Под ласковым солнцем. Империя камня и веры.


Кирнос С.В.
Под ласковым солнцем:
Империя камня и веры.
Прелюдия.
Из «пророчеств о прошлом и будущем» старого пророка Иезекииля Штормопровидца, погребённого в «Пике Спокойствия» (монастырь на границе между Директории Коммун, Либеральной Капиталистической Республикой и «Новой Россией»):
«Этот путь, что был избран этим миром, не был единственным, ибо их было десятки из сотен возможных. Вариантов развития событий было множество, столько сколько же звёзд на ночном небесном полотне. Но Европа, да и весь мир пошли по иному пути, который сулил только рок. Сначала люди, жители мира предопределили путь, а потом вожди и всевозможные лидеры повели к этой точке этого горизонта событий, и наступил момент не возврата.
Это случилось до того как мир был поставлен на грань, а Европу жадно разделили три повелителя своих империй и вождя своих идеологий, что своим светом озаряли отдельно взятый путь. Это было до того как люди познали ласковое и холодное прикосновение «Истины для народа», какую её преподнесли штыками. Но таков был этот тернистый путь, ибо все события в истории и действия предводителей народов, лидеров стран и просто людей к этому, к неизбежному уже исходу, неумолимо вели.
Но так, же, по «мудрости» правителей ныне существующих абсолютов, сведения о многих событиях того времени были вычеркнуты из истории. А сама история была изменена по воле тех, кто творит её.
Всё началось много лет тому назад, когда эпоха великого благоденствия и мира начала подходить к своему логическому и страшному завершению. Четыре всадника апокалипсиса решили пройтись галопом по всему миру, не упуская ни единого его уголка, опуская на него свою тяжёлую длань, опустошая земли и разжигая в нём мятежи, голод, восстания, социальную энтропию, смерть и хаос. И всё это щедро захлестнуло и без того ослабевшую Европу, в которой и была истинная точка отсчёта.
На континенте вспыхнули старые, как кости земли, конфликты на национальной почве. И с самого начала Европа разделилась на две части: на тех, кто был за чистоту расы и на тех, кто был рад всем тем, кто решил прильнуть к старому свету.
Но этот континентальный дом был не резиновый и рано или поздно пламя конфликта просто обязано было заполыхать с силой неистового пожара. Всё сильнее Европу захлёстывали сначала мирные манифестации, а потом уже переросшие в вооружённые мятежи и восстания, поднимаемые обычными европейцами, которые медленно, со скоростью поражения тела вирусом, становились национальными меньшинствами, благодаря больной толерантности своих лидеров. Правительства Европы всё больше и больше заботилось о гостях континента, нежели о тех, кто жил там уже более нескольких тысяч лет.
И всё это встало огромным комом, который продолжал нарастать, приближая момент рока. Нищета, убивающая окраины некогда процветающего края, только подогревала опасные настроения, которыми уже готовились воспользоваться самые опасные проходимцы. Постоянные поборы и обманы со стороны тех, кто считал себя элитой, приобретшей «голубую кровь» за деньги. Наплывы неисчислимых орд мигрантов, что стали подобны ленивым и прожорливым личинкам в улье, которых только кормили и содержали рабочие европейские пчёлы. А те, кого кормили, просто плевали на труд своих кормителей и попирали всё что можно.
Но настал момент, когда терпение не только одного континента, но и всего мира кончилось. Нараставший десятилетия ком рванул с такой силой, что осколки мира разбросало невообразимо далеко друг от друга. Так началась Великая Европейская Ночь.
Европейцы, коренные жители, этого не выдержали. Они, уже обезумевшие от медленно подступавшего ада, вышли с оружием в руках и стали требовать своих законных прав и возвращения своей родины, не понимая, что своим нетерпением они лишь приблизили начало Великого Мрака.
И началась жуткая бойня, которую только видел мир. Кровавые стычки происходили каждый день, реки крови потекли по красивым и аккуратным улочкам европейских городов, превращая их в обагрённую арену, где бывшие братья и сёстры сошлись не на жизнь, а на смерть.
Государства и правительства, недостаточно жёсткой рукой и мирным голосом пытались это предотвратить, но они лишь настроили против себя разъярённый и обезумевший народ. Великий Союз Европы – мечта о едином континенте распался за считанные дни, да его и так ничего уже не скрепляло. Но кровожадной и озлобленной толпе этого не хватило. Правительства внутри континента падали на колени один за другим. И ничего не могло этого предотвратить. Никакие военные и политические союзы не удержали от распада целый континент. Многие военные, обременённые положением, лишившись дела своей жизни и единственного достатка, отчаялись и стали ревностными сепаратистами, что добивали те государства, которые должны были защищать. Но главное, что случилось в самом начале этого хаоса: никто не стал помогать сохранить старый мир, никто не встал на его защиту. Все кто мог всего лишь подтолкнули падение старой Европы. Европы, которая уже рассыпалась и звала старый мир с собой на кладбище истории.
И после того как со старым миром было покончено, наступил второй этап Великой Ночи. По иронии судьбы – собственный народ сокрушил собственные государства и разорвал свою родину. И настало время темнейшей ночи, когда Европу буквально разорвало на новые государства. Где–то демократии и диктатуры, слившиеся в самых причудливых формах, да и в довесок сотни самых разнообразнейших новообразований. Европа взорвалась новыми государствами подобно новогоднему салюту в ночном небе, раскрасившись в бесконечное множество разных политических цветов. И пришло время второй волны хаоса, когда наступила война всех против всех, получившего название – «Апогей Великой Ночи».
Но так было не долго, ибо, по словам чёрного оракула Сарагона Мальтийского: «Я вижу, вижу как то, что раньше было едино, а потом разбилось о гордыню и ложь, снова соберётся в новом мире. Но я вижу три знамя и три солнца. Эти знамёна станут душой народа, а солнце осветит их путь. Эти знамёна будут чужими близнецами, что переплетутся в борьбе между собой, но будут едины. Бойтесь ласки этих солнц, ибо под ними вы сгорите!».
И вот наступает третий момент Великой Ночи в Европе, когда хаос начинает манятся на порядок, который хуже и во сто крат страшнее любого беспорядка.
Первым стал собираться юг. Среди детей солнечных Апеннин, потомков виноградной Иберией и оливковых Балкан возвысился отпрыск улиц Неаполя. Молодой и талантливый юноша умело собирал возле себя множество сторонников. Его пламенные речи раскаляли сердца людей и утоляли голод народа по порядку и справедливости.
Парень красноречиво говорил о том, чего желали все обычные люди, жившие в новом европейском кошмаре: стойком спокойствии, стабильной жизни, справедливости и того, что укажет им путь в этой тьме.
И он добился, чего хотел. Он стал первым знаменем в этой войне, гордо взяв на себя титул Канцлера Южно–Апеннинского Ковенанта. Но это не уняло его безграничных амбиций. Он собрал возле себя множество самых разных людей: умелых воинов и зелёных новобранцев, мастеров управления, искушённых политиков и просто фанатичный народ.
И начался великий поход против всех, ведомый с его железной рукой и пламенными речами. Римский престол, Иллирийская тирания, Венецианская аристократия, Мадридская Республика, Южно–балканская Конфедерация и прочие новообразования были захвачены и безжалостно стёрты с лика мира армиями политика. Он объединил территории бывших стран: Португалии, Испании, юга Франции, Греции, Македонии, Албании, Косово, Молдавии, Боснии и Герцеговины, Приднестровья и Константинополь взял в придачу.
Но этот канцлер, этот юноша был переполнен фанатизмом и жажды бесконечной власти, которой бесконечно упивался. Он просто упивался тем, что его стали почитать как Бога на земле. И став сущим демоном он стал править соответствующе мероприятия, свойственные его «славному» правлению: кровавые расправы над всеми, кто был не согласен с ним, жестокость и жёсткость в управлении, порой просто показательно устраивая многотысячные казни, установив, строгость и незыблемый порядок. За самые короткие сроки он навёл полный порядок, просто физически уничтожив нисколько всю оппозицию, сколько тех, кто просто мыслил, не так как он, поселив такой сильный страх в сердцах людей, что многие боялись поднимать взгляд на него, ибо боялись неправильно посмотреть. И сейчас он продолжает править. Он контролирует весь парламент, каждого человека, каждую блоху на теле животного… он контролирует сегодня всё. Но и этот человек, ставший и объявивший себя воплощением Бога на земле, как о нём говорили, не бессмертен. Да, он стал первым канцлером Возрождённого Рима, новой империи – нового Рейха, но и ему Бог отмерил свой срок. Вот когда он закончится, мы и посмотрим, что станет с его империей.
Но пока дети юга собирали новое государство, на месте стран восточной Европы протрубили в новый рог и подняли второй стяг. И на востоке взошло новое солнце. Там восстали сыновья и дочери «Союза Коммун по заветам Маркса». Люди, обчитавшиеся до фанатизма Маркса, решили делать, что завещал им их идол. Они решили разжечь жаркие горнила революции. Но и им нужен был вождь. И среди них поднялся мрачный, замкнутый, но умный революционер и умелый агитатор. Он за короткое время, своими воспламеняющими души и сердца речами и действиями, сумел разжечь революции во многих новых государствах – Восточногерманский союз, Нацистская Партийная Федерация, Мюнхенская Диктатура, Новый Австро–Венгерский доминион и многих прочих. Все те, кто попался на пути его красного гегемона, были расплавлены революцией и скованы воедино под новым стягом коммунизма. Тут же этого политика возвели в ранг Великого Вождя, нового Бога. И создавались новые государственно–партийные структуры, совсем не похожие на то, что было раньше, и название новое – Союз Коммун Нового Коммунизма или Директория Коммун… Но всё было не так хорошо, как может показаться, ибо став воплощением тоталитарного равенства человеческая суть была настолько извращена, что сами лидеры новой «Директории» настолько испугались результата, что скрыли его от остальных «солнц Европы», иначе империя нового коммунизма была бы сокрушена, смыта с карты.
