением??? Про Буни
на и не говорю. Иван Алексеевич сказал- как отрезал: «Полное
свинство»- – насчёт некоторых брюсовских писаний.
Но вопросы следовало отложить на потом- а сейчас глав
ное было – найти очки. Я же- шаря по полу- лишь натыкалась
на мусор. Наконец догадалась заглянуть в бочку – там и нашла.
Хозяин продолжал негодовать- весь трясся- из чего следовало-
что мне должно убираться- да поскорее. Но сама я так не счи
тала и к твёрдому «не подумаю уходить» добавила с пробной
шутливостью:
– Прежде- когда набрасывались- было хотя бы понятно- что
защищать. По украинской поговорке: «всё бери- мене не рушь».
Я надела очки и посмотрела на чужое бешенство глаза
в глаза и вместо зрачков увидела острые иглы- на которые пала
тень улыбки- совсем слабой- какой-то её троюродной сестры.
Значит- худшее миновало. Можно было выпрямиться в кресле-
а Лялечке выпорхнуть в магазин. Пробегая мимо- она шепну
ла: «Не бойся. Теперь он тише воды- ниже травы». Заверение-
впрочем- плохо вязалось с видом ножа в руках старого сумас
брода- он принялся нарезать хлеб к обеду- давая свежими крош
ками обильное угощение своим непрошенным компаньонам.
За Лялечкой хлопнула дверь. В стремлении сделать что-то
полезное была вся она. На таких действиях была основана её
жизнь- известная мне с той поры- когда мы познакомились. А
познакомились лет десять назад- не меньше. И постепенно для
неё напросился образ.
Иногда на старинных картинах пространство между небом
и землёй заполоняет сонм ангелов. Лялечка казалась одним
из таких ангелов- не принадлежащим- правда- ни небу- ни земле.
Для земного она была слишком добра и участлива- а для небес
ного – не в меру хлопотлива. Качества эти не согласовались друг
с другом- случалась и несуразица из их столкновения. Да и с ду
шой- вернее- её творческим уголком- где у Лялечки зарождались
стихи- они не ладили. «А как же поэзия?» – хотелось попрекнуть
иногда. И сам собой напрашивался ответ: «Ну- что поэзия… Её
хватает- всех этих рукописей-не-горят- разных нетленок- а вот до
броты…» И каждый желал ощутить Лялечкину доброту на себе-
увидеть безмятежный лик ангела- которого сотврила сама жизнь-
а не придумали люди- как придумывали всяких волшебниц- фей-
всяких Сонечек Мармеладовых. А жизнь что? Сотворяет в расчё
те на высокий процент поразительного в человеке. Спорит с При
родой там- где желательно обойтись согласием.
Не могу сказать- что в тот момент я была благодарна Лялеч
ке за очередную скандальную встречу. Но чтобы очень злилась-
также нельзя утверждать. Костин это чувствовал и не обращал
на меня внимания. Он всё резал и резал- словно шеф-повар-
который даёт мастер-класс. Покончив с хлебом- перешёл на ка
кой-то овощ- с завидной скоростью кромсая его в соломку.
А солнце тем временем всё садилось и садилось и меркну
щим светом смягчало резкость его движений. Казалось- в такие
часы и щёголь из соседней комнаты слетал с портрета и глазами
тихого вечера глядел на свою судьбу. И всё понимал- и не при
нуждал говорить- зная- что судьба желает молчать- склоняясь
в сторону вечности.
Неожиданно Костин бросил нож- проковылял в комнату
и вернулся с бурым увесистым томом. Бережно- даже нежно
раскрыл на титуле. «Нашему дорогому поэту Петру Романови
чу…»- – выведенное там сразу бросалось в глаза. Я прочитала –
для того и подал сей раритет в тусклом кожаном переплёте –
и почувствовала себя неблагородным пришельцем- забредшим
в чужой дом мутить воду. И последующие слова об избранном
обществе- любящем и уважающем своего юного друга- прочи
тала- и пожелание- чтобы он- Петр Романович- никогда не за
бывал своего предназначения. Внизу подпись- как росчерк но
тариуса- скрепляющий юридический документ- удостоверяла
главное слово – «поэт»- придавала каждой букве каноническую
необратимость- тяготела к народной мудрости: «что написано
пером- не вырубишь топором». Подпись была: Иоанна Брюсо
ва. Так на посмертном издании Брюсова вдова опекала любим
Предполагалось- что сей документ достаточно убедителен-
чтобы я ничего не имела ни к самому Костину- ни к Брюсову-
ни к его фотографии на стене- ни к соседству с Эдгаром По.
И я уже ничего не имела. Особенно глядя на пол. Всякий бы
понял- что там – единственные существа- с которыми Костин
постоянно общался. Кто читал Аввакума- помнит- как неистовый
протопоп сетовал: «Никто ко мне не приходил- токмо мыши и та
раканы- и сверчки кричат- и блох довольно».
Листая книгу- я наткнулась на вековой давности строки:
Бесследно всё сгибнет- быть может-
Что ведомо было одним нам-
Но вас- кто меня уничтожит-
Встречаю приветственным гимном!
«Странно-– подумала я- – что никому не пришло на ум- как
эта фраза сбылась. Цепляют её к революционным предчувстви
ям Брюсова- тогда как уничтожение случилось гораздо раньше-
Брюсов и сам не заметил».
Но говорить это Костину?.. Не лучше ли вспомнить другое?
– А сирень? – спросила я примиренчески. Уточнила на вся
кий случай:– Та самая- врубелевская.
Для Костина в моем напоминании не было загадки. Он по
нял- что речь о сирени- которую Врубель сделал фоном в пор
трете Брюсова. История эта известна. Но отдельные детали
не мешает напомнить.
Художник находился на лечении в психиатрической кли-
нике- когда издатель «Золотого руна» Рябушинский заказал ему
портрет Брюсова. Издатель желал поместить репродукцию бу
дущей работы в своём иллюстрированном журнале- уже пред
ставившем некоторых именитых литераторов.
Брюсов позировал в клинике – деревянном одноэтажном
домике- где больные содержались на домашний манер. Рабо
тая три сеанса- художник написал коленный портрет брюнета
с тёмно-карими глазами- с бородкой и матово-бледным лицом-
напоминающим ему южного славянина. Стоя со скрещёнными
руками и блестящими глазами- устремлёнными к яркому све
ту- Брюсов был изображен на фоне сирени. Работу пришлось
прервать- потому что Брюсова вызвали в Петербург. Он исчез
на три недели- но остался подаренный томик его стихов. Скорее
всего- художник вернулся к ним- и повторное чтение оказалось
не в пользу автора. Возможно- строки:
Альков задвинутый-
Дрожанье тьмы-
Ты запрокинута-
И двое мы…
произвели на Врубеля такое же впечатление- как позднее
на строгого и требовательного писателя Бунина- и художник уди
вился- что пропустил это при первом чтении.
Когда Брюсов вновь появился в палате- мольберт с полот
ном стоял в стороне. Брюсов подошёл и увидел- что его изо
бражению отказано в сирени. Художник как будто взял её за
руку и отвёл под опалы и аметисты сиреневых сводов- в чер
тоги своих прежних картин- недоступные посторонним- шепнул
на прощанье: «Тебе с Брюсовым нечего делать». Потирая руки-
он бормотал удивлённому Брюсову о «свадьбе Амура и Пси
ши»- которых напишет вместо сирени. Но и этот фон не суждено
было осуществить.
После смерти Врубеля на пустом пространстве его послед
ней большой работы осталась фигура Брюсова в обществе хол
ста- вытравленного до исходного цвета под бормотание: «Тля…
Уже почернели листья. Как много тли!». Была зима. Шёл снег-
и порывы февральского ветра шевелили больничную штору.
Что это было? Припадок безумного гения или что-то другое- ког
да невидимое даётся в мгновенной вспышке? Известно- Вру
бель не церемонился со своими картинами.
Костин не знал- почему художник уничтожил сирень. И во
обще он Брюсову поклонялся! Для него имя кумира давно прио
брело чары заветного слова- соединённого с шорохом книжных
страниц- крупным готическим почерком дарственной надписи-
цветом давних чернил и многим-многим иным- где тайне погиб
шей сирени не было места. Тайна существовала сама по себе-
а Костин со своим почитанием – сам по себе.
Глядя на цветущую фиалку- я заметила:
– А хорошо бы вам- Петр Романович- завести сверчков. Ког
да стрекочут сверчки- это удивительно приятно. Вот и Пушкин
в дружеском кругу звался Сверчком. На лице Костина возникло
подобие одобрения.
– И что занятно- Петр Романович- – не отставала я- – вот
на Псковщине- к примеру- простые люди сверчков называют
скачками. Как вам такое?
Выражение одобрения оживилось улыбкой. Не знаю- сколь
ко усилий потребовалось бы- чтобы её закрепить- не появись
Лялечка- а с ней – великий русский напиток в форме треуголь
ной стеклянной посудины- которая сразу вошла в родство с де
ревянной бочкой из-под солёных огурцов. Он-то- надо отдать
ему должное- разлитый в старинные стопки- расчерченный
звёздами хрусталя- и взял на себя дипломатические тонкости
по укреплению отношений.
Разумеется- первый тост был за Валерия Брюсова. И вто
рой тоже. И третий… Я уже приспособилась различать фразы
Костина не слухом- а по движению губ. Если не получалось вчи
таться- он- замечая это- каллиграфически выводил слова на бу
маге. Но имя Марины Цветаевой я угадала. Разве мог книжный
копатель обойти её «против»!
– А вам- сударыня- – сказал он- и лицо его пообещало осно
вательную порцию яда- – да будет известно- что Цветаева пи
шет кровью… – помедлив- спросил: – Но какой? – и дал время
догадаться самой.
Мы с Лялечкой фыркнули. Благо- помянутые ранее Вольтер
и Нисс-Гольдман Н.И. не пришли ему в голову- им бы тоже до
сталось. А пока Костин повернулся к плите- где что-то кипело-
и решил- что довольно- хватит щекотать ноздри- пора еде на та
релки. Мне было поручено вынуть из раковины три посудины
и вымыть в ванной. Я поспешила исполнить и- обеспокоив фа
уну- которая- кинувшись в рассыпную- вмиг вернула полу пла
стиковый полустёртый орнамент- проникла к умывальнику. От
крыла кран и вместо того- чтобы посмотреть в зеркало- как все
нормальные люди- глянула на тумбочку- заваленную одеждой.
Краешком из неё виднелся листок бумаги. Он торчал ровно на
столько- чтобы прочесть каллиграфически выведенное: «Целую
кончики ваших крыльев».
Вода тем временем продолжала литься на тарелку- которую
я держала- и проявлять рисунок яркой китайской маски- изобра
жённой во весь круг. А с ней прояснялось и кое-что в моей го
лове.
Эти случайные детали: чужое послание- обрывок лириче
ской каллиграфии- красная маска на серебристом фарфоре –
намекали на течение какой-то иной жизни- не имеющей отноше
ния к моим мыслям о Врубеле. Но по законам ассоциаций они
были связаны с Врубелем темой любви и тайны. И наплывом
кадра- как в кинофильме- вынесли на поверхность одну глубин
ную фразу- вычитанную давным-давно в тоненькой книжечке.
На её обложке цвета речного песка- словно сквозь толщу про
зрачной воды- лёгким контуром зыбился лик Надежды Забелы-
певицы- жены Врубеля- знакомый по множеству портретов и фо
тографий. В знаменитой «Сирени» лик обращал на себя внима
ние жгучим трагическим взглядом. К Забеле относилась фраза
из тоненькой книжечки: «Все певицы поют как птицы- а Надя
поет как человек». Эти слова казались странными- тогда как
близкие художника считали- что в них весь Врубель. Не смешно
ли- пойти к Костину и схлопотать пощечину- чтобы проникнуть
ся новым чувством- да хоть к смыслу этой же фразы- понять-
наконец- что Врубель говорит о своём предпочтении искусства
самобытного- естественного и душевного искусству голого ма
стерства и техничности. Иногда и пощёчина поощряет в душе
почвенное начало. Напоминает о бытовании мира вторичной
культуры- где в заданном режиме- точно на поводке- в заранее
обкатанной системе координат адепты- ничем не рискуя- несут
миссию Великого подражания- празднуя подмену как вечную
ценность и насыщая суетой свою жажду успеха. И всё же вто
ричности не суждено стать самобытностью- а суете – служени
ем. И если Художник уничтожил сирень- то дело не в безумии
или эксцентрической выходке- а в чём-то более сложном.
С чистыми тарелками я вернулась к столу и сказала:
– А сверчков завести не очень-то просто. Пауки- например-
менее прихотливы- правда- они не стрекочут.
Но думала о другом: ведь у меня тоже была сирень- испол
ненная не масляными красками- а словами (робкая попытка
прозы- и всё-таки дорогая- потому что была моей первой рабо
той- значит первой любовью). Она называлась «Миф о сирени».
Когда писала- не думать о Врубеле не могла. Потому гибель
его сирени воспринималась как личная утрата- болезненная
и устойчивая- вошедшая в состав лилового цвета- в сам аметист
над овалом перстня- который я стала носить с памятной даты-
когда тот первый рассказ увидел свет.
Костин- разогретый обществом и тремя стопками алкоголя-
грустно посмотрел на меня и ответил:
– Ваша сентенция- сударыня- грешит лукавством. Да будет
вам известно- что пауки у меня уже есть.
И невысказанное- как марево- зависло над нами- и это не
высказанное называлось Великое притяжение Прошлого.
\tƒ\tƒ
Известно- хороший дипломат всегда помнит о том- что ему
нужно забыть. Более склонная к словесности- чем к диплома
тии- вынуждена признать- что второе «Я помню чудное мгно
венье» не суждено никому. Тем более не суждено человеку- ко
торого не слишком-то баловали собратья приветствием: «Мир
входящему».
. ‚
214
Ноги у неё были грязные-прегрязные. Личико тоже чумазое-
обрамлённое светлыми кудряшками- также давно скучавшими
по горячей воде и мылу.
С палубы старого траулера- вставшего на вечный прикол в
сухом доке- я мог наблюдать- как Грязнуля носится по пирсу-
заваленному всяким хламом. Груды старых покрышек- мотки
кабеля- дикое количество ржавых велосипедных частей- кучи
изношенной одежды и ещё много всего прочего.
Она могла забраться куда угодно. Без приглашения залеза
ла и в лодки- и в трейлеры- и в лачуги- где обретались местные
корабелы- а также вольные художники всех мастей.
Некоторые гнали Грязнулю прочь. Но- любопытная- как кош
ка- она приходила снова. А многие уже привыкли- что она бро
дит сама по себе. Мяу-мяу.
Мамка Грязнули работала на перекрёстке. Пасла машины-
что останавливаются на красный свет. Предлагала за двадцать
долларов прокатиться в укромное местечко. И так – целый день-
туда-сюда-обратно.
Жили они неподалеку от траулера- в сломанном хлебном фур
гоне. Фургон когда-то принадлежал пекарне братьев Ларрабуру-
натуральная винтажная классика. Внутри были газовый примус
и двухъярусная корабельная койка. Грязнуля спала на верхней; у
койки имелись бортики- чтобы ночью не свалиться во сне.
Питались они консервами- разогретыми на примусе. Консер
вированная тушёная фасоль. Консервированный тушёный горо
шек. Консервированные сардины. Всякая такая дрянь. Иногда
они ели не разогретое. Еще пили разведённое сухое молоко.
Мамка грела консервы на примусе до состояния- когда банка
была готова лопнуть. Открывала банку особым консервным но
жом. Крутила ручку- пока разрез не замыкался в кольцо- снимала
Проза
с банки жестяной кругляш. И тогда Грязнуля запускала в банку
свою ложку- черпая горячее чили или что там у них в этот раз
было на завтрак. Выскребала всё до дна- украшая физиономию
новыми разводами. Пустые банки- как и прочий мусор- мамка
Грязнули складывала в пластиковый мешок- чтобы затем отнести
его в мусорный контейнер возле супермаркета «Сейфуэй». Ага-
на этот счёт у неё были свои принципы.
Затем мамка отправлялась работать на перекрёсток. На
блюдать за сигналами светофора. Ждать.
Грязнуле иногда хотелось посмотреть- как мамка стоит на
перекрёстке. Как ловит удачу.
Впрочем- и без этого на пирсе хватает места для забав.
Можно играть среди брошенных фургонов- ржавых велосипе
дов- прогнивших лодок. На руках и ногах Грязнули отчётливые
следы от соприкосновений со множеством старых вещей. Вроде
тех бочек из-под виски- что свалены на другой стороне дороги.
Они ещё хранят сладкий запах американской мечты.
На пирсе живёт много разного народу. Жан де Люс родом
из Бельгии- настоящий валлон. Мистер Пирз – художник- рисует
клоунов. Сэмми строит лодки- а его подруга Эми целый день
драит наждачной бумагой борт траулера.
Есть даже писатели. Дон Миллз и его друг Рон Герхардт-
которые работают в листоштамповочном цеху. Еще Эрих фон
Нефф- который живёт на старом траулере. Туда тоже можно за
браться- к правому борту прислонена лестница.
Грязнуля поднимается по лестнице- перебирает грязными
ножками. Ступенька за ступенькой- вёе выше и выше. Пере
лезть через борт- перейти на другой конец палубы – там другая
лестница- что ведёт вниз- внутрь корабля.
Я сижу в единственной обустроенной каюте- пишу истории
из жизни. Завершённые истории аккуратно раскладываю в стоп
ки прямо на полу. Маленькие ровные стопки бумаги.
– Что делаешь? – спрашивает Грязнуля.
– Пишу про жизнь- – отвечаю я.
Она кивает- как будто ей всё понятно. Разглядывает книги
на полках- одну за другой. Берёт в руки сказки братьев Гримм.
Но книга на немецком. Грязнуля всё равно листает страницы- её
завораживает готический шрифт.
– Почитай мне- – просит она.
Я беру в руки книгу.
– «Goldkinder» Es war einmal ein armer Nann und eine arme
Frau; die hatten weiter nichts als ein Iutte- – читаю я и сразу пере
вожу. – «Золотые дети». У одного бедняка и его жены не было
за душой ничего- кроме маленькой хижины- а питались они от
рыбной ловли: что добудут- то и съедят.
Пока я читаю- Грязнуля обхватывает меня своими ручонка
ми. Дитя- тоскующее по отцовской любви.
– Der Nann was ein Fisher- und wie er einmal am Wasser sass
und sein Netz ausgeworfen hatte- das �ng er einem goldenen Fisch.
– Я продолжаю читать и переводить. – Случилось- однако же-
что однажды- когда муж сидел у воды и сеть свою закидывал- он
выловил рыбу- совсем золотую…
Вскоре чтение на немецком и последующий перевод на
чинает меня утомлять. Грязнуля смотрит на меня- на писате
ля- чьи рассказы разложены на полу в маленькие аккуратные
стопки. Её мамка где-то там- ждет- когда на светофоре загорится
красный. Мой медленный пересказ с немецкого Грязнуле надо
ел. Она возвращается к лестнице и лезет наверх- к солнечному
свету- бросив мне один косой взгляд напоследок.
Мамка Грязнули возвращается с перекрёстка- отработав
полдня внутри машин и снаружи. Пришла домой на ланч- по
пути заскочила в супермаркет. В пакете у неё консервные бан
ки- молоко и пиво.
Грязнуля проворно перебирает ногами- спускаясь по при
слонённой к борту лестнице. Подбегает к мамке- вцепляется в
её куртку.
– Дон Миллз написал пьесу- – сообщает Грязнуля с важностью.
– А Эрих что написал? – насмешливо спрашивает мамка.
– Он сказки читает- – говорит Грязнуля.
Мамка с пониманием кивает.
Котенок трётся о её грязные ноги. Мурлычет. Ласкается ради
объедков. Просительно заглядывает в глаза.
Мяу-мяу.
\f
Эми шкурит траулер. Драит ржавые борта грубой наждач
ной бумагой. Работа тяжёлая- но Эми упорно трёт изо всех сил.
Грязнуля катает по причалу старый винный бочонок- который
раздобыла на другой стороне дороги- на пепелище винокурни
Мэйсона*. Бочонок громыхает на весь причал; люди выглядыва
ют из своих фургонов и лодок- кричат: «Прекрати немедленно!»
Но Грязнуля их не слушает- она продолжает катать бочонок- по
тому что ей нравится это занятие. В бочонке- похоже- ещё оста
лось чуточку виски- слышно- как что-то плещется внутри.
– Потрясно! – восклицает Грязнуля.
Она пытается влезть на крутой бок бочонка. Устоять не по
лучается.
– Осторожно- – предупреждает её Эми. – Расшибёшься.
Грязнуля пробует снова. Но- в конце концов- бросает эту затею.
– Что делаешь? – любопытствует она.
– Отчищаю ржавчину- – говорит Эми.
– Зачем?
– Чтобы затем покрасить.
– А в какой цвет?
– Об этом я ещё не думала- – признаётся Эми. – В любом
случае- сперва надо всё привести в порядок- а уж потом отправ
ляться в плавание.
– А куда? – Грязнуле непременно нужно знать всё.
– Далеко-далеко. На край света.
– А- – пренебрежительно бросает Грязнуля.
– Да-да- – говорит Эми. – Так и будет- вот увидишь.
– Не- я тебе не верю- – говорит Грязнуля.
– Это почему?
– Потому что ты никогда не закончишь шкурить.
– Тогда зачем же я этим занимаюсь?
– Потому что тебе больше нечем заняться.
– Это не значит…
– Нет- значит. Ты трёшь этот траулер уже не первый год.
– Знаешь- ты права- – соглашается Эми- продолжая шку
рить. – Больше мне заняться нечем. Но лучше делать хоть что-
то- чем вовсе ничего.
Грязнуля берёт в руки кусок наждачной бумаги.
– Нужно обернуть наждачкой деревянный брусок- – говорит
Эми и показывает Грязнуле- как это делается.
Какое-то время они драят траулер вместе. Потом Грязнуля
говорит:
– Скукота.
– Тут ещё полно работы- – говорит Эми.
– Успеется- – отвечает Грязнуля- возвращаясь к своему бо
чонку. Толкает его- и бочонок катится вдоль причала- громыхая.
– Куда пойдёшь? – интересуется Эми.
– Думаю- надо проведать мамку.
– На перекрёстке- что ли?
Мамка Грязнули стоит на перекрёстке- где светофор. Под
жидает моряков и морских пехотинцев. Плюх-плюх – бочонок
катится по причалу. «Прекрати! – сердито вопит какой-то лысый
толстяк. – Прекрати немедленно!» Грязнуля не обращает на
него внимания- продолжая толкать бочонок.
– Ну- как там дела? – спрашивает мамка.
– Эми снова трёт траулер- – говорит Грязнуля. – Она всё
трёт его и трёт. По-моему- она уже малость окосела.
– Мне тоже так кажется- – соглашается мамка. Порывшись
в сумочке- она достаёт листок бумаги. – Эрих кое-что для тебя
написал. И даже перевел с немецкого.
Из-за угла показывается лимузин- огромный- как линкор. И
даже похожего цвета.
– Шофер привёз самого капитана- – роняет мамка.
Лимузин останавливается- затем на светофоре зажигается
зелёный- и мамка уезжает.
Грязнуля возвращается на причал. Снова принимается ка
тать бочонок.
У траулера Эми протягивает ей деревянный брусок и новый
кусок наждачной бумаги.
– Что- опять? – вопрошает Грязнуля.
– Конечно- – кивает Эми. – Скоро мы поплывём на край све
та. Но до той поры надо стараться как следует.
– Никуда ты не поплывёшь- – заявляет Грязнуля. – Ты бу
дешь торчать здесь и без конца драить этот проклятый траулер.
– А ты хочешь стоять на перекрёстке и смотреть на светофор?
– Ты останешься здесь навсегда.
– Хочешь пасти машины- что останавливаются на красный?
– Да- хочу!
Грязнуля отворачивается. Разворачивает записку- которую
передала мамка. Читает: «Три пряхи». Жила-была девушка-
ленивица да прясть не охотница; и что ей мать ни говорила- а
заставить её работать никак не могла…»
Грязнуля бросает за
писку- и её уносит ветром.
У Грязнули есть бочонок- который можно катать по причалу.
Плюх-плюх.
Хоть целый день.
. ­-ˆ , ­‰
  \t ‡ 
«Три пряхи» – сказка братьев Гримм. Приведенный фрагмент дан в
переводе Григория Петникова (прим. перев.)
К деду Андрею Ивановичу на юбилей собралась вся род
ня: сыновья с жёнами- дочки с мужьями и внуков целый детский
сад. Кто к празднику пешочком до дедовой избы дотопал- а кто и
поездом добирался несколько суток. Пашка- к примеру- старший
сынок- аж из самой Москвы приехал- шутка ли? А ещё на по
здравление родня ближняя и дальняя стеклась. Сёстры- братья
Андрея Ивановича- родные да двоюродные- за ними сёстры да
братья бабки Лены- жены именинника- а там дружки закадыч
ные- да и просто соседи по улице. А коль улица на деревню
Смирновку всего одна выстроилась- так можно прямо и сказать-
что собрался у деда Андрея- почитай- весь народ- что в Смир
новке проживал- человек за сто- а может- и под все двести- если
с детишками высчитывать.
Ну и ничего удивительного- ведь дед Андрей в большом по
чёте среди деревенских числился. В прежние времена агроно
мом в колхозе работал- а помимо профессии ещё и рыбак- каких
поискать- да грибник заядлый. Ко всему прочему пасеку содер
жал единственную на всю деревню. Так что если за медком для
профилактики от всяких там хворостей- ну- это- известное дело-
к Иванычу- к кому же ещё? И не драл дед Андрей за лакомство
в три шкуры- как в городе- кому и задарма мёду нальёт- если
человек хороший или в бедности. А уж рыбак какой- тут и разго
вору нет- ас да и только- корифей- хоть сейчас в академики. И о
наживке всё до скрупулёзности выложит- и о снастях поделится-
где какую рыбёху ловить да в какую погоду обскажет- так что
мужики к нему завсегда за советом- поскольку кто же в Смир
новке не рыбак? Но Андрей Иванович всё же главный. А грибник
каковский! Пойдут компанией в лес и лишь в опушку вступятся-
его и нет уже. Все в корзинах только дно успеют прикрыть- а дед
Андрей с полной навстречу идёт и в усы ухмыляется. И на спор
Проза
не раз мужики руки били- кто быстрее грибов нарежет- да всяк
Андрею Иванычу проигрывали.