И вот уже на западе гордо подняли старую хоругвь. Последнее образование – стало крепчайшим союзом среди крупнейшего олигархата, «свободной богемы» и более мелкой буржуазии множества стран запада, и севера Европы. И новый либерализм стянул под своим жёлтым знаменем свободы многие страны западной Европы – Новая Английская Республика, Уэльское Содружество, Бретонский Деспотат, Возрождённая Парижская Коммуна и ещё множество новообразований. Там к власти пришли не крупные предприниматели, смотревшие на мир через призму чистой торговли, но и люди, чьи смыслом жизни была бесконтрольная и беспредельная свобода во всех возможных направлениях. И вот уже торжествуют вроде и духовные права, и свободы, и Форум Народа – что – то вроде новоявленного парламента. Но эта страна стала осколком старого мира, который и привёл к падению западного либерализма, который порой называли леберастией, возведённого до фантасмагории в полный свой апофеоз. Чем был этот «свободный» мир на самом деле не знает никто.
И все объявили друг другу необъявленную войну. Все выстроили вокруг друг друга огромные бетонные стены по периметру. Эти страны стали подобны трём самовлюблённым хозяйкам, стремящимся разделить европейскую кухню по собственному усмотрению. И тем самым, закрывшись друг от друга, став ваять собственный «идеальный порядок» ознаменовали конец Континентального Раздора, длившегося множество лет.
Но Никто не обращал свой взор на восток. Всем было всё равно на новую страну. Кроме, мира «прав и свобод», который вечно клеймил это старое государство жестоким и деспотичным. Все крайне пассивно стали обращаться к Новой Российской Имперской Федеративной Республики. Некоторые страны или регионы, во время великой ночи, ища убежища, сумели объединиться с двуглавым фениксом. Но мало кто знал, какой тернистый и не менее больной путь пришлось пройти этой стране, чтобы восстать в блеске былой славы. Ох, сколько же слёз было пролито славным народом той страны на пути к своему величию.
В США была развязана гражданская война, где на одной стороне были корпорации, а на другой народ. И им было далеко не до Европы.
Вот три новых мира, появившихся после долгой ночи. Их знамёна подняты высоко вверх, а молитвенные гимны поются от зари до зари. Но их апофеоз, не станет ли началом новой ночи? Или таков должен быть новый мир? Но каков будет этот мир на самом деле?»
Спустя двадцать лет
Вместо предисловия.
Из газеты «Национальное Вещание», государственная типография которой расположена в Генуе: «Наше великое государство продолжить путь к процветанию. Наш идеал – полный контроль, ибо только тогда невозможна энтропия и распад. Основываясь на столпах иерархичности и идейной справедливости, мы достигнем процветания и величия. И гниющий либерализм с удушающим всякое добро и человечность коммунизмом не помешают нам достичь вершин развития, мы выбьем эту требуху из умов людей. К этой великой победе нас поведёт новый канцлер. Молитвы в его честь прозвучат подобно боевому кличу, наполнив рвением наши сердца и устрашив наших врагов».
Из газеты «Справедливая коммуна», партийная типография которой расположена в Мюнхенском улье: «Мы всё так же, посредством народного единства, справедливости, честности, солидарности и бесклассовости, будем стремиться к величию нашего государства и партии. И всякая либеральная мысль и эта южно европейская чёрная чума не позволят нам отойти от наших притязаний на благополучное будущее ни на шаг. Наша верность идеалам Вождя и коммунизма не будет знать предела. Мы готовы посвятить им свою жизнь. Наше равенство станет нашей силой, что укрепит нас и устрашит врагов. Да здравствует коммунизм, товарищи!»
Из газеты «Liber Spiritus», частная типография которой расположена в Эдинбурге: «Мы живём в спокойном и свободном мире, где есть справедливость, толерантность и понимание. Никто из нас не ущемлён в правах. Мы все уважаем и любим, друг друга за то, кто мы есть. Всё что ранее считалось ненормальным и безумным сейчас встречается, так как должно: с пониманием и спокойствием, ведь выбор человека – это самое святое, что у нас есть. Мы, путём развития капитала и рынков разного рода, стремимся к процветанию и богатству. У нас царствуют равноправие, свобода и права. Сегодня мы празднуем торжество правового государства. Из ума наших людей давно выветрены догмы южного фашизма и несвободной коммунистической ереси. Даже если придётся попрать здравый смысл ради воли и права человека, то мы его попрём».
Из пропагандистской записки религиозного союза – «Новое Слово», действующей в Африке: «Мы голодны, мы нищи, но мы едины. Мы едины в своей великой цели. Мы хотим нормальной жизни. Что б наши дети не умирали и пухли от болезней и голода. Чтоб взрослые не ели собственных детей и не рылись в помойках в поисках гнилых крыс. Мы так же будем верить и неустанно молиться нашим богам. Ибо они поведут нас в священный джихад на Европу. Именно она отобрала у нас наше будущее. Именно из–за наглости и жадности её лидеров мы оказались в полной нищете, голоде и жажде. Но мы возьмём, что нам причитается. Во имя и славу наших богов, братья и сёстры»!!!
Пролог.
Это был Марсель. На календаре стояло прекрасное тридцать первое августа. Последний летний день щедро одаривал своей приятной теплотой землю. Ласково греющее солнце постепенно уходило из своего зенита.
На улицах было прекрасно, всюду играла музыка, похожая на молитвенные гимны и поднимающие дух агитационные стихи, изливающиеся из всех рупоров, колонок и граммофонов, которыми город был просто усеян. В воздухе витал запах не салюта или сладостей, а устойчивое и резкое амбре благовоний, которые по прошению церкви Рейха разжигались министерством Ликования и Радости. Обстановка была праздничной и тех, кто веселился недостаточно министерство Ликования и Радости могло допросить и если причина хмурого настроения была недостаточной, то следовал огромный штраф. Ведь это праздник, а значит, все должны веселиться. И в любые праздники на улицы выходили не только обычные люди, но и слуги бессчетных министерств, священники новой католической церкви – Империал Экклесиас и представители Культа Государства, одетые в свои потрёпанные и пропитанные солью пота рясы. Они неустанно следили за тем, как проходит празднество и само их присутствие заставляло радоваться людей сильнее, ведь никто не хотел испытать на себе палящего жара Ласкового Солнца, как называли Канцлера.
По праздничной улице, с папкой в которой лежали бланки, с улыбкой на лице шагал слуга министерства Радости и Ликования, что входило в систему структур «молота правительства» Рейха – «Имперор Магистратос». Ему было поручено важное задание – искать тех, кто недостаточно сильно радуется такому великолепному празднику как День Учреждения Министерства по Надзору за Сбором Древесины. Оно было не таким старым, как остальные, но и здесь, как сказано в Фолианте Гражданина: «Является прозорливость и мудрость нашего великого отца государства – Канцлера». И количество дерева выросло, пускай это министерство стало требовать больше заключённых, которые умирали как мухи, для сбора и заготовки деревянных досок. Главное, что показатели поднялись, а только это важно для Рейха.
Человек с папкой и решил посчитать, сколько же министерств на самом деле. Пока слуга структуры шёл и вспоминал, он насчитал более ста министерств. И он улыбнулся этому, ведь практически все сферы жизни были под контролем великого Рейха, а значит, никакого беспорядка и хаоса в управлении не может быть. Пускай они затянули петлю на свободе, ведь это было не так важно, как порядок и стабильность, обещанные Канцлером. Ведь ещё государственный святой говорил: «нет большего идеала, чем полный контроль над всем, что только можно, ибо тогда ничего и никогда не падёт и не канет во тьму».
Слуга министерства улыбнулся ещё больше, когда увидел своего старого друга – рабочего с завода по сбору автомобилей.
– Здравствуй. Как на заводе? Как работа? – С заинтересованностью вопросил служащий правительства.
– Всё отлично. – Радостно и ликующе ответил его друг. – Как видишь, нас отпустили намного раньше. Только помолились полчаса за здоровье Канцлера и вечное существование Рейха и пошли.
В душе слуги министерства пела радость, ибо нет ничего важнее в стране, чем неделимое воссоединение церкви и государства, ибо только тогда общество станет просвещённым и морально чистым. Только тогда будет выжжена всякая ересь и противная сути человеческой попирающая нравственность идея. Все отхождения от нравственности и единоверия должны быть строго пресечены, ведь только тогда страна станет нерушимой империей, в которой люди мирно и бесконфликтно сосуществуют друг с другом и их чистые души не развращает всякая пошлая идея. Само слово «пошлость» в архисловаре Рейха трактовалось как: «любое отступление от норм морали, идейности и мировоззрения, заданными Богом и Канцлером». И даже существовала статья «За развращающую пошлость».
Служащий министерства был рад такому положению дел, ведь это обеспечивало единство и братство – недостижимый идеал государств старого мира.
Но рассказ друга продолжался, и покорный слуга правительства продолжал внимать ему.
– Сегодня ещё один рабочий предлагал полностью роботизировать производство.
В душе проверяющего настроения сразу вспыхнул протест, который мгновенно был погашен и перешедший в радость репликой рабочего:
– Но его сразу арестовали.
«И правильно» – подумал про себя слуга министерства. Всем рассказывали про то, как во время Великой Ночи новейшие технологии развратили человека, сделав из него ленивое и похотливое существо. Механизмы выполняли всю работу за человека, чем привели его к морально–нравственной гибели – как было сказано в учебниках Рейха. Помимо этого падения в лени человек стал ваять из железа, проводов и эмитируемой кожи богопротивные создания, что были похожи на человека, но ими не являлись. И люди стали жить и совокупляться с этими противными нравственности куклами. Человек пал под натиском лени и блуда и всё это подавалось под видом прав и свобод, которые, по мнению Канцлера: «убивали человека в человеке, превращая его в праздное существо».