Ну- во всём как будто Андрей Иванович мастак- но оказа
лось- что не во всём – охотник никакой. Тут и не его вина даже-
просто в самой Смирновке вообще никто не охотился- как-то
не заложилась эта пристрастность в местных жителях. Рыбаки-
ягодники- грибники – это да- а вот к охоте – с полным безразли
чием- и разговор о сём ни разу не заводился. А если б кто и за
вёл- поглядели бы на него- как на умалишённого- да и весь сказ.
Но как бы то ни было- а Андрей Иванович частенько сны
видел- как с двустволкой по лесу на медведя крадётся- и чем
ближе к зверю подбирается- тем всё больше и больше душа
обмирает- а сердце колоколом в груди бьётся. А уж когда мед
ведь вот он- рядом- стрельни только да тащи добычу домой- сон
резко обрывался- и Андрей Иванович- весь потный- непременно
вскрикивал и просыпался. Не давал- видимо- деду Андрею по
коя тайный зов предков. Тайну эту про охоту жена Лена знала.
Ну- а где жена знает- там и дети ведают.
Вот на юбилее Пашка и достал нежданный подарок – ружьё-
двустволку- купленное по случаю у спившегося горе-охотника.
Все так и ахнули- а Андрей Иванович даже слезу пустил- так
расчувствовался. Целый час ружьё главным объектом внима
ния было- каждому мужику подержать хоть с полминуты оружие
требовалось- к плечу прижать- мушку навести. Ну- и разговоры
под это дело охотничьи завязались- хоть на охоту отродясь ни
кто в самой деревне не хаживал. Однако тут вдруг открылось-
что и Николай- сосед- где-то на Дальнем Востоке медведя об
кладывал- и Петро- брательник двоюродный- на волков на се
верах ходил- и даже Минька- деревенский пропитуха- зайцев
десятками стрелевал- когда на Урале срочную служил.
– Всё! – вскричал распалённый разговорами и спиртным Ан
дрей Иванович. – Завтра спозаранку иду на охоту- на лося- вот!
Кто со мной- полпятого сбор у ворот.
– А чего ж на лося-то- Иваныч? Мобуть- на медведя зараз?
– расхрабрились мужики. – Медведок-то- слыхивали- шастат по
округе. Вона- в Красных Баках у Игнатовых улии разорил- а в
Карпунихе у Михеевых бычка задрал. Так- можа- и подстрелим
его? Себе мясцо- соседям – подмога.
– Нет- сказал! – стукнул кулаком по столу Андрей Иванович.
– Говорено- на лося- значит- на лося. Ён – зверь справной- на
всех хватит. К тому ж не стреливал его никто- как я вас послухал.
Вот- Колян медведя брал? Брал. Так что ж- я опосля его вторым
буду? Ни в жисть! Петька на волка ходил? Ходил. На фиг мне с
ним повторяться. Минька зайцев травил? Травил. Не хватало-
чтоб я ещё с Минькой вровень ставился!
– А чем я ниже тебя? – поперхнулся самогоном Минька.
– Сиди уж- пока не прогнали- – зашикали на него дружки-
выпивохи.
– Кто лису гонял- кто тетерю выслеживал- кто белку в глаз
подбивал- кому кабан на пути попадался- – продолжал Андрей
Иванович загибать пальцы- – а вот на лося хаживать ещё нико
му не приходилось. Вот я первый на деревне его и порешу.
– А почему ты? – вновь вскинулся охмелевший Минька. – А
можа- он мне достанется!
– Ага- на живца. Бутылку с брагой к палке привяжешь и тут
же поймаешь. Они ж- лоси- только что на твою брагу и поклёвы
вают- особо спозаранку- когда похмелье на них- как и на тебя-
западает- – засмеялись кругом.
Поутру человек двадцать вышли к лесу. У каждого за плеча
ми мешок с припасами и нож за голенищем. А Минька- тот даже
корзину прихватил и вилы впридачу.
– По грибы- что ли- Митяй? – встретили его смешком охот
– Ничё и не по грибы- – нахмурился Минька. – Под мясо
взял- мешок вот прохудился.
– А вилы пошто? Лося в глаз бить?
– Да не-е. Он зайцев вилами натыкает. Он же у нас мастак
по ушастым. Вчерась сам бахвалился- как в солдатах с ними
воевал- весь Урал по сию пору без зайчатины живёт.
– Брешите- брешите- – беззлобно отбивался Минька от под
трунивавших мужиков. – А вот коль какой кабан вдруг на вас или
волчара выскочит- вы что- его ножиком тыкать будете?
– И то правда- мужики- – вступился за Миньку дед Андрей.
– Хоть по рогатине какой прихватите- все ж какая-никакая под
мога.
Через минут десять каждый подобрал себе по дубцу- и все
дружно двинулись вслед за Андреем Ивановичем.
– Куда идём-то- Иваныч?
– В Горелый лес. Я там о прошлом годе два раз лосей ви
дал- когда по бруснику хаживал.
– Так- мобуть- куда поближе? Это ажно чуть не десять кило
метров топать- ежели не больше- даль така- – захныкал Минька.
– А ты не ходи- кто неволит- – отмахнулись от него охотники.
– Зайцы- поди- и тут-то шлындают. Наловишь на уху.
– Вот ащё- – насупился Минька и поплёлся вслед за всеми.
Пройдя лесом больше половины пути- дед Андрей объя
вил привал- и все охотники с радостью попадали в траву. Лес
в июльскую пору был хорош: светел- тёпл и приветлив- шелест
листвы и щебетанье птиц – всё это очаровывало и наполняло
лёгкостью и мечтательностью.
– Эх- хорошо-то как! – растянулся на траве во весь свой бо
гатырский рост Пашка. – Благодать да и только!
– Это да-а- – согласно кивнул дядька Петро. – Лучше нашего
леса в мире и нет ничего.
– Ну- ты сказанёшь- – засмеялся Пашка. – Мир – вон ка
кой огромный- и Африка- и Америка. Мест-то сколько всяких- не
счесть. Есть- небось- и покраше.
– Места-то- может- и всякие- а такого- как у нас в Смирновке-
зуб даю- нету- и не говори зазря- – зажмурил от удовольствия
глаза Петро. – Где ащё стокмо ягод да грибов растёт- а? А где-
чтоб березнячок- а в ём берёзки как на подбор- по-девичьи в
струнку вытянулись- а? А чтоб сосняк корабельный до самого
неба- или ёлки распушены- будто павы? То-то! Вона и речка
наша- Шиманиха- каких нет нигде. Чистотелая- величавая- ры
бами да раками богатющая- что там Волга!
– Ты на Волге-то бывал хотя б?
– А чего на ей бывать- интерес какой? Рыбы нет- грязна от
берега до берега- река разве? Токмо время тратить.
– Насчёт времени- это ты- Петро- точнёхонько угадал- – под
нялся на ноги дед Андрей. – Хорош загорать- идтить пора- а то
так-то и зверя не увидим.
И только он это произнёс- как где-то вдали раздался громкий
– Что это? – аж подпрыгнул от неожиданности Минька. –
Слыхали?
– Не глухие.
– Мобуть- гром- – предположил кто-то- когда рёв повторился.
– Какой гром- – сдвинул брови Николай- – медведь энто. Ток
мо он так ревёт- а боле некому.
– Можа- не он- – побледнел Минька- крепко схватившись за
вилы. – Можа- кто другой?
– Кто другой?
– Ну- лось али кабан.
– Ты чё- Минька- сбрякнулся- чего ли? – Скривился Николай.
– Ты ещё скажи- что энто заяц. Говорено же- медведь- токмо он
так орёт- за версту слышно.
– И чаво таперь? – заволновались вокруг.
– Чаво-чаво! Дак- ничего. Вона у Андрея Иваныча ружо- бу
дем из его косолапого стреливать. Так ведь- Андрей Иваныч?
– Так- конечно- оно так- – почесал затылок дед Андрей. –
Токмо я на лося собирался- патроны на него с вечера заготовил.
Подойдут ли на медведя?
– Ну- так чего паниковать-то зазря- – вытащил из пачки па
пиросу Николай. – Доставай- давай скорей- Иваныч- из сваво
мешка патроны да заряжай- покуда медведь ещё далече.
– Давай- давай- Иваныч- – воспрянули духом мужики.
– Чичас- чичас- робята- – засуетился дед Андрей- развязы
вая мешок.
Несколько раз переворошив содержимое котомки- дед Анд
рей ошарашенно уставился на мужиков.
– Нету- – испуганно прошептал он. – В другой мешок вче
рась- видать- положил.
– А-а-а- – заскулил Минька и обессилено опустился на зем
– Чаго деять-то будем? – виновато обвёл всех взглядом Ан
дрей Иванович.
– Бежать надоть- – предложил кто-то.
– Не-а- – хмуро покачал головой Николай. – От косолапого
не убежишь – догонит и порешит поодиночке.
– На дерева надоть лезти- – захныкал Минька- – можа- он
мимо пробежит.
– Каки дерева- дурак али как? Медведь по деревам- что бел
ка.
– Так и что?
– А вот что- – обвёл всех суровым взглядом Николай и зату
шил папиросу. – Встанем кругом- дубцы в руки- у кого ножи тоже.
Могёт- косолапый спужается и в сторону уйдёт- а нет- так хоть
спробуем его завалить чем есть. Даст бог- получится.
На том и порешили- встали в круг и стали ждать. Минут че
рез пять со стороны густого ельника послышался хруст веток и
дикий рёв. А ещё через полминуты еловый лапник раздвинулся
– Ах- кудрить её раз так- – выдохнул кто-то из охотников- –
это ж корова!
На мужиков из-за ёлок вылупилась рогатая- с белыми пят
нами голова заблудившейся бурёнки.
– Ничего себе! Я чуть в портки не наложил со страху- а тут
такое! – возмутился пришедший в себя Минька.
– А чё- надо было медведю заместо коровы- чтоб- значится-
наложил? – рассмеялись вокруг.
– И чё теперь делать будем?
– Ничё- назад до дому вертаться надоть.
– А как жа лось? – совсем расстроился Минька. – Я ж мясца
собрался подловить- даж корзину взял.
– А вона лось- – хохотнул Петро- указывая на бурёнку. – Вот
сведём домой- а там и оприходуем- ежели бесхозная.
Так незадачливые охотники и вернулись в Смирновку несо
лоно хлебавши. Мало того- ещё и трофейная корова оказалась
пропажей бабки Полины. После такого случая дед Андрей по
дарок свой велел сыну назад в город свезти- чтоб ничего о его
конфузе не напоминало.
Но всё ж- один раз в пару-тройку недель- как только стадо
коров возвращалось в деревню с выпаса- на боку у бурёнки Ан
дрея Ивановича краской было кем-то жирно выписано: «Лось».
\f .
– На что вы живёте? – спросил прокурор пристрастно.
– Кручусь… – ответил Хаймович.
– Что значит – кручусь?! Ну- покрутились бы вы вокруг
меня – и что?
– Вокруг вас? Что вы! И вы бы имели- и я бы имел- и все
были бы довольны!
Этот не стареющий старинный анекдот Василий Степано
вич держал при себе как словесную трудовую книжку- описывая
им при случае род своих занятий.
Когда на пятнадцать частей разломилась армия великой
страны и сделались в одночасье никому не нужными тысячи и
тысячи служак- он- выведенный в отставку- испытал затяжную
гнетущую растерянность. Ни умения в руках- ни знаний- спо
собных обеспечить куском хлеба. Но врождённая неподатли
вость к унынию не позволила замкнуться и опустить руки. Они-
оставленная не у дел военная косточка- невольно тянулись друг
к другу- поддерживая связь- и стоило кому-то одному поймать
удачу- как он тут же скликал своих- на кого мог положиться.
Его однокашник- с которым вместе напропалую бедокурили
в училище- ловко- совсем- как они в юности на подножку трам
вая- запрыгнул в политику. И вдруг- пожалуй- что неожиданно и
для него самого- заделался городским головой.
Василий Степанович был призван одним из первых. Перечень
возможных вакансий не имел конца. И широта ли выбора тому ви
ной- или потому- что всё предлагаемое доставалось на дармовщин
ку- однако ни к чему не потянулась душа. Несколько дней Василий
Степанович так и эдак пробовал прислушаться к себе и в итоге при
проза
шёл к убеждению- что его давнишний- по сути- детский ещё выбор
армейской службы- как и первая половина жизни – были ошибкой.
Сейчас- не по своей воле отлучённый от армии и так долго просу
ществовавший никем- он с удивлением открыл в себе- как ему не
хочется снова идти кому-то в подчинение и кем-то командовать. До
того не хочется- что сама мысль о бесспорно завидном служебном
положении воспринимается отталкивающе неприятной.