Это мерзкое грехопадение не должно было повториться в Рейхе, и по постулатам великого Канцлера было строжайше запрещено создавать механизмы, похожие на человека. Ибо, как говорил старый кардинал: «Лень способна развратить человека до такой степени, что он станет иметь мысли и помышлять против Бога, Канцлера и Рейха. Никакой лени не должно было быть. Только труд и отдых».
И Рейх, став воплощением высокоморальных идеалов, по великому усердию Канцлера был спасён от гнусного и страшного грехопадения, что способно было убить любую страну. Как сказано, было в одной и проповедей старого священника: «И теперь весь народ, каждый человек пожизненно должен Канцлеру за спасение».
Поговорив со своим другом, служащий министерства осмотрелся. Перед собой он увидел светлых людей, что радовались празднику, но почему–то их улыбки и ликования были словно натянуты, подобно маскам. Но все радуются и это главное. Вокруг развивались множественные плакаты с лозунгами про славу и гордость за правителя и государство. Пелись песню в их славу, что обогревали души людей.
«И всюду, каждый божий день лился тот приятный и животворящий тёплый свет Рейха, что исходил от нашего главного и сиятельного солнца, что своим сетом способно развеять самую плотную мглу ереси и предательства – Канцлер». ( Цитата из Фолианта Гражданина)
Часть 1. Под серой Вуалью.
Глава 1. Отчёты.
Двадцать пятое сентября. Рим.
То была сырая и прохладная осень, весьма неприятная и своей неприятной и пугающей мрачностью отличавшаяся от остальных. На часах было около девяти часов вечера. Шёл лёгкий дождь, который был довольно холодным. Ветер был довольно силён, но не напорист. Безлистные деревья медленно покачивались под ветер, подобно фанатам на концерте, поддавшимся мелодичным волнам музыки.
По улочке шёл высокий человек в чёрных одеждах. На него хладно смотрели огромные и монолитные серые дома, больше похожие на бетонные коробки. С каждого дома свисали флага Рейха. На каждом строении были плакаты с изображением видных деятелей государства, а под ними лозунги, присущие только для Рейха: «Служи государству как Богу», «Воздай молитву не только Христу, но и спасителю нашему – Канцлеру» или «Лучше отдать жизнь в услужении Канцлеру, нежели провести целый пустой день».
Лицо человека было скрыто под капюшоном, но это не помешало ему спокойно оглядеться по сторонам. Он увидел серую улицу, серые здания. Всё было серым, ибо министерство Культурного Устройства Городов не одобряло использования множества цветов в окраске домов. Министерство, основываясь на рекомендации Империал Экклесиас, посчитало, что многоцветность способна развратить мысль граждан, ибо, если используется множество цветов, а значит и возможно множество политических идей, которые способны были разрушить всё государство. А где проявление такого идеала, как стабильность, если цвета способны привести страну к распаду? Едина мысль, а значит и един цвет. Но это, же министерство, по прошению министерства Эстетического Уюта решило пойти на ряд послаблений. Оно составило специальное постановление, что если уровень почитания Канцлера и Рейха в районе высок, то позволяется раскрашивать постройки уже в четыре цвета. Но одноцветность многих районов была скорее связана не с идейными постулатами, а ударным трудом рабочих в начале постройки этого района. Министерство Застройки Городов поставило цель: в самые малые сжатые сроки отстроить город. И рабочие просто строили крепкие дома, отвечающие нормам Культа Государства, не уделяя время на покраску. Серые, крепкие, идеологически правильные, да и греют сердце министерству Культурного Устройства Городов, здания, что ещё нужно для Рейха?
От всего этого министерского разнообразия могло вскружить голову, но работу свою они выполняли просто отлично. И что бы было бы, если не эти министерства? Пока мужчина шёл по этой улице, он вспомнил историю города.
Это был один из новых районов Рима, возведённый после времён Великой Европейской Ночи. Эпохи, когда в некогда славном городе разверзлись пучины кромешного ада и Рим захлестнули буйные волны кризиса, разорений и военных действий. И в то жестокое время, куда не кинь взгляд, везде царило запустение и разрушение, кроме Ватикана.
Раньше в этом сером районе были разбиты улицы, стихийные помойки на каждом шагу, разрушены многие дома, где среди руин жили нищие, наркоманы, бедные и нищее, а так же и весь мелкий преступный криминалитет.
В городе вечной славы, во время правления Римского Престола – сборища богатейших священников из Ватикана вкупе с крупным преступным синдикатом, возомнивших себя правителями этой территории, каждый день десятки, если людей умирали от голода, передозировки наркотиками, болезней или просто погибали в бесконечных стычках между бандами.
Люди, по удачному стечению обстоятельств, жившие ближе к Ватикану, вели не столь жалкий образ жизни, как на окраинах, и даже могли себе позволить настоящее мясо или чистую, фильтрованную воду, ибо даже простейшие фильтры в городе были роскошью.
Но их существование было жалким подобием жизни по сравнению с жителями Ватикана, именуемыми ещё «Золотым Кругом». Там жили только богатейшие священники, промышлявшие церковным бизнесом и самые авторитетные преступники, бесконечно обиравшие народ. Самые ярые и зажиточные из них составляли – Совет Лордов Римского Престола. Это было этакое собрание, провозгласивший себя органом государства, но на самом деле это был грабительновымогательный механизм, по максимуму выжимавший все соки из простых людей и, придумывая, как ещё можно обирать население. Совет, полностью коррумпированный, состоявший из тридцати трёх участников, был не способен к здоровому управлению, ставший подобием раковой опухоли, убивающей тело.
Солдаты и полиция только и занимались беспрестанным обиранием и показательными казнями, чтобы не поднялось бунта. Единственный шанс для простых родителей хоть как то обеспечить нормальную жизнь ребёнку это отдать его в местную полицию.
Это был самый настоящий ад, сошедший на землю. Тучи мух над городом, непрекращающаяся бойня, жестокая тирания. Казалось, что Господь оставил этот город. Но так было не долго.
Когда первый канцлер начал захват Рима, то народ, простые люди, в городе его полностью поддержал. Часть войск Рима перешла на сторону Канцлера, но так, же существенную поддержку оказало новое движение, раньше бывшее только в глубоком подполье – «Союз спасение души». Это было движение священников, которые не просто осуждали, а яростно презирали Папский образ жизни. И они развернули свою борьбу за город – в умах и сердцах людей, стараясь вдохновить людей.
Люди, как и в нищих районах, так и в более благополучных, старались всеми силами оказать поддержку канцлеру, ибо им душам надоел этот кошмар и в новом правителе они увидели шанс, луч света во тьме, надежду на лучшую жизнь.
Они вели его воинов потаёнными дорогами и незаметными ходами, сквозь трущобы и руины. Люди канцлера быстро обошли позиции войск Рима и атаковали их с тыла. Сопротивление в Риме было сломлено уже через несколько часов, оставался Ватикан.
Все улицы к нему были перекрыты колючей проволоками, блок постами и тяжёлым вооружением. Штурм Ватикана был самоубийственен, они бы потеряли всех своих людей раньше, чем прорвали бы оборону. Но тут решил помочь один выходец из трущоб. Он рассказал, что под здание Собрания Лордов ведёт канализационная ветвь, и он знает как можно незаметно пройти в зал заседания лордов. И канцлер доверился человеку, которого не знал.
Битва за Ватикан закончилась через два часа, когда все лорды были взяты в плен во время своего заседания. А армия, лишившись командования, решила просто капитулировать.
Народ Рима торжествовал и ликовал свержению тирании. Канцлер, в назидание и устрашение, а также ведомый мыслью о справедливости просто взял и перебил всех лордов с их военным командованием. А в градоначальники назначил того парня, который провёл в зал собрания. И началось восстановление из пепла города на семи холмах.
Первым делом канцлер восстановил в святости Папский престол и всю новую католическую церковь, просто назначив на должности священников из «Союза спасения души»… и теперь этот союз прекратил своё существование, но церковь переродилась, став действительно новым. Церковь отчистилась от старых пороков, встала по правую руку от канцлера и предстала в новом ослепительном блеске, взяв новое название – Империал Экклесиас. А Ватикан канцлер переименовал в «Канцлер Цидалис», полностью перестроив его.
С началом долгого восстановления славного города, канцлер объявил Рим новой столицей Рейха. Из разрухи и нищеты возрождались множество районов. Строители пытались тщательно восстановить каждый дом, который возможно было отстроить. Но были и наиболее разрушенные районы, которые не имело смысла восстанавливать. Их попросту сносили и строили новые дома. А эти новые дома были огромными и серыми, безвкусными и простыми. Они резко контрастировали со старыми домами Рима. Эти серые нагромождения и стали новыми районами вечного города, что своей серостью могли отпугнуть любого ценителя прекрасного.
Мужчина внезапно оторвался от своих воспоминаний. Он практически дошёл до своей цели, но в уме продолжал держать мысль, что если бы не эти министерства, со своими догмами и цифрами, до сегодня Рим вряд ли был славной столицей великого государства. Вдруг он почувствовал влагу на руке и понял, что его одежда безнадёжна промокла.
Этот человек был одет в длинную накидку с капюшоном. Чёрные штаны уходили под невысокие кожаные сапоги. У мужчины была через плечо перекинута чёрная сумка, на которой сияли отблески света фонарей.
Хоть район и был серым, как жизнь каменщика, в некоторых местах он не был лишён своей эстетики. Люди часто отправляли просьбы о хоть каком–то благоустройстве дворов. Конечно, сначала их проверяли на идеологическую чистоту, ведь это прошение могло быть попыткой подорвать идейные основы Рейха. Проверялось множество факторов: как часто человек бывает в церкви, какой у него гражданский рейтинг, где он работает и ещё множество показателей сверялись, а потом составлялась общая картина. Если человек был идейно правильным, то на его прошение отвечали согласием и отправляли в отдел министерства Эстетического Уюта, где с ним обговаривались аспекты работы. А поэтому где–то были разноцветные балконы, цветные карнизы и подоконники. Попадались дома, у которых были пристройки в виде маленьких магазинов. На самих домах попадались, какие либо рисунки тематики дозволенной Рейхом. Во дворах могли быть посажены кустарники и разукрашены лавки. Но не более того.