И он отказался. И это – что не пошёл под начало друга
юности – сохранило их отношения в прежней ничем не обре
меняемой простоте. Василий Степанович был участником всех
отмечаемых мэром семейных торжеств- без церемоний наве
дывался к тому домой или на службу- и знакомые стали обра
щаться через него с просьбами к первому в городе лицу. Ничто
сомнительное или способное поставить друга перед затрудне
нием категорически не принималось Василием Степановичем.
Но даже самой незамысловатой бумаженции- подписанной мэ
ром- требовались для её следования по всем нижестоящим ин
станциям «ножки». Понимая- что сказав А- нельзя не сказать
и Б- наш герой взял на себя и эту задачу. Перезнакомившись
постепенно с ответственными людьми в подразделениях- он за
частую мог уже не беспокоить САМОГО- а утрясать дело с не
посредственным исполнителем. Исподволь разъяснилось- чьи
услуги какого количества денежных знаков могут потребовать-
и его появление в том или ином кабинете- само собою разуме
ется- стало вызывать самое искреннее и доброе расположение.
Незаметно и очень скоро образовался круг просителей- стре
мительно расширяющийся и объединяемый крепнущим день
ото дня доверием к Василию Степановичу. Узаконить построй
ку- оформить аренду или приобретение участка- подключить к
энергосетям- к воде- газу- канализации…
Это сделалось профессией- не отягощённой никакими юри
дическими формальностями. Каждый клиент становился при
ятелем- которому помогали – да- не бескорыстно- однако- и с
увлечённостью откровенно дружеской. И почти всякий- кому по
содействовал Василий Степанович- располагал возможностями
в чём-то своём- чем- естественно- приумножались и возможно
сти самого Василия Степановича.
В кафе за чашечкой любимого- способствующего поддержа
нию здоровья- зелёного чая принимались просьбы и сообщалось
об исполненном. Жизнь- через край заполненная хлопотами-
приносящими удовлетворение и выгоду всем причастным- – вот-
что безоговорочно было принято его душой- в чём он- пусть и с
серьёзным запозданием- но так удачно нашёл- наконец- себя.
Это ничем не напоминало работу или службу- – он словно бы
катил- оседлав время- как верхом на потоке спускаются ради
развлечения туристы по горной реке. Лишь изредка- подобно
крошке- затерявшейся в постели- укалывала назойливая мысль
об эфемерности всего- им обретённого. И возникало желание
вложиться во что-нибудь осязаемое. Во что? Думалось- что
этим мог бы стать дом. И сад.
Супруга- сын и недавно пополнившая их семью невестка
горячо одобрили идею. Дети- для которых купили простенькую
квартирку в своём же подъезде- выразили желание жить сов
местно в большом будущем доме на своём отдельном этаже.
Это вошло в такое трогательное созвучие с его собственным-
пусть и абстрактным- представлением об истинной семье- что
Василий Степанович с этого момента с наслаждением стал по
гружаться в неотличимые от мечтаний планы.
С учётом известных обстоятельств- ему не стоило излишних
усилий и затрат выхлопотать у города привлекательный уча
сток. Денег под рукой на всю постройку- конечно- не было. Да
и сколько их в конечном итоге потребуется- вряд ли кто-нибудь
мог определить тогда. Но на фундамент нашлось- и- послушав
специалистов о том- что основание должно отстояться- в пер
вый сезон Василий Степанович вывел нулевой цикл. Что назы
вается- вылез из земли.
Всё складывалось как нельзя лучше. Заработанное позво
лило во второй сезон поднять стены и накрыть их крышей. А в
третий – заняться отделкой.
Когда к исходу четвёртого тёплого времени года заканчива
ли мостить плитку на подъездах к гаражам и по дорожкам буду
щего сада- во дворе уже топал и бойко лопотал внук.
Устояв перед натиском молодёжи- непременно желавшей
заполнить участок декоративной заграничной ерундой – вся
кими там туями- кактусами и прочим- – глава семейства- ут
верждая- что отечественные фруктовые деревья и кусты ягод
ничуть не менее красивы- чем мексиканские сорняки- настоял
на персиках- сливах- яблонях- грушах- черешнях и далее до
полного перечня- включившего облепиху- смородину- поречку и
малину. А землянику подсадил в газонную траву- рассчитывая
скашивать попозже или не везде.
Не последним доводом в спорах с младшими была картин
ка- предвосхищавшая- как внук съедает снятую с ветки вишенку
или абрикос- лакомится виноградом. Эти же мечты навели и на
мысль о домашних яйцах- гарантированно не отравленных ни
какой химией и лекарствами.
Тогда Василий Степанович влез в компьютер- интересуясь
устройством птичника для курочек- особенностями ухода и кор
мления- и был сражён фразой- где утверждалось- что курочка-
несушка есть созданная самой природой живая фабрика- пере
рабатывающая все кухонные отходы и излишки в превосходный
диетический продукт.
По чертежам- отысканным в том же Инете- он из остатков
стройматериалов своими руками смастерил сухой и тёплый
домишко – с насестом- светлым окном- закреплёнными на сте
нах гнёздами для кладки и с вентиляцией- которая состояла из
трубы- помещённой в трубу. Причём наружная была подыряв
лена с четырёх сторон отверстиями- через которые ветер лю
бого направления нагнетал вовнутрь свежий воздух- создавая
давление и вытесняя скопившиеся в домике газы через трубу
На рынке- где в открытых коробах продавались миловидные
детёныши домашней птицы и посаженные в клетки взрослые
особи- Василий Степанович- продвигаясь по ряду- присматри
вался к продавцам. У него был навык- принимая новобранцев-
угадывать по внешности добросовестных ребят и отличать раз
Глаза сами остановились на пожилой женщине – полнова
той- опрятной с естественными- без обмана крашений- светлы
ми- как соль- сединами- от которых- казалось- исходит сияние-
осеняющее всю фигуру старушки благообразием заботливой
бабушки. Когда- подойдя- обратился и увидел её встречную
улыбку- подумалось- что таких- вот именно таких изображают-
иллюстрируя сказки.
– Я- знаете ли- полный профан- но решил ради внука завес
ти курочек-несушек…
– Вы обратились как раз по адресу- – откликнулась она с эта
лонным по правильности выговором диктора- актрисы или зна
ющей себе цену школьной учительницы. Она сидела на чём-то-
чего не было видно из-за её свободного длинного платья. В луч
шем случае- это был табурет- а скорее – какой-нибудь ящик. Но
перед глазами была только она – чистенькая- ухоженная- и ни о
каком ящике не хотелось и думать. – Вот отличные курочки- – ука
зала на второй ярус принадлежавших ей клеток. – Они уже взро
слые- поживут у вас с месяц- успокоятся и снова станут нестись.
Разнотонно коричневые куры высовывали из клетки головы-
впритык касаясь частокола прутьев лысыми в этих местах ше
– Покупать уже облезлых- плешивых… – сморщил Василий
Степанович левую сторону носа.
– Вы и вправду не разбираетесь в предмете. Они линяют-
совершенно естественный процесс. Но если вы хотите курочек-
которые несутся- это то- что вам нужно. Именно то.
– Да? – спросил Василий Степанович кисловато.
– Да- подтвердила она слегка разочарованно- с уходящим
желанием убеждать.
– А эти? – кивнул он в сторону юных красавиц- обитавших
этажом ниже- – беленьких с чёрными проблесками- как на шёр
стке горностая.
Она глянула непонятно: то ли разочаровавшись- то ли пожа
– Вам нужна красота или польза?
– А это что – несовместимо? Мне всегда казалось- что кра
сивое – первый признак лучшего.
– Сказано – мужчины! – обронила она себе в колени. А когда
подняла взгляд- в нём будто бы возник- но тут же и спрятался
плутишка. – Хотите этих – берите этих.
– А почему вы сразу предлагали тех? – поинтересовался Ва
силий Степанович- заподозрив- что бабушка хочет сперва про
дать то- что поплоше.
– Эти моложе- им ещё месяца три или четыре дозревать.
– Зато как радуют глаз!
– Радуют- – согласилась она. – Но четыре месяца будете
кормить вхолостую.
– Покормим! – не унывал Василий Степанович. – А как назы
вается порода? Уж больно хороши!
– Адлеровская серебристая.
– Точно! Они не белые – серебристые. И чёрные пёрышки
тоже отливают серебром.
– Берёте?
– Беру!
– А сколько?
– Вот чего не знаю- того не знаю. Давайте- как в картах –
двадцать одну.
– Солидно! – заметила она. – У вас большая семья?
– Да нет- семья как семья. А сколько двадцать куриц могут
дать яиц?
– Если бы взяли «облезлых» – полтора десятка в день. А
эти – не знаю.
– Ну- нам лишь бы внуку яичко на завтрак. Беру!
Домашние- когда выпускал на молодую травку контрастно
узорчатых- отливающих серебром птичек- реагировали с вполне
предсказуемым восторгом. Невестка- подобно папарацци- вдох
новенно щёлкала айфоном- чтобы тут же рассылать знакомым
снимки и видео всё увереннее разгуливающих у кустов и моло
дых деревьев экзотически прекрасных новобранцев двора.
А внуку хотелось дотронуться до диковинной живности- ко
торая не давалась- ловко уворачиваясь и отбегая- чтобы- ока
завшись на безопасной дистанции- вновь величаво прогули
ваться- презрительно поглядывая посаженным сбоку глазом.
Словом- это была не ферма- а нечто наподобие затевае
мого домашнего зоопарка- отчего душа Василия Степановича
веселилась с удвоенным ликованием.
Взрослея- птицы хорошели не по дням- а по часам. Алые
гребешки набухали зубчатыми коронами. Разновеликие перья-
словно бы каждое по отдельности- завитые книзу- вместе скла
дывали гармоничнейшие в их кажущемся беспорядке перелив
чатые кисти хвостов.
Частенько они переругивались одна с другой- а то и затева
ли драку. Норовистость характеров Василий Степанович трак
товал кавказским происхождением- на которое чуть позже стал
списывать и манеру перекрикиваться по утрам.
С нетерпением и как нечто чудесное ожидали- когда же они
начнут нестись- и время от даты покупки отсчитывали- как отме
чают- начав днём рождения- возраст малышей.
Вот миновали три месяца- и четыре- после которых это с
гарантией обязано было случиться- но ничего не происходило.
Спустя полгода- а там и восемь- девять месяцев цветущие день
ото дня ярче и ярче красавицы погуливались по двору по-преж
нему вхолостую. Лишь аппетит разыгрывался у них всё азарт
нее. Завидя корм- подносимый к месту приёма пищи- из всех
углов обширного двора они неслись- как угорелые- усердствуя
не только лапами- но и крыльями- и ещё на дальних подступах
расталкивая и отклёвываясь от соперниц.
В переносных деревянных кормушках- смастерённых Ва
силием Степановичем по чертежам из справочной литературы-
сметалось всё подчистую- сколько ни давай добавки к рациону-
обозначаемому в пособиях. Скашивать во дворе тоже было не
чего – густо взошедшая по весне газонная травка была склё
вана вся налысо- как и все листья на кустиках и деревцах- до
которых пернатые питомицы могли дотянуться.
Зато мощёные дорожки сада и полы беседки всплошную
были укрыты похожими на известь кучками – белыми с тёмным
вкраплением- сходными по расцветке с экстерьером заведён
ной в хозяйстве птицы.
Трудно сказать- как долго длилось бы это- но однажды за
глянула пожилая соседка- имеющая некоторое представление
о содержании несушек- и восхитилась- каких красивых петушков
выкармливают хозяева.
– Курочек! – уточнил Василий Степанович.
– Ну- что вы- это петушки! – оспорила соседка. И уверенно
назвала несколько отличительных признаков.
В семье незлобиво посмеивалась над Василием Степа
новичем- и сам он с весёлым изумлением пофыркивал в усы-
вспоминая рынок- себя и благообразную бабушку на нём- распо
лагавшую- как оказалось- и юмором- и характерцем.
С лапшой молодая петушатинка пошла за милую душу.
Ещё хороши были различные супы и бульоны- а также холодец.
Правда- ощипывая забитого петушка- мучились всей фамилией.
Торчащий из кожи очин ни за что не хотел сдаваться. Женщины
оставались без маникюра- у мужской половины не хватало тер
пения выдёргивать колкие щетинки- выскальзывающие из паль
цев. Василий Степанович додумался посетить медтехнику- где
приобрёл три разной величины пинцета. Инструменты несколь
ко облегчили труд- но всё же кардинально данная рационализа
ция не решила задачи.
В конце концов- смирив гордыню- сходили на поклон к той
же знающей соседке- следуя житейскому опыту которой- впредь
окунали лишённого головы петушиного недоросля ненадолго в
ведро с кипятком- после чего перья переставали фанатически
цепляться за тушку и отделялись почти без усилия- оставляя
цыплёнка чистым- как с магазинного прилавка.
У неё же получили телефончик осведомлённого и добросо
вестного человека- чтобы не быть обманутыми будущей весной
и обзавестись не просто несушками- но такими ударницами- ко
торые мечут яйца со скорострельностью пулемёта.