Вдруг человек тревожно огляделся по сторонам. Он увидел, что в некоторых окнах всё ещё горел свет, в некоторых было уже темно.
Дорога предполагала длиннющую улицу, с где–то вмятыми бетонными плитами, которой и была умащена улица, поэтому вся улица была в маленьких и неглубоких лужицах.
Мужчина уверенно, но быстрым ходом, шёл по улице, под его сапогами раздавалось хлюпанье, и брызги разлетались во все стороны.
Он быстро дошёл до одного примечательного здания, ибо оно отличалось от других построек. Оно не было похоже на огромную бетонную коробку, немного украшенную. У здания был чёрный фасад, две башни с торцов, изукрашенные рамы окон. Вместо стандартных входов у этого здания было всего два: первый был главный, парадный, представленный массивными деревянные двери простой конструкции, но с красивой резьбой, а второй вход это скромная и короткая винтовая лестница. В окнах неярко горел свет, в них то и дело мелькали фигуры. В здании была жизнь.
Человек подошёл к короткой винтовой лестнице и спустился. Он спрыгнул, прям в лужу и поэтому когда он приземлился, то во все стороны с плеском брызнули капли воды.
Инстинктивно отряхнувшись, он отворил маленькую дверку и вошёл в небольшое помещение, бывшее серым и уходившее в коридор. В нём горел тусклый свет от старых ламп. Всё помещение было заполнено бессчетным количеством коробок, ящиками и контейнерами. Это был обычный склад.
Человек прошёл в коридор, подошёл к следующей лестнице, ведущей вглубь здания, и поднялся выше.
Внутри здание было отлично украшено: красные махровые коврики, отделка стен из дорого дерева, дорогие люстры и лампы, зелёные изумрудные обои. Всё это убранство будто контрастировало с тем, что можно увидеть на улице.
Но всю эту роскошь человек не рассматривал. Он, верно и быстро, двигался к своей цели. Пока мужчина шёл, то по всему зданию разносился звук хлюпанья от промокших сапог, а на полу оставались мокрые следы. Он шел, осматриваясь, и заметил, что все кабинеты были заперты, а люди, находящиеся в ней были заняты своей важной работой.
Человек подошёл к одной из дверей на седьмом этаже и постучал в неё.
– Заходите. – Послышался спокойный, но сильный, голос из–за двери.
Мужчина отворил дверь и зашёл в помещение. Этот кабинет был не столь роскошен как остальные: скромная люстра, два непримечательных книжных шкафов, забитых книгами, простой рабочий стол с компьютером, диван из кожи и небольшой коврик красного цвета.
У единственного окна стоял человек среднего роста. Он сложил руки за спину и смотрел в раскрытое окно. На нём была тёмная монотонная кофта, чёрные штаны, уходившие под ботинки с высоким берцем. Он стоял и смотрел в окно, будто всматриваясь в дождь и что–то выискивая. Его сосредоточение было настолько сильным, что он даже не обратил внимание на вошедшего человека, хотя сам его и пригласил.
– Командор. – Начал вошедший человек.
«Командор» – шёпотом сорвалось с губ хозяина кабинета. Его так часто зовут по званию, что оно стало подобно второму имени, постепенно заменив старое, засыпав его в песках прошлого.
– Принёс? – Спокойно, но, не теряя строгости в голосе, спросил человек, стоявший у окна.
– Да. – Покорно ответил вошедший
– Так пройди и положи.
Человек в капюшоне, размашистым шагом, подошёл к рабочему столу, открыл сумку и вынул оттуда несколько белых листков и положил их на стол.
Мужчина, стоявший у окна, тяжело оторвался от дождя и подошёл к столу, сел, взял листки со стола и стал рассматривать их.
Это были обычные отчётности с полей боя, кроме одного листа, который человек отложил в сторону. Хоть время великих войн в Европе давно минуло, и государство максимально переводит всю информацию в электронный вид, а их носители – планшеты были почти у каждого гражданина, Командор предпочитал некую архаичность. Он очень любил анахронизмы давно ушедших времён. И информации это тоже касалось. Если все его знакомые и сослуживцы пользовались компьютерами и планшетами, то порой стол Командора просто ломился от бумажных масс.
Хозяин кабинета долго и пристально вглядывался в эти листы с бумагами, будто выискивая среди них что то. Но потом через некоторое время он просто кинул их на стол.
– Скажи мне, брат–теневик Антоний, каковы потери у правительственных войск? – Неожиданно спросил хозяин кабинета.
– Более трёхсот человек убитыми, шестьсот восемьдесят три ранеными, четырнадцать броневиков и уничтожили два танка, Командор. – Точно и бесстрастно последовал ответ.
– Мда. – Выдохнул хозяин кабинета. – А у нас потерей разве, что подбитый танк, который на ремонте. Если для второго Канцлера так плохо началась война с Иберийской Федерацией, с сепаратистами, пусть и хорошо вооруженными, то на нас скоро вновь обрушаться жалобы и расследования.
– Мы знаем это, там уже приведены в состояние тревоги наши соединения. – Спокойно ответил теневик.
– Хорошо. – Практически шепотом сказал Командор.
Хозяин кабинета спрятал в столе листки, касающиеся полк–ордена. Командор всегда помнил историю того, чему всегда верой и правдой служил.
Полк–орден. Он был не слишком нов. Его создал ещё первый канцлер, после падения Альпийско–Северо–Итальянской Республики, где в горах и при штурме укреплённых городов и крепостей потерял безмерное количество людей и техники. И ему понадобились профессионалы. Но должны были быть не только мастера войны, но умельцы плетения интриг, ибо врага можно было победить множеством способов. И как ни парадоксально, первый канцлер дал полк–ордену часть свободы для осуществления своих планов и целей. Полк–орден был создан для решения наиболее тяжёлых и важных операций, которые не могла решить не одна любая структура.
Полк–орден был чётко структурирован. На самом верху стоял Великий Консул. За ним шёл «Домината Директорис» – совет, в который входили главы четырёх кастий: воины, инженеры, теневики и полевые медики. Представитель воинов – Гранд–Маршалл, отвечавший за боеспособность солдат и их подготовку. Представитель инженеров «Технос–Генерал», бывший ответственен за всё техническое обеспечение, в том числе и за технику. Представитель теневиков, они же разведчики – Мастер Теней, отвечавший за всю разведывательную деятельность и поступление информации. А представитель медиков – Старший Врач, стоявший в ответе за всю систему снабжение медикаментами и поддержки здоровья в полк–ордене.
Численность полк–ордена была довольно невелика, четыре тысячи человек, не считая обслуживающего персонажа, техники, совета и Консула. Каждой тысячей, то есть когортой командовал лорд–командующий, отвечавший за всё в своём округе. Ротой, командовал брат–капитан, ответственный за все аванпосты в его распоряжении. Каждым отделением, командовал брат–лейтенант, а каждым звеном – тактический сержант. Отделение было основной боевой и тактической единицей, состоявшей из командира, капеллана–помощника и двух звеньев. В звене помимо тактического сержанта из был ещё инженер, теневик и полевой медик.
К каждому отделению был приписан свой обслуживающий персонал и своя техника, от обычных машин до танков и вертолётов.
Сам орден был сильно децентрализован и разбит. Отделения были раскинуты по всему Рейху, редко когда в одной операции задействовали, целую роту. Каждое отделение было расквартировано в аванпосте, в своём штабе. Каждым аванпостом управлял командор, он так же администрировал и руководил всей бюрократией в этом штабе.
Каждое отделение было приписано к роте, а рота к когорте, поэтому иерархия соблюдалась настолько строго, насколько это было возможно. Сама штаб–квартира, имевшее одно из названий – Великая Цитадель располагалась в Ватикане. И по непонятным никому причинам полк–орден впал в немилость второму Канцлеру, который всё время вёл на него охоту.
Этот орден получил большую автономию во время правления первого канцлера, ибо для того, что бы искать и терзать отступников на всех уровнях, независимо от государства необходим был определённый уровень свободы.
И возможно это вводило второго Канцлера в ярость, ибо его, подобно одержимости, одолевала неистовая жажда тотальной власти, он буквально хотел всё контролировать. Но это было всего лишь предположением. Истинная ненависть Канцлера к полк–ордену была неизвестна, поэтому все только и давились догадками. Сколько было подано петиций в суды Рейха о рассмотрение дел, связанных с полк–орденом, но пока в покорном парламенте оставались единицы сочувствующих и независимых людей, полк–ордену удавалась избежать лживого правосудия, но второй Канцлер никогда не оставлял попыток.
Внезапно вопрос теневика вырвал Командора из туманных размышлений:
– Как думаете, что делать остальным отделениям?
Командор привстал, согнулся, опёршись обеими руками на стол, и втянул немного воздуха.
– Эх. – Выдал он воздух. – Я уже несколько раз говорил с нашим лорд–командующим, чтоб он перевел, хотя бы наши роты в его округе в чрезвычайное положение. Но он отвечал, что бояться нечего, что всё в порядке.
– Да как боятся нечего. – Неожиданно для Командора запротестовал теневик. – В высший суд за этот месяц было отправлено на рассмотр три сфабрикованного дела. Два в измене великому рейху и одно о шпионаже. Это хорошо, что у нас в «буле» есть покровители, а то бы все уже скрипели на виселицах.
Командор удивлённо посмотрел на своего подчинённого, ибо очень редко замечал в нём частые возмущения. Он решил постараться его успокоить:
– Спокойней, пока всё хорошо и это главное.
– Так не может быть вечно. – Снова с неким бесстрастием проговорил теневик.
– Ладно, сейчас не об этом. – Стараясь увести тему, заговорил Командор. – Как там наш проект «Новый Дом»?
– Всё в порядке, реализация будет точно в срок.
– Спасибо, Антоний. Кстати, ты можешь передать это нашим покровителям, что б они и оставались нашими «ангелами хранителями».
После этих слов Командор вынул из стола тканевый свёрток, перевязанный бечёвкой, и передал его теневику.
– Благородный металл никогда не переставал быть актуальным. – Заявил Антоний и тут же добавил. – Хорошо, передам. – И как то нехотя ответил и взял этот свёрток, став ожидать дальнейших распоряжений.
Командор сильно постарался, чтобы найти это золото, ведь большим количеством денег было опасно расплачиваться, ибо министерство Денежных Потоков ревностно отслеживало каждую банкноту, или монетку, яро преследуя тех, кто использует «несанкционированные деньги».
Хозяин кабинета кинул взгляд на первый отброшенный лист и стал вчитываться в содержимое и это его ничуть не удивляло.
– Одной рукой нас стремиться скинуть, а другой дёргают за плечо и стремятся добиться нашей помощи. – В полголоса сказал мужчина.
Командор кинул этот листок на стол и сложил руки на груди, обдумывая свои действия. Листок аккуратно прилетел на свет от монитора и его содержимое окозалось на виду:
Это было прошение:
«1. Мы партийные лидеры великой коммунистической державы с победившим равенством, просим вас проявить помощь нашему великому делу, по построению благополучной Европы. Пусть нас разделяют и классы, и строй, мы просим вас и дальше сдерживать угрозу со стороны Африки и её эмигрантской нечисти, этих варваров, стремящихся разрушить наш справедливый порядок. Благодарим за ранее оказанную помощь, товарищи».
« 2. Здравствуйте благородное руководство полк–ордена, мы салютуем вам и просим вас о помощи. Мы долго строили наш мир свобод и прав, наш мир демократии и свободы. Мы покорно просим помощи вас против грязного врага. Вы и сами знаете, кто пытается посягнуть на нашу стабильность. Да мы говорим о мигрантских ордах, которые долгое время пытались отобрать у нас наш великий мир. Наше свободное руководство, наш Форум предлагает вам немного улучшить ваше благосостояние. Пусть и перед нами есть глубокие различия, думаю, мы можем продолжить наше сотрудничество в сфере сохранение мира в Европе. Спасибо за понимание».
Командор посмотрел на теневика. Он буквально пару секунд размышлял над планом действий, хотя этого и не нужно было, ведь существовала специальная директива, связанная с противодействием напора мигрантов.
– Слушай приказ, теневик Антоний, ты вот эту бумагу с прошениями доставишь в кабинет пятьдесят два, оттуда её прикажешь факсом или электронным письмом отправить брат–капитану на Сицилии.
– Так точно, господин командор. – Ответил теневик, поморщив лицо, от того, что его Командор, вместо того, чтобы отправить прошение по электронной сети полк–ордена, гоняет его с бумагой к единственному факсу, который до сих пор держат из–за него.
После этого Антоний взял бумагу и быстро вышел из кабинета. А тем временем Командор подошёл к карте мира, которая висела на дальней стене, и стал в неё всматриваться.
В кабинете с минуту стояла тишина, пока её не разорвали размышления Командора вслух:
– Ох, Африка, что с тобой стало. – Тяжко произнёс Командор.
И действительно, за время эпохи Великой Ночи этот континент сильно изменился. Там уже практически не было государств, в привычном понимании этого слова, скорее территории с номинальной властью, пережиток прежних времён. Вся Африка тянулась на север, снова в Европу. Миллионы, если не миллиарды беженцев бежали от болезней, голода, преступности и нищеты. Весь континент превратился в одну большую людскую мешанину, массу, объединенную одной идей – убежать в более благополучную Европу. Вся Африка буквально тонула в мусоре, нечистотах, гное и нищем населении. Она постепенно превращалась в одни большие континентальные трущобы.
И, и Турецкий Султанат, и Объединенная Конфедерация Аравия, и Рейх был первой преградой на пути мигрантских орд. Но всегда и везде с ними разбирались одинаково – безжалостное уничтожение тех, кто близко подобрался к границам.
Командор присел за свой рабочий стол, активировал компьютер и тут же подключился к сети ордена. Он сразу попал на передачу приказов сицилийского брат–капитана:
«Боевым баржам: «Средиземноморье», «Слава Рейха» и «Новый Ватикан» приступить к выполнению плана «Упреждение». Удар должен быть нанесён реактивными неядерными ракетами в течении двух минут. Приступайте»
….
Берег Ливии. В это же время.
Этот прибрежный городок был отправным пунктом в Европу. Здесь стояли сотни ржавых лодок, на которых люди хотели перебраться через море, но все понимали, что они сгинут в огненном вихре залпового огня. Море было полностью в нечистотах, и вода на пристани стала похожа на болотную жижу, над которой роились десятки тысяч мух.
Этот обычный трущобный городок был одним из пунктов сбора мигрантов. Там были несметные горы мусора, заваливший каждый угол. От бесконечных помоек исходило такое амбре, что непривыкший человек не способен был здесь дышать без респиратора. Преступления каждый день. Разбитые и самодельные домики, покосившегося вида. Наркомания и нехватка еды каждый день. Но все в этих трущобах были преисполнены одной мечтой.
Это был обычный трущобный домик: покосившиеся стены из ржавых железных листов, мусор везде в комнате, Из мебели только одна сгнившая кровать с жёлто–зелёной постелью, стул и стол, покрывшиеся плесенью и небольшая тумбочка для вещей, у которой была отодрана дверка и опала вся краска.
В углу комнатки валялся рюкзак с убогой едой внутри.
На кровати сидела мать – негретянка с грудным ребёнком. Малыш всё время плакал, он был просто голоден, у матери не было молока, что б его покормить, и она пыталась всеми силами его успокоить. У комнатки не было крыши, и виднелось прекрасное звёздное небо.
– Махмед, успокойся, посмотри на эти звёздочки. – Ласковым голосом твердила женщина, стремясь успокоить своё дитя.
Мать после этих слов указала ребёнку на звёздное небо. Ребёнок потянулся за материнской рукой и посмотрел своими коричневенькими глазками на небо. И в это же мгновение плач сменился на смех. По душе матери пробежала волна облегчения, и она прижала своего ребёнка к груди. Из её глаз потекли слёзы радости.
В это время, в небе расцвели сотни других цветков. Это были цветы несущие горе и разрушение. Мать их не заметила, она слезливо радовалась.
Через пять недолгих секунд берег Северной Африки озарился массивом жаркого и яркого пламени.
Вся прибрежная территория бывшей Ливии была за две секунды выжжена на два километра, все трущобы превратились в один полыхающий костёр.
И не было больше слышно ни плача, ни смеха.
Глава 2 Миланское утро.
На следующий день. Милан.
Было около семи часов утра. Солнце начинало свой медленный путь с востока, неспешно поднимаясь из–за горизонта, и заливая утренним заревом весь город, освещая небесным златом каждую улочку, каждый переулок. Старые эпохальные дома выходили из полуночного сумрака, являя миру своё древнее великолепие.
В комнату стали проникать первые лучи прохладного осеннего солнца, рассеивая в комнате ночной мрак. Лучи, рассеивая тьму, достигли лица юноши, который лежал в кровати, ожидая пока прозвенит будильник.
Через минуту звон будильника рассеял и плотное беззвучие, царившее в комнате. Медленно худая, но жилистая, рука юноши потянулась к рядом стоящему будильнику. Дотянувшись, он наугад ткнул на пару кнопок, и ревущее звучание будильника резко смолкло.
Юноша нехотя встал из кровати и тяжёлым сонным взглядом окинул свою комнату, в которой он жил около года.
– Целый год... – Подумал про себя юноша. – И неохотно провалился в свои воспоминания.
Этого парня звали Габриель и он жил в этой квартирке с восемнадцати лет. В шесть лет, ещё при правлении первого канцлера те, кого он любил, были объявлены «Политически нестабильными». Его родителей отправили в трудовые исправительные лагеря, как ему сказали, а его самого отправили в воспитательный детский дом.
В его голове навсегда остались моменты, разлучая, вечно терзая его душу. Тогда небо заслонили мрачные тучи, не пролившие не единой небесной слезы. В это время в этом регионе происходили чистки по политическим мотивам. После падения Альпийско–Северо–Итальянской Республики в этом регионе обстановка была нестабильна и постепенно накалялась. Накануне проводился митинг в поддержку движения «Миланский дух», который требовал от Канцлера более независимого положения для города. И его родители были участниками этого движения. Они шли к площади, на которой была ставка канцлера, но на улицах было выставлено заграждение их солдат. Члены движения шли с флагами и транспарантами, чьи лозунги могли показаться опасными для фанатичного последователя Культа Государства. Но, ни смотря, ни на что это была мирная демонстрация, которая требовала лишь толику свободы. А на их пути встали автоматчики. Люди в грубой военной форме, тяжёлыми берцами, бронежилетами и укреплёнными шлемами с автоматами АК–147 против мирных демонстрантов. Сквозь стройные ряды бойцов прошёл Канцлер. Его чёрное пальто касалось брусчатки, полуседые и чёрные волосы ложились на плечи, его обветренное и морщинистое лицо было гордо поднято, а голубые глаза с презрением взирали на толпу. Перед ним были люди без оружия, требующие мирной жизни, на их невинных лицах читалось доверие и ожидание. Люди чаяли надежду, что новый правитель пойдёт им навстречу. Но у него были совершенно другие планы. Этот человек яро ненавидел, тех, кто думает не так как он, ибо как сам говорил: «Я суть истины. Я не могу ошибаться, а значит, те, кто думают иначе, совершают непростительную ошибку».