Созвонившись в нужное время- к знатоку Василий Степа
нович уже не решился ехать в одиночку- взял для моральной
поддержки супругу. Путь предстоял не сказать- чтобы очень
дальний- однако сразу же за городской чертой скользнувший в
сторону от магистральных направлений. А там дорога- проло
женная ещё во времена Союза- мстила проезжающим безбожно
за то- что её бросили без призора- и стряхивала с себя машины
на окоём полей- заставляя тащиться по голому грунту в продав
ленных колеях с непредсказуемыми рытвинами- коварно запол
ненными водой.
Едва не у каждой развилки по связи уточняли маршрут и до
брались- слав те господи- до сельца на пригорке из нескольких
домиков- зачем-то притулившихся один к другому так тесно- что
ни у кого не осталось достойного двора.
Радушный хозяин вышел встретить. С высотки просёлок
просматривался- как на ладони- и он сигналил показавшимся
вдалеке гостям поднимаемой рукой. Им оказался крепыш пен
сионер с располагающе-приятным здоровым цветом лица и
весёлыми глазами- в которых поигрывало некое наплевательст
во к собственной персоне- – к тому- возможно- что здесь не для
кого причёсывать волосы- начисто выбривать щёки или обра
щать внимание на недомытые руки- которым после возни с жив
ностью предстоит заняться рассадой- копкой огорода- починкой
загороди и бог его знает- чем ещё. И нет ни нужды- ни охоты
переоблачаться раз за разом из рабочего в чистое.
Не приглашая- лишь заманивая рукой- он повёл приехавших
в дом – по шаткому крылечку на некое подобие веранды. И там
желающим приобрести курочек стал- с увлечением комменти
руя- показывать проращиваемые черенки винограда. Звучные
и красочные названия сортов читались им на подвязанных бир
ках. А свойства той и этой лозы излагались так аппетитно- что
Василий Степанович не смог не купить полтора десятка уже вы
бросивших листья саженцев. Затем они оказались во дворе и
выслушали- имея перед глазами наглядный пример- какую яму
следует выкопать под каждый виноградный корень- как приспо
собить пластиковую трубу- через которую полив станет прежде
достигать дна и лишь оттуда проникать выше- как слоями запол
нить яму щебнем- керамзитом- гумусом.
Он говорил увлечённо и- пожалуй- долго бы ещё углублялся
в детали- если бы Василий Степанович не напомнил об изна
чальной цели визита.
– Но это нам придётся в магазин… – сбитый с направления-
которым раскатился- заметил хозяин с озабоченностью- что мо
гла соответствовать только новости- впервые им услышанной.
– А далеко?
– Не! Оно- сказать- в соседнем районе- но мы – прямиками!..
«Прямики» перерезали поле и запрыгивали на асфальт- с
которого мимо лесополосы перебирались на гравийку. Не раз и
не два Василий Степанович имел повод порадоваться- что до
бираются они не на чём-нибудь- а на проходимом- четыре на
четыре- мощном японце.
По обновлённой дамбе и берегу водохранилища- облюбо
ванного яхт-клубом- промчались одним духом ровной- как яич
ко- трассой. В посёлках там и сям бросались в глаза добротные-
на показ дорогие строения.
– На чём же тут народ так поднимается? – поинтересовался
Василий Степанович.
– Тут? Да это дачи! Деньги – они в городе- а тут поднимешь
ся- как же!
Провожатый- спасибо ему- не умолкая- рассказывал о себе.
Без этого наверняка путников одолела бы скука и раздражение
из-за страха засесть где-нибудь в местных грязях безвылазно.
Он- как можно было понять- занимал в своё время заметное
место среди районной верхушки. И сыпал- повествуя о былых
карьерных чудесах- именами- которые- как ему казалось- не мо
гут не знать его спутники- тем более- что те лишь поддакивали-
выказывая интерес и сочувствие- словно бы доподлинно знали-
о чём и о ком речь.
– Осточертело- – завершил он рассказ- будто бы и оправ
дываясь- но всё же и с облегчением. – Вечно угодничаешь-
самогонкой давишься. И не с кем бы хотелось- а с кем тебя
должность приневоливает. Жинкиных батька-маму похоронили
и законопатились у них на отшибе. Самим не начальствовать и
начальников не знать.
О- последнее было знакомо Василию Степановичу! Очень
и очень знакомо!
– А може- оно и от старости… – предположил провожатый
раздумчиво. – Кто его разберёт!
В одном из посёлков- которые из-за удалённости уже не
украшали дома дачников- свернули на полянку сбоку от про
дуктовой лавки. К ней- полянке- обращено было крыльцо на
свежо выбеленной мазанки- с козырька над которым в качестве
рекламных флагов свисали пустые грязновато-белые мешки с
фирменными синими штемпелями производств- изготовляющих
комбикорма.
– Мироныч! – приветливо и панибратски- словно ровеснику-
прокричал сквозь открытую дверь молодой голос- и на крыль
це появился розовощёкий парнишка лет семнадцати с виду. За
ним- ступая уточкой- вышла юная- с лицом веселушки-школьни
цы супруга – на сносях. В посёлке не заметно было ни души- и
они обрадовались знакомцу- неожиданно появившемуся из на
вороченного- хоть и закиданного безбожно грязью из-под колёс-
джипа- подрулившего невесть какими судьбами на их пустырёк.
– Из города к вам – покупателей! – с интонацией приветст
вия отозвался Мироныч. – Курочек хотят присмотреть и- если
что- то и корма.
Молодые- спустившись по хлипким дощатым ступеням- и
держась рядышком- привечали улыбками и кивками подходив
шего Василия Степановича и его жену- задержавшуюся было в
машине- но тоже решившую выйти. Поздоровавшись- хозяева
повернули к соседней мазанке – давно не подновляемой- об
лупившейся- без окон и- как показалось- и без двери- лишь с
покосившимся проходом вовнутрь- снизу заслонённым щитком
шириною в две доски.
– Вот- пожалуйста! Как знали- что для вас – с утречка с фа
брики подкинули! – жизнерадостно заметил парнишка- пригла
шая заглянуть в проём.
Из-за отсутствия окон- внутри было сумеречно- и картина
прояснилась для Василия Степановича не сразу- а по мере
привыкания глаз. На земляном полу угадывалась подстилка из
соломы – затоптанная и почти утонувшая в жиже помёта. Пере
минавшиеся с ноги на ногу курицы стояли так тесно одна к дру
гой- что не могли перемещаться. Лишь передние потеснились
от заглянувших людей- вжимаясь в толпу сородичей и глядя с
испугом и недоумением.
Василий Степанович непроизвольно зажмурился- не поверив
в первую секунду увиденному: курицы все до единой были аб
солютно голыми. Ни пёрышка. И худющими- как в Бухенвальде.
– О- господи! – вымолвил он.
– Вы не того… не как его… – успокоил- беспечно улыбаясь-
юный торговец. – Они в новое перо вобьются! А яйцами вас –
так просто забросают!
– Да-да- – подтвердила девчушка- вот-вот готовая стать ма
мой. – Три недели у них стресс из-за переселения- а потом…
Можете записать: двадцать четвёртого числа начнут вас радо
вать!
– Но что же они такие заморенные? Кожа да кости!
– Дак не мясная же курица – несушка! – наставительно за
метил Мироныч. – Я так вам скажу- чтобы понятнее. Ребята бе
рут их на фабрике для кого? Для тех- кто живёт в округе. Тут не
базар- тут не обманешь. На фабрике порода особенная- и уме
ют их там раскочегарить. Которая дома выросла- никогда так
нестись не станет. Почему их народ и разметает. А то- что бы
нам стоило – своих наплодить.
– А фабрике- в таком случае- – зачем отдавать? – сомневал
ся Василий Степанович.
– Фабрика самую силу из них уже выкачала- меняет на мо
лодых- – поведал Мироныч. – А нам они ещё года два послужат
лучше любых домашних! И выходит- что все при своём интересе.
Василий Степанович как к человеку- за которым решающее
слово- обернулся к жене.
– Возьмём- Вась! У них глаза- как у сироток детдомовских.
Возьмём!
Дома младшие с вытянутыми физиономиями взирали на
отпускаемых из коробок куриных зомби- неприкаянно озирав
шихся и не знающих- куда ступить. Они- худышки- занимали так
мало места- что из упаковки- в которой некогда приобрели ми
кроволновую печь- Василий Степанович- словно фокусник- до
ставал и доставал их – одну за одной.
Впрочем- уже на следующий день невестка снова без устали
фотографировала и фиксировала камерой. Развалясь в самых
бесстыдных позах обнажённые курицы грелись- подставляя
солнышку кто спинку- кто бочок- а кто- раскорячившись- брюшко.
Ни дать- ни взять – нудистский куриный пляж.
Вели себя новосёлы посмирнее адлеровских серебристых-
двор разведывали опасливо и с оглядкой. И все в одно время
стали покрываться бежевым и кофейным пухом- который бы
стро- буквально на глазах- превращался в юные шелковистые
К дате обещанного принесения яиц- зрительно курочки по
полнели и похорошели несказанно. Однако в обустроенные в
точном соответствии с требованиями инструкций приёмные гнё
зда со свеженьким и сухим сеном внутри заглядывал Василий
Степанович понапрасну. Никто в эти гнёзда не наведывался и
никаких приношений не оставлял.
Нехорошие мысли о повторном над ним плутовстве Васи
лий Степанович упорно прогонял прочь- но в гнёзда заглядывал
всё равнодушнее.
Прошла неделя после срока- названного девчушкой- кото
рая сама- должно быть- уже удачно родила- потянулась вторая.
И вот- сидя у себя в кабинете перед компьютером- Василий Сте
панович услыхал потрясённый до самых основ детской души
голос внука.
– Дедушка! Дедушка! – надрывался тот- подбегая к окну. –
Дедушка!
С испугом за маленького Василий Степанович подхватился-
слыша в ушах переполох собственного сердца- а внук- завидя
его- призывно замахал руками.
– Выходи! Скорей! – звал он- как на пожар- и только вид сме
ющейся в саду невестки извещал об отсутствии несчастья.
Перехваченный малышом в помещении бассейна и пойман
ный за руку- Василий Степанович спешил за ошалелым ребён
ком впритруску.
– Вот! – распахнутые настежь счастливые глаза потомка
указывали под старый куст шиповника- сохранённый при раз
бивке сада.
Присев до уровня- с которого смотрел малыш- Василий Сте
панович увидел некое подобие гнезда из расчёсанной в кружок
травы. И в нём ровненькой округлой пирамидкой аккуратней
шим образом уложенные чистые-пречистые яйца – все цвета
какао с молоком и каждое словно бы в тончайшей прозрачной
плёночке. Ему- как и внуку- неудержимо захотелось поделиться
увиденным- и он- как будто передавая что-то- глянул в ликую
щие глаза невестки и в обеспокоенные – подбегающей запы
хавшейся супруги.
– Мы не там искали! – воскликнул Василий Степанович-
словно заступаясь вгорячах перед кем-то за курочек- которые
не обманули.
Следовало бы собрать кладку из двух- а то и трёх десятков
яиц- однако рука не поднималась разрушить такое чудо.
– Кто нашёл – ты? – готовый расхвалить- спросил Василий
Степанович у внука.
– Мама- – честно признался тот- не умея скрыть сожаление
о лаврах- заслуженных не им.
– Пойдёмте! – с лукавцей поманила невестка к поленни
це под навесом и стопе поддонов- на которых подвозили тро
туарную плитку. – Сюрпри-из! – объявила она- прицеливаясь
взглядом в нишу- образованную поддонами. Там в уютной тени
покоилась точно такая же горка неправдоподобно красивых и
чистых произведений природы.
Вчетвером они переглядывались- словно перепасовывая из
глаз в глаза упоительное настроение- и Василий Степанович с
удивлением подумал- как давно он не испытывал ничего и близ
ко похожего. Было известие о рождении внука- но счастье шло
с довеском мучительной тревоги о здоровье мальчишки и ро
дившей девочки- и не было- не ощущалось полным- как теперь-
очищенным от всего постороннего- беззаботным и лёгким- как
пушинка- счастьем. Потом шевельнулось- возникнув в душе и
мыслях- что- пожалуй- это- или подобное этому- и есть самая
высокая награда тому- кто строит- сажает- сеет- разводит жи
вое… И вот он – удостоился.
А позже- у себя уже в кабинете- смакуя и вслушиваясь в пе
режитую радость- он вдруг подумал: «И вот это вот – и всё?.. И
ничего выше- ничего- что потрясло бы сильнее- у меня уже не
будет?..»
. Š
238
После долгой- противной и вымотавшей всю душу зимы-
весна казалась божьим даром. Солнышко ласкало лицо и руки-
хотелось вдыхать ароматы свежей листвы и распустившихся
цветов. Человек заряжался бурлящей энергией- поневоле ду
мал о шалостях и проказах- невзирая на возраст. Четверо за
кадычных друзей собрались на открытой террасе загородного
дома выпить по бокалу вина и пообщаться- наслаждаясь одним
из первых тёплых весенних вечеров.
Было им всем серьёзно за пятьдесят. У каждого за плеча
ми – непростая жизнь. Евгений был женат на Елене- сколько
себя помнил; жили они дружно и хлебосольно- придумывая
всегда на своих вечеринках интересные розыгрыши и сюрпри
зы. Их гости Павел и Элла- супружеская пара- были их друзьями
ещё со студенческой скамьи.