Канцлер вздел руку, его ладонь была обтянута кожаной перчаткой. Он махнул рукой в сторону толпы с сухим криком «Огонь». И жуткий звон автоматных очередей, и крики разорвали недолгое и хрупкое спокойствие. Крики толпы заглушили автоматные очереди. Флаги свободы быстро упали на землю, вместе с наивными надеждами.
Очереди скосили первые ряды демонстрантов. На их лицах вечно остались непонимание и ужас. По брусчатке быстро потекли реки крови. Толпа не могла быстро развернуться, но им дали фору – послышались звуки отстегивающихся рожков. Все быстро побежали обратно. Звон затворов и новая очередь. И ещё одни ряды убегающих людей были скошены.
Родителям Габриеля неимоверно повезло, они были в последних рядах и не попали под пламенное канцлерское правосудие.
Потом по всему городу начали искать участников кровавого митинга. Родителей мальчика нашли буквально на следующий день. Сначала в дверь просто стучали. Отец пытался найти какое либо оружие, но нашёл всего лишь биту, и даже с этим убогим оружием он решил защищать свою семью. Поняв, что бойцам никто не откроет, они просто дверь выбили, щепки от которой разлетелись по всему коридору. В квартиру вломились трое солдат. Отец кинулся на них с битой, но солдат быстро среагировал, вытащил пистолет и прострелил ему ногу и запястье, и при этом фанатично крикнул – «За рейх и канцлера!». Двое других принялись разлучать мать и сына. Он навсегда запомнил её заплаканное лицо и тянущиеся к нему руки. Это были последние моменты, врезавшиеся в память на всю жизнь, когда он видел своих родителей.
Потом он жил в детском доме, где годы его жизни были далеко не лёгкими, ибо программы воспитания, созданные министерством Детдомовского Образования, отвечали самым суровым стандартам Рейха.
После жизни в детдоме, в семнадцать лет, ему дали маленькую квартирку в Милане, всего одна комната, и приписали к Академическому потоку «Схолум Культурик». Габриель не разбирался ни в устройстве государства, ни в финансовых потоках, и в сфере технических устройств не разбирался. Он всегда вспоминал день своего распределения. Как перед ним сидели шесть человек: три представителей министерств, которых он не помнил, священник церкви, «монах» из Культа Государства и судья из Трибунала Рейха. Он ничего не мог сказать, ему было стыдно за это, но он отлично разбирался в искусстве и культуре. Вот его и определили в «Схолум Культурик».
Вообще в Рейхе, в высшем образовании были несколько основных направлений: «Политика Схолум», занимающаяся обучением политической и государственной направленности, «Экономика Схолум», обучающая по делам экономики Рейха, «Техник Схолум», направление, связанное с техническими направлениями и «Схолум Культурик», связанная с делами духа и морали в рейхе. В этой академии он был приписан к факультету «Культура нового Рейха и история её сложения».
Юноша, провертев тернистые, но дорогие ему воспоминания в голове и перестав размышлять про систему высшего образования, тяжко встал и пошёл умываться.
Он зашёл в крохотный туалет и взглянул на дверцу шкафчика. По правилам министерства Идеологической Чистоты в каждом доме должно быть минимум три вещи, присущие Культу Государства. Это могла быть символика, плакаты или музыка. И на дверце шкафчика у Габриеля висел пожелтевший листок с гимном Рейха. В углу туалета, рядом с ванной, стояла маленькая статуя ястреба, терзающая крысу. Эта статуя олицетворяла правосудие Рейха, убивающее отступника. И третьим символом был плакат с изображением одного из министров. Юноша всегда помнил, что «монахи» из Культа Государства или служители министерств могут в любое время нагрянуть к нему с проверкой. И Габриель их всегда отводил в туалет. Проверяющие люди сначала возмущались такому расположению священной символики, но парень, с едва уловимой язвительностью, им отвечал: «Да как так? Разве свет Рейха не должен светить повсюду? Разве такое место способно притушить яркое сияние истины?». Никто не мог ему возразить, лишь отмечая в своих бланках, что эта квартира соответствует стандартам и её хозяина не нужно ставить в очередь на понижение Гражданского Рейтинга.
Усмехнувшись над слугами режима, парень решил умыться. В зеркале престал помятый и сонный человек. Короткие белые волосы были немного растрёпаны, серо–зелёные глаза были сонными и туманными. Помятые острые черты лица выдавали огромную усталость.
Парень открыл кран и налил в ладони воды, плеснув ею в лицо, умылся. Он неспешно почистил зубы и помыл голову.
Потом он достал из холодильника немного еды – ломоть хлеба и кусок колбасы, и спешно перекусил, запив завтрак стаканом воды.
Через полчаса он был уже одет и готов идти на учёбу. На нём были бесцветные штаны, туфли из кожзаменителя, тёмная кофта и серая лёгкая куртка. На нём была сумка через плечо, в которой лежали тетради и электронный планшет. Он взглянул на свою одежду. Своей серостью и мрачностью она ему очень не нравилась, но что можно было сделать, если по прошению Империал Экклесиас министерство Обеспечения Одеждой издало декрет, по которому, «в целях предотвращения морального разложения душ граждан», для того чтобы повысить свой Гражданский Рейтинг нужно было ходить в монотонной одежде. А если кого–нибудь застанут в разноцветных одеяниях, то сначала его могут допросить, а потом, если будет нужда, человека просто арестуют за «Подрыв духовных идеалов Рейха и развращение душ».
Выразив в уме недовольство своему внешнему виду, Габриель открыл дверь и вышел в подъезд, где слабо веяло сыростью. Он закрыл дверь квартиры и спешно побежал по ступеням на улицу.
Было около восьми часов утра. Габриелю в лицо ударил лёгкий ветерок, немного проясняющий всё ещё мутное сознание. Юноша вышел на улицу из дома. Это был район очень близок к новым миланским районам, перестроенных по стандартам церкви, Культа Государства и ряда министерств. И теперь эти районы полностью соответствовали идеалам равенства и единства. Основываясь на эти стандарты пол Милана, были перестроены по новому лекалу.
Парень, осмотревшись, быстро пошёл через новый район в академию, к которой его приписали.
На улице витал запах мокрого асфальта, были запахи машинного масла, сварки и витали запахи из булочной, возле которой проходил юноша. Но так, же попадались и нотки благовоний, которые, во имя и славу Канцлера, разжигало Империал Экклесиас.
Ветер слабо бил в лицо хоть немного развевая пресловутую сонливость. Вдоль всех дорог города стояли колонны, которые наверху венчались неким подобием микрофона. Это были новые граммофоны, установленные министерством Идеологической Чистоты. Стоящие вдоль дороги граммофоны активировались.
Оттуда полились сахарные похвалы и чуть ли не молитвы о втором Канцлере, типа: «Служи ему как Богу», «Он наш веет в мрачной тьме», «Его усилиями бережётся жизнь твоя», «Люби его как самого себя» и тому подобное. Так было каждый день в восемь пятнадцать. Каждое утро граммофоны доносили до ушей людей, что их государство, их Рейх является единственным, ради чего следует жить, единственным, что может предотвратить разрушения и социальную энтропию.
Эти безмерные похвальбы длились до девяти часов. Сорок пять минут слащавой хвалы, которую, приходилось выслушивать каждому жителю рейха. И по закону было установлено, что если житель Рейха встанет позже этой фантасмагории хваления, этого будильника, то его следовало оштрафовать или отправить на исправительные работы. И за этим следил специальный комитет, приписанный министерству Идеологической Чистоты. Его сотрудники ходили по квартирам и если открывший им человек был слишком сонным, то его могли наказать за «Презрение к государственной символике».
И вот юноша шёл и с презрением выслушивал эту жуткую сахарную какофонию, но впереди таилось более серьёзное явление – уличный комиссар.
Уличный комиссар это был человек, следивший за исполнением не догм режима, а мелких законов, практически не отличавшихся от тех же самых постулатов, которых было ни счесть. По крайней мере, так считалось. На самом деле для Милана они стали чумой. Жалованье комиссаров выплачивалось Трибуналом Рейха и зависело от количества задержанных преступников или нарушителей «Идейного спокойствия». И они стали заниматься подкладыванием улик, перевиранием фактов в собственную угоду и преувеличением сказанного подозреваемым. Любое слово они были способны извратить до такой степени, что за него человека могли приговорить к смерти.
Но это были не просто оборванцы, набранные с улиц. Они являлись фанатичными последователями Рейха, став подобием безжалостных наёмников, которые за деньги способны были на всё.
И последователь Трибунала обратил внимание на Габриеля, и почувствовав в нём добычу пошёл навстречу юноше. На нём были выглаженные брюки, начищенные до блеска ботинки и скудное на цвет, но крепкое местами тканевое бежевое пальто.
Он подошёл парню, вынул удостоверение комиссара и начал разговор, сделав холодный и грубый голос:
– Гражданин. Назовите ваше имя.
Габриель понимал, что споры с этим человеком ничего не принесут, это может лишь усугубить и то не радужное положение.
– Я Габриель. – Коротко и с нотками дрожи в голосе ответил юноша.
– Так, Габриель, сейчас я проведу личный обыск. После этого, независимо, будут ли найдены вещи, запрещённые законодательством Рейха или нет, ты проедешь со мной в участок.
Габриель не на шутку испугался. Он, конечно, слышал истории об уличных комиссарах, но сам впервые сталкивается с подобной фанатичностью и беспредельной хладностью, помешанной на тоталитарном законодательстве государства.
– Мне необходимо на учёбу. – Пытаясь хоть как–то уйти от нависшего правосудия, с явной дрожью твердил парень. – Да и вообще, что вы делаете это незаконно. – Пытаясь хоть как–то улучшить своё положение, вывалил Габриель.
Но эти слова подействовали на комиссара не так, как рассчитывал юноша. Глаза его наполнились фанатичным пламенем, и в это же мгновение страж закона взревел:
– Да как вы смеете, гражданин! Ты хоть понимаешь, кто я? Я есть закон!
Потом уличный комиссар взял парня за грудки и хорошо тряханул, после чего попытался заковать его в наручники.
– Эй, именем Рейха, что происходит?! – Послышался со стороны возмущённый крик.
– Кто это? – Спросил комиссар и оставив парня, быстро поспешил к человеку его позвавшему.
– Что здесь происходит? – Спросил невысокий подошедший человек.
– Гражданин. Кто вы? Я не обязан перед вами отчитываться. – Строго ответил ему комиссар.
Стоявший напротив него усмехнулся, вытащил удостоверение и со словами показал его:
– Как раз таки обязан.
– Простите, господин Надзиратель–Комиссар, не признал вас. – С еле уловимыми нотками извинениями проговорил уличный комиссар.
– Я спрошу ещё раз – Что тут происходит?
– Гражданин по имени Габриель сопротивляется правосудию Рейха. Это осуждается статьями…
– Я понял. – Внезапно прервав своего подчиненного, заговорил другой комиссар. – Отпустить его.
– Что? – С недоумением прозвучал вопрос.
– Подчиняйся, а то могу уже тебя привлечь по статье за «Иерархическое сопротивление» и «Неподчинение приказам». – Грозно ответил ему командир.
Уличный комиссар, так как даже не успел надеть на юношу наручники, просто развернулся и ушёл восвояси, в поисках другой жертвы.
Потом незнакомый спаситель подошёл к Габриелю. На комиссаре была потёртая кожаная куртка, чёрные туфли и джинсовые бесцветные брюки. Он протянул ему руку со словами:
– Давай поднимайся.
Парень встал, отряхнулся, потёрся за щёку, по которой его саданули, и спросил с удивлением в голосе:
– Кто вы?
– Меня зовут Цирус. Я кто–то вроде надзирателя среди уличных комиссаров, поддерживаю порядок, что б они не пересажали всех вокруг, а потом и себя.
Габриель стоял ошарашенный от всей этой ситуации, не в состоянии понять, что сейчас произошло.
– Ох, спасибо вам. – Потирая щеку, сказал юноша.
– Да не за что, прошу тебя, впредь будь осторожнее, не противься уличным комиссарам. Старайся обходить их стороной.
После чего они холодно друг другу пожали руки и разошлись в разные стороны.
У парня не было времени, чтобы разбираться во всей ситуации. Габриель сделал свой шаг быстрее, чтобы не опоздать, направляясь в свою академию.
Через пятнадцать минут он уже стоял у дверей нужного здания. Оно представляло обычную коробкообразную постройку четырёхугольного типа, с белыми стенами и обычными пластиковыми окнами старого типа. В этом здании было всего три этажа.
Парень отворил массивную деревянную дверь академии, украшенную гербом Рейха, и перешагнул порог. До занятий оставалось примерно пять минут.
Холл здания представлял собой большое помещение с бежевой покраской стен. Там в углу был гардероб, доска расписаний и доска объявлений, заваленная приглашения на молитвенные собрания. Остальное помещение представляло собой коридоры и помещения для учёбы, ну и кабинет ректора.
Весь холл был просто завален государственной символикой: плакаты с государственными деятелями, молитвы во имя Канцлера и Рейха и лозунги на веленевой бумаге. В пару углов стояли жаровни, в которых горели благовония, рекомендованные Империал Экклесиас. По мнению церкви, любое учебное заведение было «храмом науки», а значит, даже воздух должен быть в них одинаковый. На стенах так же свисали листки с бесконечными рекомендациями министерств, под которыми было написано: «Следуй им, ибо это идеал, прописанный Канцлером».
Осмотрев холл, и душевно поморщившись от всего этого государственного фанатизма, Габриель спешно сдал куртку в гардероб и направился к расписанию. Посмотрев, что первым занятием он направился в кабинет на втором этаже.
В коридорах так же висели не правила учёбы, а молитвенные гимны и идеологические установки. По просьбе Культа Государства и Империал Экклесиас министерство Высшего Образования, для «Повешения моральной культуры, сохранения духовности и увеличения значимости идеалов государства» было принято решение щедро завалить все академии и учебные потки символикой Рейха и вещами, отражавшие его идеалы.
Габриель даже не обращал внимания на всё это. Парень, быстро поднявшись, спокойно зашёл в кабинет, где уже были его друзья.
Кабинет не был чем–либо примечательным. Обычное четырёхугольное помещение с белыми одноцветными стенами. Там стояли несколько парт из дерева, были плакаты, как и связанные с культурой, так и связанные с восхвалением Рейха и Канцлера, три обычных окна, стол академика и обычная меловая доска с дорейховских времён.
Когда Габриель, немного запыхавшись, забежал в кабинет, к нему сразу обратили свои приветствия его знакомые и друзья.
Проходя к своим товарищам, он легко коснулся своим взглядом прекрасную девушку по имени Элен. Хотя полное её имя было Элеонора, товарищи называли её просто и по–дружески непринуждённо. Вечно весёлая и неповторимая девушка могла вызвать нескончаемую бурю эмоций у любого парня. Проходя, юноша заглянул ей в её глубокие карие глаза, и в его душе прошла лёгкая волна тепла.
–Ох, Габриель, как, что с тобой случилось, откуда у тебя эта ссадина на щеке. – С неповторимым удивлением спросила Камилла, вырвав парня из собственных душевных томлений.
– Да, так. – Последовал короткий ответ.
Габриель всегда сохранял малословие и кротость, но замкнутым человеком он никогда не был. Он любил поговорить, но считал, если разговор пуст и не имел смысла, то просто предпочитал промолчать.
– Тебе лучше следует рассказать. – С явной требовательностью и нажимом заявил Давиан.
– Уличный комиссар.
После этих слов он кинул взгляд на Элен, но она стояла без реакции, разговаривая с кем–то в паре метров, не обращая на Габриеля никого внимания.
Ох, Господи, как ты? – С присущим только для этой девушке волнением спросила Камилла.
– Я? Да, нормально.
Неистовый звон звонка прервал их разговор, ознаменовав начало пары. Все разбежались по своим одноместным партам в ожидании дедушки Гюнтера, как студенты называли своего преподавателя.
Но сегодня занятие проводил не он. Вошедший преподаватель был намного моложе и сразу призвал к тишине. На учителе были одноцветные брюки, пиджак, на котором был прицеплен маленький значок, туфли и круглые очки.
Академик окинул холодным взглядом сидящих учеников, будто упиваясь властью над ними. Осмотрев всех, он стал говорить:
– Учащиеся, сегодня мы проведём только одно занятие, остальное пожелал вам сказать сам ректор.
По аудитории пробежали торжественные вздохи и бодрые переговоры.
– Прошу вас, прекратите, у нас есть ещё целых полтора часа на занятие. – Нервно, не терпя беспорядка, сказал преподаватель.
После чего академик залез в портфель, достал оттуда тетрадь, положил на стол и открыл её.
– Кто ни будь, приготовил, что я хотел. – Не отрываясь от тетради, спросил преподаватель.
В кабинете повисло молчание, которое прервал крайне недовольный голос академика:
– Мда, я вижу, никто не соизволил подумать над темой. Что ж, давайте её сейчас обсудим, если вы ничего не хотите делать дома.
– Простите, господин академик, меня не было, и я хотел спросить, а что за тема? – Послышался голос из зала.
Учитель слабо выдохнул, помял ладони и, успокоившись, спокойно ответил:
– Я говорил вам, что бы вы мне нашли информацию по теме «Место миланской и севера – итальянской культуры в культуре великого Рейха». – И ещё раз, тщательно осмотрев зал, спросил. – Никто не хочет начать?
В аудитории продолжала стоять тишина.
– Тогда я начну. Больше десяти лет тому назад наши территории были присоединены к великому Рейху, и перед нашим народом стоял выбор: найти своё место в лоне новой империи или бесславно погибнуть. Так вот, ради сохранения культуры и народа мы выбрали первое…
И тут академика перебил недовольный, переполненный наглостью, голос из аудитории:
– Сохранить? Мы ничего не сохранили. Культура рейха полностью поглотила культуру Милана, поглотила наш дух свободолюбия, сделав из нас обычных рабов.
Это был Алехандро. Уроженец Милана и бунтарь по своей сути. Инакомыслие и диссидентство были его основными столпами в жизни. Однако в таком государстве как Рейх это было жестоко наказуемо, но его спасало только терпение других академиков и добродушие друзей. Алехандро часто спорил с дедушкой Гюнтером, и старый преподаватель прощал ему это неподчинение идеалам Рейха. Но этот академик, который сейчас его слушал, он был новым профессором в этом заведении, и этот спор был весьма опасен, но запал юноши ничего не могло остановить…
– То есть, по–вашему, Рейх только и подавляет свободу людей, то есть вы говорите, что рейх это тирания над людьми? – Спросил академик.
– Ну, а где наши свободы культуры и жизни, мы все под контролем, мы все рабы, все пленники этого несправедливого закона. – С напыщенностью, чуть ли не брызжа слюной, твердил Алехандро.
– Несправедливого? Почему? Я бы сказал, наши законы сдерживают разнузданность и похоть, а под контролем его величия Канцлера и людям стало жить спокойней.
– Канцлера? Да мы все на коротком поводке у его деспотичного величества!
– То есть, сейчас вы оскорбляете Канцлера?
Спор мог ещё долго продолжаться, но тут дверь со скрипом отворилась, и вошёл ректор академии.
– Простите, что прерываю ваше занятие, но уже пора, фестиваль решили начать по раньше, поэтому все сейчас выходим, одеваемся и идём на площадь Великого Канцлера, пойдёмте. – В приказательном тоне заявил вошедший хозяин академии.