– Что ты такая- Ленка- замученная? Не щебечешь
и не смеёшься совсем… Случилось что-нибудь? – спросил Па
вел хозяйку дома- потягивая ароматное вино.
– Да заколебала она всех своей книгой- а больше всего
себя! – ответил за жену Евгений- прикуривая сигару. – Пред
ставляете- ребята- Лена два года писала книгу- выкладывала её
отрывки в социальных сетях- а затем вносила правки- отдавала
редактору- потом опять правила сама- затем корректор вычиты
вал. Нашла художника для иллюстраций- сделала и отправила
ему кучу фотографий. Ну- думаю успокоится моя жена- а худож
ник этот оказался таким же чокнутым- как и она. Год они вме
сте создавали фотоколлажи и электронный макет. Теперь макет
завершён… и начался сущий ад! Отпечатанную в типографии
книгу магазины у авторов не берут- надо их сдавать дистрибью
торам или оптовикам- а те заламывают такую наценку- что пре
вышает все мыслимые и немыслимые затраты на книгу- да ещё
и уломать их надо на это.
Проза
А что вы хотите? Автор неизвестный – книга продаваться
не будет! А к цене оптовиков ещё и магазины добавляют как
минимум столько же. Потом дополнительно надо оплатить ре
кламу- разослать кучу рецензий- подготовить и провести её ав
торские презентации. Книга получается золотая!
Кто же её по такой цене покупать будет?
Вот Елена и извелась совсем в борьбе с этой книжной ма
фией! Книга получается- как чемодан без ручки – и нести тяжело
и бросить жалко!
– Жень- ну ты же не первый год в бизнесе. Знаешь законы
рынка. Для того- чтобы новый товар покупали- он должен быть
грамотно разрекламированным- качественным и недорогим.
Значит надо отдать книгу оптовикам на реализацию по услов
ной цене. Главное- чтобы её начали покупать! А там видно бу
дет! Вхождение в рынок всегда требует материальных затрат!
Лен- не переживай- – переключился на разговор с хозяйкой
дома Павел. – Давай- мы с Эллой купим все твои книги- устроим
большую гулянку и раздарим их нашим друзьям!
– Спасибо- ребята- за предложение и поддержку- но непра
вильно это! Книга должна попасть на книжные прилавки и дойти
до читателя! – безнадёжно вздохнула Елена и сделала большой
глоток вина из бокала.
– Дорогая! – обняла Элла подругу за плечи. – Книга – это
не трусы и не носки- это творчество- а творчество всегда было
не в цене во все времена. Относись к этому- как к увлекательно
му приключению.
– Извини- Эллочка- но я с тобою не согласен. Книга – это
такой же товар- как и любой другой. Предлагаю пари. Сейчас мы
все вместе придумаем сюжет романа. Я его отдаю студентам
литературного института- чтобы они его расписали и наполнили
красочными и реалистичными деталями. Потом редактор и кор
ректор приведут текст в надлежащий вид- а художник оформит
обложку и нарисует пару рисунков. Затем электронный макет
нового романа я распечатаю в дешёвой типографии на недоро
гой бумаге и отдам оптовикам. Они реализуют книгу по доступ
ной цене. А я при этом заработаю денег как минимум в четыре
раза больше- чем вложил. И на весь этот процесс уйдёт месяца
три-четыре. Если я выиграю пари- то на заработанные мною
деньги мы отправимся отдыхать- – по привычке выстроил схему
бизнес-проекта Павел.
– А что будет- дорогой- если ты проиграешь? – ехидно поин
тересовалась его жена.
– Ну… если проиграю- то выкуплю весь тираж Лениной
книги через магазины. По рукам? – выпалил Павел и протянул
Жене руку. Мужчины пожали руки- а Элла разбила их ладонью.
– Хорошо- я предлагаю писать эротический роман – это сей
час очень модно- – начал фантазировать Женя. – Начать можно
так… Молодой красавец открывает глаза и обнаруживает- что он
в постели… Рядом кто-то сопит. Герой романа опускает руку под
одеяло и касается тёплого тела. Рука его осторожно скользит
вниз… Непонятно- кто спит рядом мужчина или женщина?! По
том рука меняет направление и начинает подниматься вверх…
находит маленькую- но приятную на ощупь и упругую грудь…
– Да ну тебя- опять о сексе! Кому это интересно?! – фыркну
ла и покраснела Елена.
– Мне интересно! – расхохотался Павел. – Основной заказчик-
то я- мне и выбирать тему. Продолжай Женя- классно излагаешь!
– В это время из ванной послышался шум льющейся воды-
и из неё выходит ещё не старый мужчина спортивного телосло
жения- – развивает сюжет романа дальше Евгений. – Он пред
лагает молодому красавцу спуститься в ресторан отеля на за
втрак. Мужчины завтракают и разговаривают. Молодой человек
поражает своего нового знакомого оригинальными математиче
скими идеями- и тот предлагает ему работу своего секретаря.
Юноша селится на вилле нового знакомого и начинает ему по
могать в работе на бирже. Скоро главный герой сам становится
очень известным и успешным биржевым брокером. Непонят
ным образом он всегда угадывает- какие акции надо покупать-
а какие продавать. На одном из благотворительных приёмов
он знакомится с прелестной девушкой и влюбляется в неё. Они
начинают встречаться. Девушка знакомит его со своими роди
телями. Оказывается- что её отец – владелец известнейшей
компьютерной фирмы. Молодые люди женятся. Герой романа
начинает работать в компании своего тестя и изобретает супер
биокомпьютер. Его выдвигают на Нобелевскую премию. Моло
дые счастливы и ждут ребёнка. Но счастье вечным не бывает.
Она попадает в автокатастрофу. Ребёнка удаётся спасти. Уми
рающей женщине делают кесарево сечение- после которого она
впадает в кому и умирает. Герой романа растит сына.
– Замечательная мыльная опера- только непонятно откуда
взялся молодой человек? – прерывает мужа Елена.
– Как откуда?! Конечно- со звезды- – вклинивается в разго
вор Элла. – Роман надо начать так… На опушке леса зависа
ет космическая тарелка. Из неё спускается лифт- из которого
выплывает бесформенное переливающееся облако. Это обла
ко плывёт к находящейся неподалёку туристической палатке.
Вползает в палатку и проникает внутрь спящего там молодого
парня- который проснувшись утром не помнит- кто он и откуда.
Парень- как запрограммированный робот- идёт в бар ближай
шего отеля- где знакомится с немолодым биржевым брокером
и его подругой. Им хорошо и весело вместе- они решают про
должить вечер в номере отеля. А дальше – Женин кусок сюжета.
– Отлично- а теперь разрешите продолжить мне- – говорит
Павел- наполняя всем бокалы вином. – Герой романа растит
сына- передавая ему знания неизвестные человечеству. И когда
мальчику исполняется двенадцать лет- он отвозит его в дом ро
дителей своей покойной жены. Сам же возвращается на опушку
леса- где всё и началось. Там он касается рукой огромного кам
ня- который превращается в космический корабль. Из мужчины
выплывает переливающееся облако- вползает в спустившийся
с корабля лифт. Лифт подымается- а корабль улетает. Оставше
еся человеческое тело ложится на траву и засыпает. Проснув
шись мужчина вспоминает- кто он и откуда. Возвращается домой.
И все газеты пишут о чудесном возвращении местного лесника-
пропавшего двенадцать лет тому назад. Счастливый конец!
– Тогда уже давайте доведём сюжет до логического конца! –
предлагает Елена.
– Это как? – интересуется Павел.
– Из лифта космического корабля выползло два обла
ка- которые слились с мужчиной и женщиной- отдыхавшими
в палатке. Проснувшиеся мужчина и женщина ничего не пом
нили и не узнали друг друга- и разошлись в разные стороны.
Он – в бар. Она – на станцию рядом с военно-морской базой-
где и встретила бравого лейтенанта- что влюбился и женился
на ней. Молодая женщина начинает работать на военно-мор
ской базе программистом и придумывает уникальную систему
противоракетной защиты. Через год у молодой четы рождает
ся прехорошенькая девочка. Но- увы- вскоре происходит тра
гедия – лейтенант погибает при выполнении боевого задания.
Женщина растит девочку и обучает её. Когда девочке исполня
ется 23 лет- главная героиня романа отдает её родителям мужа
и возвращается на опушку леса- где вместе с другим облаком
вползает в лифт. И они улетают на космическом корабле. Нау
тро на опушке леса просыпаются мужчина и женщина- которые
узнают друг друга- обнимаются- целуются- возвращаются домой
и женятся. А потомки инопланетян создают новую генетическую
линию на Земле- которая должна защитить планету от будущей
надвигающейся катастрофы. А книгу можно назвать… «Планета
будет спасена».
– А где же секс? – нарочито возмущённо спрашивает Женя.
– Секс… как всегда по ходу сюжета – в деталях! – париро
вала Элла.
Прошло четыре месяца… Наступил сентябрь. Веранда
была увита затейливой лозой с маленькими- но ароматными
гроздьями Изабеллы. Компания собралась вновь. Мужчины
закурили и наполнили бокалы коньяком. Женщины укутались
в пледы и приготовились слушать.
– Итак- друзья- наступил срок подведения итогов нашего
пари. Вы знаете- что я издал книгу- сюжет которой мы с вами
придумали на этой веранде четыре месяца тому назад. И за
работал я на ней в четыре раза больше денег- чем вложил. Вот
подумываю начать печать книги- как пирожки- и открыть своё
собственное издательство. Не такой уж и плохой заработок
по нашим временам. Собственно говоря- сейчас книга стано
вится одноразовым товаром- как шприцы. Прочитал- убил вре
мя в самолёте или поезде и выбросил. В эпоху интернета книга
потеряла свою информационную функцию. Так что- Леночка-
я выиграл пари у твоего мужа! – радостно потёр руки Павел. –
Предлагаю за это выпить. Чин-чин!
– Да- в очередной раз коммерция одержала победу над
творчеством- или физическая сила над разумом! – констатиро
вал Евгений.
– Ну- а как обстоят дела с твоей книгой- Лена? – спросила
Элла- зажигая свечи на столе.
– Экономические успехи – никакие- сплошные убытки- но
книгу покупают. И это меня радует! Она попадёт в дома моих
читателей- сея разумное- доброе- вечное! Ты прав- Паша- книга
стала более социальным и культурным явлением- чем просто
Вот скажи- ты получил удовольствие- когда осуществлял
свой небольшой книжный бизнес-проект? Или главной целью
было выиграть пари и заработать деньги? – спросила Елена.
– Да- конечно- я выиграл пари- заработал денег- и сейчас мы
обсудим- куда мы все поедем отдыхать- и как истратим эти денежки.
И вот там-то я и оттянусь по полной программе или- как Ленка так
тично выражается- получу удовольствие! – азартно ответил Павел.
– Вот в этом и есть основная идея! Получить удовольствие!
Я получаю огромное удовольствие ото всего процесса: когда
создаю книгу- оформляю её- печатаю- распространяю- высту
паю перед читателями. А за удовольствие- как ты правильно-
Пашенька- отметил… надо платить!
. ‹, ­‰
Раннее утро. Телефонный звонок. Я поднял трубку и услы
шал: «На проводе – Махачкала. Ответьте Махачкале». Встреча
с Расулом Гамзатовым откладывалась не в первый раз. Что мне
сегодня скажет представитель «Каспийгазпрома»? Именно эту
организацию я попросил от имени редакции журнала «Фактор»
организовать встречу с народным поэтом Дагестана.
«Фактор» издавался «Газпромом» как приложение к журналу
«Газовая промышленность». И был довольно популярным в чита
тельской среде работников газовой промышленности России. Га
зовики с любовью называли его: «Наш газпромовский «Огонёк».
На его страницы издание приглашало известных людей страны.
Однажды на планёрке зашёл разговор о проблемах войны и мира
на Кавказе. После непродолжительного обсуждения было реше
но сделать интервью на эту тему с Расулом Гамзатовичем.
В тот же день я позвонил помощнику генерального директо
ра ООО «Каспийгазпром» Шаравгаджи Гаджиеву. Он пообещал
выяснить- где сейчас находится Гамзатов. Через несколько ми
нут Шаравгаджи позвонил и сказал- что поэт болен- находится
в больнице.
– Надолго? – спросил я.
– Я позвоню- как только он сможет принять.
В течение полугода встреча так и не состоялась. И вот снова
на проводе Махачкала.
– Доброе утро! – поприветствовал меня Шаравгаджи. – Рас
ул Гамзатов примет вас завтра- в 26 часов. Когда вы приедете?
– В Махачкале я буду в 8 часов утра.
– Хорошо. Вас встретит представитель нашей пресс-служ
бы Бозигит Бекболатов. Кстати- он поэт. Пишет стихи на кумык
ском языке. До встречи!
Я положил телефонную трубку- посмотрел на календарь:
39 января 3113 года. И не знал- что делать в такой ситуации.
Завтра состоится встреча с поэтом- стихи которого я читаю со
школьных лет. Я перебирал на книжной полке издания Расула
Гамзатовича. «Журавли»- «Покуда вертится земля»… Нет- нет-
не то. Вот первая книга Гамзатова- которую я прочёл: «Избран
ное в 3-х томах. Стихотворения и поэмы. 2954–2974. Перевод
с аварского Н. Гребнева и Я. Козловского». Вышел двухтом
ник в московском издательстве «Художественная литература»
в 2975 году. Тираж 56 тысяч экземпляров. А цена! Цена! 76 ко
пеек за том. Для меня в те времена это же целое состояние! Я
заканчивал пятый класс. Книжный киоск стоял напротив конто
ры совхоза. Я частенько заглядывал в него. И покупал книжки
в основном в мягкой обложке. Они были дешевле книг в переп
лёте. Поэма М. Ю. Лермонтова «Мцыри» с иллюстрациями ху
дожника Ильи Глазунова стоила одиннадцать копеек.
На двухтомник в сиреневом переплёте я смотрел каждый
день. А вдруг его кто-то уже купил? Деньги на покупку я сэкономил
на школьных завтраках. И купил! Помню первое ощущение. Я при
сел на скамейку у молодых сосен- посаженных у конторы- и прочёл:
Я солнце пил- как люди воду-
Ступая по нагорьям лет
Навстречу красному восходу-
Закату красному вослед.
В краю вершин крутых и гордых-
Где у сердец особый пыл-
Я звёзды пил из речек горных-
Из родников студёных пил.
Из голубой небесной чаши
В зелёных чащах и лугах
Я жадно воздух пил сладчайший-
Настоянный на облаках.
Я пил снежинки- где тропинки
Переплелись над крутизной.
таяли снежинки-
В пути пригубленные мной...
Я перевёл дыхание. Но ненадолго. И снова не мог оторвать
ся от книги… «Я вёсны пил…» Что он там ещё пил? «…я грозы
пил…» «Сочился хмель из тёмных скал…» Тут поэт «хмельные
запахи впивал…» Затем «земной красой я упивался» и «пил
с друзьями заодно». А вот это серьёзно: «Я Хиросимы видел
пепел- я фестивалей слышал смех».
Поразила блестящая концовка:
Люблю- и радуюсь- и стражду-
И день свой каждый пью до дна-
И снова ощущаю жажду-
И в том повинна жизнь одна.
Я- жажды в нём не утоля-
Но людям жаждать этой жажды-
Покуда вертится земля.
Как давно это было!
Меня лихорадочно мучила одна мысль. Что же я скажу за
втра при встрече Расулу Гамзатовичу? Каким будет моё первое
слово?
Я открыл блокнот- где ранее набросал план беседы- записал
вопросы- которые собирался задать поэту. Перечитал. Мне они
показались блёклыми и неинтересными. Об этом его спраши
вали многие. И он не раз отвечал на них. Что нового он скажет
читателям?..
Я ехал всю ночь и старался не думать о том- что скажу Рас
улу Гамзатовичу. «Завтра я впервые увижу Каспийское море»- –
вспомнил я- и эта мысль успокоила меня.
На вокзале ждал Бозигит. Он узнал меня и тут же подарил
книжку стихов своего отца Ахмеда Бекболатова «Сарапайны
сапары»- на кумыкском языке. Перелистывая её- я вспомнил-
что Расул Гамзатов однажды был на Кубе- где ему подарили
несколько книжек кубинских поэтов. Он писал по этому пово
ду: «Стихи на непонятном языке. Но это драгоценный сундук:
поднять и взять этот сундук тяжело- открыть его – у вас ключей
нет». Вот и у меня не оказалось ключа- чтобы открыть и прочи
тать книгу на кумыкском языке.
Да- и стихи Расула Гамзатова я тоже читал не на аварском-
а в переводе с аварского на русский.
До встречи с поэтом было довольно много времени- и Бо
зигит предложил мне посмотреть город. Мы ехали по улицам-
и я с удивлением отметил- что архитектурой некоторые дома
походили на Санкт-Петербургские. Поделился своим наблюде
нием с Бозигитом.
– Не удивительно- – ответил он. – К архитектуре нашего го
рода приложили руку многие исторические деятели- начиная
с Петра I. Достоинство Махачкалы состоит в древности. Она
стоит на границе между Востоком и Западом- между двумя
культурами. Расулу Гамзатову суждено было родиться на этой
древней земле.
На память пришли стихи Расула Гамзатовича:
Моей земли не умирают люди-
Я наш закон пою:
Родится мальчик- и носить он будет
Живое имя павшего в бою…
Мы подъехали к зданию Союза писателей Дагестана. Я по
смотрел на ручку двери. Не увидев в ней ничего выдающего
ся- отметил про себя- что ежедневно её касается рука челове
ка- к которому я иду на встречу. Поднимаюсь по лестнице- иду
по коридору Союза и читаю таблички: «Секция аварской лите
ратуры»- «Секция кумыкской литературы»- «Секция лезгинской
литературы»- «Секция табасаранской литературы»… Всего
я насчитал девять секций.
Секретарь пригласил нас к себе в кабинет. Ждём Расула
Гамзатовича. Посмотрев на часы- секретарь сказал:
– Идёмте. Гамзатов приехал.
Бозигит замахал руками:
– Идите без меня.
– Нет- идём вдвоём. Вы войдёте со мной как представитель
«Газпрома»- по просьбе которого организована встреча.
Идём снова по коридору. Входим в приёмную. Секретарь
приглашает:
– Расул Гамзатович ждёт вас. Проходите.
Входим в кабинет. Приветствую поэта от имени редак
ции журнала- представляю Бозигита. Расул Гамзатович по
жал нам руки- пригласил к рабочему столу. Полистал журнал
«Фактор». Отложив его в сторону- посмотрел на меня. Я вы
нул из кармана диктофон- включил и поставил поближе к Рас
улу Гамзатовичу.
– Это моя записная книжка. Она поможет мне в работе. И за
пись нашей беседы останется лишь со мной.
В знак согласия Гамзатов кивнул. Не заглядывая в листки
с заранее написанными вопросами- я спросил:
– Расул Гамзатович- как же вы прожили эти десять с неболь
шим лет- как не стало великой страны- язык которой вы привы
кли считать родным?
Гамзатов- по-видимому- не ожидал- как оказалось- столь
больного для него вопроса.
– Все мои переводчики умерли- сегодня никто не перево
дит моих стихов. За десять лет не издано ни одной моей кни
ги. Я оторван от времени- от культуры и искусства. Я оторван
от моих братьев – писателей союзных республик… Эти десять
лет были очень тяжёлыми для меня- хотя я продолжал писать.
Поэт живёт в настоящем времени. Если он не видит своих книг
изданными- – для него это трагедия.
Действительно- стихи и поэмы Расула Гамзатова перево
дили на русский язык многие мастера пера: Илья Сельвинский
и Сергей Городецкий- Семен Липкин и Юлия Нейман. Особенно
плодотворно работали с ним его друзья – поэты Наум Гребнев-
Яков Козловский- Яков Хелемский- Владимир Солоухин- Елена
Николаевская- Роберт Рождественский...
После беседы с Расулом Гамзатовичем я уточнил по би
блиотечным фондам- что последняя его книга действительно
выходила из печати в 2999 году. Через два года после нашей
встречи- в 3115 году- я прочитаю в газетах: «Расул Гамзатов воз
вращается…» Это было напечатано после выхода повторного
издания книги его стихов «Суди меня по кодексу любви».
В те лихие 91-е не издавали не только книги Расула Гамза
това- не издавали книги практически всех писателей- живших
в Дагестане. Кто-то искал спонсоров- кто-то издавал книги за
свои сбережения- как отец Бизигита. Но в общем-то на литера
турный процесс эти издания не влияли.
– Вас и сегодня упрекают- что вы поэт советской эпохи?
– Я не поэт советской эпохи. Я всю жизнь был поэтом и оста
нусь им навсегда. Эпоха… Я бы назвал годы- в которые жил
и работал- государственным временем. Это было время госу
дарственных поэтов. Их было много. Поэтов Родины меньше.
Но они были. Литература- созданная в эти годы- плохая она или
хорошая- к сожалению- забыта. Мне жаль- что сегодня не пе
реиздают Твардовского- Симонова- Фадеева… Кто из молодых
читателей помнит его роман «Разгром»? Нет в продаже книг
Горького- Шолохова… Но рад- что к нам вернулись Бунин- Ми
хаил Булгаков.
Помнится- я спросил:
– Вы обещали читателям продолжение книги «Мой Дагес
тан». И- кажется- работали над его третьей частью?
– И над четвёртой тоже… Я писал- что Дагестан – это «ма
ленькое окно- открытое на великий океан». Я писал- что «Мой
Дагестан» – это моя папаха. Я думал о Дагестане всюду- путеше
ствовал ли по Индии- любовался ли буддийскими храмами Непа
ла- стоял ли у подножия древнего Дубровника на берегу Адри
атического моря- который- как наш Дербент- окружён стеной- а
дома его и улицы похожи на ущелья и скалы- на гранитные утёсы.
Я видел много других стран: Канаду- Англию- Испанию- Еги
пет- Японию… Я видел не только то- что различало нас- стра
ны- но и сближало. Я искал сходства с ними. Было время- когда
на слово «Дагестан» откликалось лишь только горное эхо. А
сегодня слово «Дагестан» знают во всех уголках мира. Мои кни
ги разлетелись как голуби мира по всему свету. Они выходили
в переводах на вьетнамском- персидском- турецком- чешском-
испанском- болгарском- таджикском- арабском- финском- фран
цузском- итальянском- на языке хинди…
Когда я впервые посетил Калькутту- то подивился просто
те и величию дома- в котором жил и работал Рабиндранат Та
гор. Я видел письменный стол- за которым он работал- тахту-
на которой он отдыхал и обдумывал новые замыслы. Всё в этом
доме осталось таким- как будто его хозяин ненадолго вышел
в сад. Мой Дагестан был некогда большим садом- Сегодня мой
Дагестан – не «Мой Дагестан». Как ни печально- но у этой книги
продолжения не будет.
– У Владимира Солоухина- переводчика книги «Мой Дагес
тан»- я как-то прочитал- что от каждого века в отечественной
литературе остаётся три-пять писателей- книги которых будут
читать из века в век. Как Вы считаете- кто останется навечно
в литературе ХХ столетия?
Расул Гамзатович ответил сразу:
– Пастернак- Ахматова- Шолохов- Маяковский…
И- помедлив- добавил:
– Горький.
Когда мы вышли из Союза писателей Дагестана- Бозигит со
жалел о том- почему я не спросил- а какое место в литературе
ХХ века Гамзатов определил для себя?
– Бозигит- поймите- Расул Гамзатович уже ответил на этот
вопрос. В стихотворении «Родной язык» он писал:
Кого-то исцеляет от болезней
Другой язык- но мне на нём не петь-
И если завтра мой язык исчезнет-
То я готов сегодня умереть.
Я за него всегда душой болею-
Пусть говорят- что беден мой язык-
Пусть не звучит с трибуны ассамблеи-
Но- мне родной- он для меня велик.
И ещё в этом стихотворении есть такие строки:
Ужели я писатель из последних-
Кто по-аварски пишет и поёт?
Ну- и вспомните- что Расул Гамзатович сам сказал о сво
их стихах: «У стихов своя жизнь. У них свои сроки рождения
и смерти. Я ничего не говорю о своих стихах- может быть- они
не переживут меня».
Гамзатова всегда беспокоила судьба малых народов Дагес
тана. До Расула Гамзатовича «разные поэты в разные времена
искали разные образы- чтобы воплотить в них своё представ
ление о Дагестане». Это делали и русские поэты и прозаики –
Лермонтов- Полежаев- Фет- Толстой- Тихонов- Павленко… Но
то- что сделал Расул Гамзатов для своей «страны гор»- невоз
можно оценить. Это бесценно.
Поэт- как и весь цивилизованный мир- ходил в европейском
костюме- в европейской обуви- не носил черкески отца. А вот
стихи его всегда были одеты в дагестанскую национальную оде
жду. Их невозможно спутать ни с какими другими стихами других
народов. И в то же время они стали достоянием мировой ци
вилизации. Песню «Журавли» на его стихи поют на немецком-
французском- английском- испанском- корейском- японском…
«Журавли» стали самым великим памятником всем солдатам-
не вернувшимся с войн- которые были на планете Земля в ХХ
веке. Вот что сказал мне Расул Гамзатович тем январским днём:
– В августе 2976 года советская делегация деятелей культу
ры приехала в японский город Хиросима. Прошло ровно двад
цать лет после страшной трагедии- унёсшей жизни сотен тысяч
людей. В составе делегации был и я- дагестанский поэт. Один
из памятников- установленных в центре Хиросимы- – девочка
с журавлём в руках. Девочка- которая верила старинной япон
ской легенде- что если она создаст тысячу журавликов из бума
ги- то страшная болезнь- последствия той страшной бомбарди
ровки- отступит. Девочка умерла- так и не успев сделать тысячу
журавлей.
Меня поразила эта история- и я написал стихотворение
«Журавли» на родном аварском языке- сразу после возвраще
ния из Японии. История японской девочки осталась за кадром.
Я писал о своих земляках и друзьях- не вернувшихся с крова
вых полей. Через три года мой друг поэт Наум Гребнев перевёл
это стихотворение на русский язык и опубликовал его в журнале
«Новый мир». Стихотворение прочитал Марк Бернес- который
услышал в ней что-то своё. Бернес убедил меня и Наума Греб
нева изменить несколько слов в русском тексте. Так слово «джи
гиты» было заменено на «солдаты». Это слово понятно на всех
языках. Марк Бернес обратился к своему другу Яну Френкелю
с просьбой написать музыку. Так родилась эта песня. Она обо
шла всю планету. Я слышал её всюду- где бывал.
Я знал- что Расула Гамзатова представляли на соискание
Нобелевской премии. В Дагестанской республиканской библи
отеке библиографы подарили мне «Библиографический ука
затель произведений Р. Гамзатова и литературы о его жизни
и творчестве на иностранных языках- опубликованных в СССР-
России- СНГ- государствах Балтии и дальнего зарубежья»-
в котором указаны 852 источник. Библиографический указатель
подготовлен по заказу Нобелевского комитета.
– В известной песне поётся: «С чего начинается Родина?..»
А как бы Вы ответили на этот вопрос?
– Когда я первый раз покидал родной дом и уезжал в далекий
город- то обернулся- чтобы взглянуть на родной аул. На крыше
сакли- в которой я родился- я увидел мать. Она стояла на крыше
и взглядом провожала меня. И чем дальше я удалялся от род
ного дома- она становилась всё меньше и меньше. И превра
тилась в маленькую вертикальную чёрточку. И когда после
очередного поворота гора загородила мой дом- мой аул- я огля
нулся и увидел лишь горы. Впереди меня тоже были горы. Но
я знал- что за ними лежит большой мир. Впереди были новые
аулы и сёла- малые и большие города- другие страны и народы-
моря и океаны- вокзалы и аэродромы. И книги. Я всегда помню
цокот подков коня и ту узкую горную тропу- которая вывела меня
на большую дорогу.
Расулу Гамзатову судьба подарила большую и плодот
ворную жизнь. И я бы мог его расспрашивать о многом. Но
я уступил- когда Расул Гамзатович спросил- какого я года ро
ждения?
– 2963-го? А меня в тот год избрали председателем Сою
за писателей Дагестана. Вот до сих пор руковожу. Мы многое
сделали в прошлом. Сегодня Союзу надо активней использо
вать накопленный опыт- участвовать в литературной жизни
страны. Декады- литературные вечера- встречи с читателями…
Форм много. Я никогда не отказывался от встреч с читателями-
большая или маленькая соберётся аудитория. Я читаю стихи
на аварском. Поэт всегда поймёт поэта. Слушатель тоже пой
мёт.
Беседа окончена. И Расул Гамзатович пригласил нас с Бо
зигитом к соседнему столу- где стояла бутылка шампанского. Я
предложил:
– Пусть шампанское откроет поэт Бекболатов. Много лет
спустя он будет рассказывать внукам- как пил шампанское с по
этом Расулом Гамзатовым.
Расул Гамзатович улыбнулся и кивнул в знак согласия. Я до
бавил:
– Из большой биографии Пушкина всегда помню один эпи
зод. К нему в Михайловское поздним январским вечером 2936
года ненадолго заехал Иван Пущин- товарищ по лицею. Проща
ясь- они выпили шампанское. Как оказалось- та встреча друзей
была последней. Но я надеюсь- Расул Гамзатович- что наша
встреча не последняя.
– Я тоже на это надеюсь- – сказал Расул Гамзатович. – При
езжайте ещё!
Мы выпили шампанское и простились. Я спускался по сту
пенькам лестницы Союза и когда мы оказались на улице- сказал
Бозигиту:
– А теперь едем смотреть Каспийское море- потому что Рас
ул Гамзатов утверждал: «Когда вижу море- вижу весь мир».
Вечерело. Я стоял на берегу моря. С Каспия пришёл ветер.
Волны набегали на каменные глыбы и разбивались о них- отка
тывались и снова набегали. Вспомнил- как однажды Расул Гам
затов напишет: «На своем языке говоришь ты- о море». Прав
Поэт- когда писал- что у Дагестана три сокровища: горы- море
и всё остальное. Для кого-то остальное – это изделия мастеров
из селения Кубачи- для другого – это абрикосы из Гергебиля-
для меня остальное – это великая поэзия Расула Гамзатова. И
книга стихов «Покуда вертится земля» с его автографом.
. ­ 
252
Ретроспекция
Журнал «ДОН»- ¹21-23- 3128
Стихотворная подборка Юрия Могутина (г. Москва) в начале
номера озаглавлена «Осколок» и приурочена к 91-летию поэ
та. Его лирика автобиографична- но и выводит на мысли-обо
бщения. Жизнь человека – что она стоит в масштабе такой не
предсказуемой страны- как наша- когда личность не хочет быть
незначительной- а ищет благой цели и вечных истин? Тогда
обычная тросточка незрячего человека в стихах Юрия Могутина
становится зрячим посохом.
Святый Господи- гой еси!
Слышь- клюки слепцов будят сон Руси?
И моя стучит в земляной испод.
Достучусь ли я до Тебя- Господь?
Михаил Тарковский (с. Бахта- Красноярский край) пред
ставлен рождественской повестью «Фарт». Вместе с главным
героем писателем Баскаковым мы с первых строк погружаем
ся в обыденность- знакомую и так каждому из нас- но почему
же интересно следить за развитием сюжета? Дело в показе
внутреннего мира Баскакова- его чувств- сомнений- переходов
от отчаяния к осознанию правильности выбора в том или ином
Вне всякого сомнения- Михаил Тарковский пишет своего ге
роя с самого себя- и тут заключается главная интрига повести.
Читатель обращён не только к событийной канве повествова
ния- а «сживается» с образом Баскакова-Тарковского- по сути-
сопереживая ему- разделяя его выстраданную правоту- напри
мер- слов о литературе.
«Литература… – медленно повторил Баскаков. – Я не
знаю… И знаю. В этом слове для меня есть что-то неловкое…
Почему? Потому что существует как минимум три правды. Прав
да литературы. Правда жизни. И просто правда. Правда литера
туры и правда жизни – они как два провода- и им пересекаться
нельзя. Хотя бывает- литературная правда ослабнет и спикиру
ет к жизненной. И тут замыкание! Пробо
й поля! Искра
какой-то
единой- единственной правды. И она будто окно прожжёт- и что-
то смертельно-личное – станет вдруг образом».
Порой «Дон» практикует публикацию «Книг в журнале» – под
этой рубрикой на сей раз дан стихотворный свод «Свет Фавора»
москвича Андрея Шацкова. Поэтическое имя известное и не ну
ждается в пояснении. Предисловие к «журнальной книге» Вик
тора Петрова «Черёд первозимья» содержит ключ к пониманию
лирической музы автора:
«Андрей Шацков исповедует классику- его стихотворный
строй даёт понять читателю- что смысл рифмуемых строк
не столько в сказанном- сколько в некой возвышающей его над
мирности. При этом созерцательность исключена- и душа по за
вету поэтического собрата «обязана трудиться».
Над древним храмом кажется синее
Проём небес в разрывах чёрных туч.
Остановись и сделайся сильнее-
Поймав в окне апсиды солнца луч...
Обращение к отдалённым временам- к событийно значи
тельной истории Руси исцеляет во имя грядущего- служит би
блейским посохом на пути к самостоянию. «И только Андрей
Первозванный 0Тебе подставляет плечо».
Тютчевское «не то- что мните вы- природа...» вписано в ко
ординаты поэзии Шацкова естественным образом. Да и как ина
че? Искони родное место – древний подмосковный городок Руза
– наделило осознанием своей причастности ко всему сущему-
связуемостью с ним.
Сущностные реалии- малое в связке с большим зорко под
мечает поэт. Он легко перемещается во времени и на рассто
янии. Находит свой ракурс- чтобы увидеть за первым планом
нечто иное. И пишет:
Ведь Россия теплом – не Сирия-
Да и Руза – не Иордан-
Чьи истоки – в библейской местности-
У подножья высоких гор...
У России – свои окрестности-
У России – свой разговор
Живописует на страницах журнала «Дон» с завидной ре
гулярностью заветные русские уголки Игорь Михайлов (г. Жу
ковский- Московская обл.) На сей раз мы в рассказе «Вар
фоломеевское» чудесным образом перенесены вот куда:
«Подхорошее – земля обетованная. Но- словно убоявшаяся-
что если и назовут хорошим- то сразу и сглазят- немного скром
нее- скоромнее: вроде- не так- чтобы- а под –
Хорошее!»
Автор купается в стихии русского языка. У него прямо-та
ки гоголевская описательность: «Хорошо и просто в русской
деревне. Не успел отдышаться- отряхнуть снег- а уже пьян. И
всё идёт- бредёт- творится само собой- разумеется. А деревня
в шапке-ушанке или пуховом платке по самую маковку- кто её
теперь разберёт. Да и не надо.Только звезда Рождественская
наверху- по-над крышами- будто гвоздём десяткой её наживили-
прочно и навсегда».
И так далее и тому подобное... Читать текст лучше целиком!
Стихотворная подборка «Расшитый лён» Светланы Леонть
евой (г. Нижний Новгород) в очередной раз доказывает- что в её
лице мы имеем незаурядного поэта. Женское начало не огра
ничивает диапазон словесного воздействия- а- наоборот- рас
ширяет его. Пожалуй- Светлана Леонтьева и есть одна из тех
редких ныне продолжательниц русской школа «От Каролины
до Марины»- означенных именами Каролины Павловой и Ма
рины Цветаевой- ну и далее – другими достойными именами
товарок по поэтической судьбе.
Под нулёвочку- под линеечку я острижена через край-
у юродивого я копеечку попрошу: «Ну-ка дай мне- дай!»
У воробышка цвета серого- неприметности- дней пустых-
темноты я у света белого попрошу- чтобы враз – под дых!
Позаимствую цвета рыжего у луны в лебеде- череде-
у распятого- у обиженного этих ржавых в крови гвоздей!
Рассказ Евгения Чебалина «Сердитый был вердикт» ярок
и резок по стилистике- как всё то- что выходит из-под пера это
го прозаика и публициста из Самары. Переносимся на Колыму.
Своя жизнь- свои законы. И последний аккорд повествования-
когда охотничий азарт троих мужиков отступает перед безотчёт
ным желанием спасти гибнущего в затянутой илом протоке со
хатого- которого они бы не отказались добыть на зиму.
«Сидели- заморожено смотрели. Рывки и дёрганье лося сла
бели- в них всё заметнее копилась предсмертная безнадёга...
Текли минуты. И вдруг взметнулся бригадир- вскочил- взревел:
– Вуррр!
И грохнул ввысь из карабина. Лось- содрогнувшись- взды
бился- рванулся ввысь – вперёд...
Мы сгрудились за бригадиром- поволокли с надрывом тушу
за рога. Он- наконец- поймал опору задними ногами и вымахнул
на берег...
От нас удалялось не мясо- не пищевой продукт – прекрас
ное и безупречное изделие Создателя- которое вписалось столь
же безупречно в стерильную бескрайность- в совершенство тун
Фантасмагоричен рассказ Александра и Сергея Юдиных
(г. Москва) «Ледяная скрижаль». Животрепещущая тема тер
роризма решается весьма неожиданно. Это рассказ-предупре
«За краткой- как сдержанный вздох- фамилией Фет – много
неразгаданных тайн: загадки его рождения и происхождения-
любви и трагической гибели его возлюбленной- секрет неиз
менного чувства к ней до последних дней жизни поэта» – один
из начальных абзацев эссе «У любви есть слова...» Аллы Нови
ковой-Строгановой (г. Орёл) в цикле материалов под рубрикой
«Прочтение классики».
Татьяна Лестева (г. Санкт-Петербург)- сопоставляя творче
ство поэтов «страшных лет России»- в статье «Имя забытой
страны» говорит не только о «беде свободы»- по словам Ни
колая Туроверова- но и делает вывод: «они были верны своим
идеалам и пронесли через всю жизнь верность России».
Неизвестные факты отличают уникальные разыскания Оль
герда Жемайтиса (г. Москва) «Тёща сына Сталина». Автор про
делал долговременную исследовательскую работу- полагаясь
лишь на собственные силы. Тем ценнее публикация.
Под рубрикой «Ретроспекция» традиционно даётся краткий
анализ одного из предыдущих номеров журнала.
г. Минск
п. Коктебель
г. Москва
г. Новосибирск
г. Москва
—. Пу—л…ковский
г. Новокуйб«шевск
г. Оренбург
г. Краснодар
г. Жуковский
с. Петропавловка
г. Ар—ангельск
г. Москва
г. Москва
    :
344000 .  --\t,
.  \b, 23.
­.: 8-928-152-59-45
E-mail: [email protected]
\t \f  .
\n  \r\f 
  €   \b.
‚\f , \b, ƒ
  . \n
  -
 . \n  
\b ƒ \n
„  .
ñêîðáíàÿ äàòà.

Приложенные файлы

  • pdf 9633421
    Размер файла: 1 MB Загрузок: 0

Добавить комментарий