Все встали и пошли за ректором. Алехандро проходя мимо нового преподавателя, кинул ему взгляд полный отвращения, но в это время на лице академика пробежала лёгкая и зловещая улыбка.
Все уже стояли у гардероба и одевались. В холле стоял некоторый гул, все кто учились в академии, здесь собрались и, постоянно переговариваясь, поспешно одевались.
Габриель, застёгивая молнию на куртке, в полголоса спросил у своих товарищей:
– А, что сегодня за фестиваль? – Тихо, стараясь чтобы никто не услышал спросил у своих друзей Габриель.
– Ты не в курсе? – С некоторой толикой удивления игриво возмутилась Элен и продолжила. – Сегодня фестиваль посвящённый годовщине восхождения второго Канцлера.
Габриель укорил себя за это незнание и зарёкся выучить эту дату, ибо даже при незнании одного государственного праздника можно было привлечь ненужное внимание со стороны некоторых министерств.
После её ответа все из академии дружно вышли и зашагали к площади, на котором уже разоралось неистовое празднество.
Тем временем в кабинете:
Академик достал листок белой бумаги, достал ручку и стал судорожно писать. В нём горело фанатичное желание наказать отступника мысли, что сегодня посмел покуситься на значимость культуры Рейха.
Под светом, падающим из окна, проявлялись роковые строчки:
Заявление.
Куда: Городской отдел министерства Идеологической Чистоты.
Кому: Городской представитель министра.
«Прошу провести расследование связанные с оскорблением личности канцлера и подрыве веры в идеологическую верность курса Рейха. Объект исследования – Алехандро Фальконе, обучающиеся в «Схолум Культурик», а так же добавлю…»
Академик ещё несколько минут яростно и с больным блеском в глазах кропал что–то на бумаге, потом взял её и поспешно вышел из кабинета.
Глава 3. Железные крылья.
Тем временем.
Это было обычное мелкое кафе в центре города, каких разбросано по всему Риму не меньше десятка тысяч. За окном уже давно вовсю светило солнце, а лёгкий ветер гулял по улицам вечного города, поднимая мелкий мусор и немногочисленную пожелтевшую листву, кружа её вихрем в воздухе.
В помещении плотно стоял приятный запах настоящего кофе, отчего кофейня имела некий мистический шарм, будто внутри неё человек переносился во времена, когда над этим городом ещё витал дух бывшей свободы.
Кофейня располагалась на первом этаже большого жилого комплекса, возвышавшегося на шестьдесят этажей вверх, что было вдвое больше стандартных «коробчатых» жилых домов и поэтому посетителей в ней было всегда предостаточно, несмотря на дороговизну самого кофе, и еды, которой в ней подают.
В кофейне было несколько тусклое освещение, отчего создавалась приятная для души томность этого места.
За стеклянными дверями сразу простирался пол, представленный мраморной плиткой, в зале стояли круглые деревянные столики с плетёными стульями. У стен, где и стояли двуместные столики, были ещё и пара экзотических растений. Окна были аккуратно занавешены лёгкими коричневыми шторами.
Хоть с первого взгляда и могло показаться, что это кафе по своему духу как бы противопоставлено нагнетающей атмосфере Рейха, но на самом деле всё обстояло иначе. У дверей кофейни весели два стяга – флага Рейха. На стенах висело несколько плакатов, с изображением герба, политических деятелей Рейха, что своим каменным взглядом холодно смотрели на посетителей, и несколько полотнищ с надписями, полными идеологической тематикой: «Власть Рейха – непоколебима», «Не забудь молитву вознести не только Богу, но и Канцлеру», «Прибывай в вечной верности Рейху» или «Идти против Рейха и Канцлера – значит идти против Бога». На посуде можно было заметить государственную символику.
Даже в это, с виду свободное и источающее дух былой свободы, место проник так называемый «Культ государства».
Культ государства был интересен по своим принципам и предназначению. Он зародился ещё в начале правления первого канцлера, когда ему требовалась идеология, чтобы скрепить всё общество будущей империи. Первый канцлер не приемлил догмы коммунизма и ещё с большим презрением относился к либерализму. И тогда он нашёл выход. Он создал собственную идею, мало похожую на полноценную идеологию, назвав её «Почитание своего государства» или Культ Государства.
Её суть сводилась к одиннадцати простым догматам: «1. Я Канцлер, господин твой. Да не будет у тебя других правителей пред лицом Моим.
2. Не ищи себе правителя другого и никакого господина того, что за стеной может быть и что самопровозгласит себя правителем внутри Рейха.
3. Не поклоняйся им и не служи другим правителям, ибо я Канцлер твой, повелитель твой, наказывающий детей за вину отцов, ненавидящих Меня, и творящий милость до тысячи родов любящим Меня и соблюдающим догматы Мои.
4. Не произноси имени Канцлера, повелителя твоего, напрасно; ибо правосудие не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно.
5. Помни день субботний, чтобы святить Его и провести день в молитвах за Канцлера своего. Шесть дней работай, и делай всякие дела твои; а день седьмой — суббота Канцлеру. Ибо несколько лет создавал Канцлер великое государство. Посему благословил Господь день субботний и освятил его.
6. Почитай служащих государству как мать свою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Канцлер, повелитель твой, дает тебе.
7. Не убивай.
8. Не прелюбодействуй, ибо пойдёшь ты против морали.
9. Не кради у Рейха.
10. Не произноси ложного свидетельства на Рейх или государственного служащего.
11. Не желай богатств Канцлера своего или имущества Рейха».
Эти догматы были очень похожи на те десять заповедей, что некогда Бог через Моисея дал своему народу. И действительно, первый канцлер в своём стремлении сравняться чуть ли не с Богом просто создал эти догматы пародией на десять священных заповедей. Так же он создал так называемый «Фолиант Гражданина». Это была небольшая карманная книжка, где трактовались в нужном смысле догматы, и рассказывалось, как нужно правильно служить своему государству. По своей сути «Фолиант Гражданина» был культовым сборником, где рассказывались правила нужного поведения.
Но в первую очередь он стремился навязать почитание самого государства, как сакрального и священного института, по величию и возвышению сравнимого только с Царствием Небесным. Помимо всего он преследовал ещё одну цель – полное и тотальное подчинению государству на всех уровнях и на любом месте. И это подчинение должно быть повсеместным, не зависимо от региона. Но была и более благородная цель у этого культа. В «Фолианте» была одна глава, рассказывающая о том, как должен себя вести государственный служащий при общении и взаимодействии с народом. Канцлер преследовал цель создать более благоприятную обстановку для общения людей с чиновниками всех уровней.
И именно для этих, как ему казалось – правильных, целей он создал Культ Государства.
Культ Государства был не просто каким–то объявленным обычным почитанием института, он имел собственную структуру, систему, уровень полномочий и принципы. Он представлял собой так называемый «Департамент Власти».
И если какой–то человек или организация хотели более высокий, так называемый «Гражданский Рейтинг», то они должны были строго и полностью следовать Культу Государства, не уклоняясь от его постулатов не на йоту. Министерства, Культ Государства и Империал Экклесиас строго следили за тем, чтобы почитание государства не падало ни на десятую балла.
И кофейня, казалось бы духом свободная, просто изобилировала культовыми предметами: плакаты, гравюры, соответствующие духу идеологии картины, государственно правильные песни, посуда с символикой Рейха и ещё очень много реликтовых для культа вещей.
И за одним из столиков, скатерть которого была украшена гербом Рима, сидел высокий мужчина.
На нём было длинное бежевое пальто, его шею окутывал коричневый шарф. Он был одет в чёрную кофту, поверх бесцветных брюк, которые только слегка прикрывали ботинки.
Мужчина был коротко подстрижен, носил круглые очки, не из–за плохого зрения, а скорее отдавая дань старой моде. Черты лица были несколько квадратными, довольно зрелыми и на вид ему было дать чуть больше сорока лет.
Лицо мужчины выражало крайнюю беспокойность. Одной рукой он постоянно тыкал в экран своего телефона, а другой беспорядочно мял салфетку.
На столе возле него стояла чашка недопитого напитка, от которой ещё исходил запах свежего кофе.
Хоть одежда и недорогой кофе человека могли сказать о невысоком социальном статусе, но действительность была иной. Этот человек был одним из двенадцати фактических правителей огромной и необъятной империи, которая задыхалась от полуфашистских догматов. Он был одним из двенадцати Верховных Лордов, что своей железной волей и ужасающим развратом правили Рейхом.
Действительность была такова, что своей наглостью, хитростью и неистовым желанием править они сумели «пододвинуть» второго Канцлера и занять место единственного гегемона у власти, став вертеть Рейхом как игрушкой в собственных руках.
Да, они сохраняли святость фигуры второго Канцлера, отлично понимая, что народу легче любить только одного вождя. Присягать на верность только одному правителю. Обвинять и взваливать ответственность на одного человека. И просто верить можно только в одну сакральную личность. Лорды понимали, что редко когда народ примет «нужную» политическую святость несколько личностей у власти и не назовёт их ворами и мошенниками, которые ничего не делают. Люди никогда не теряли веры в «доброго царя».
Они так же и понимали, если они хотят остаться у власти и продолжить беспрепятственно кормиться, то ни о каких правах и свободах у людей не может быть и речи. Народ должен беспрекословно повиноваться своей власти, не задавая лишних и ненужных вопросов. И для этих целей, после смерти первого Канцлера, наигранно были сняты некоторые ограничения и запреты, всего лишь притворно показывая ослабление деспотизма личности. А тем временем были усилены тайные механизмы подавления воли и свободы. Но сначала многократно усилили институты пропаганды идеологии. Была троекратно усилена Империал Экклесиас – официальная церковь Рейха. В своих полномочиях был усилен Культ Государства. Но больше всего были напряжены отделы тайных шпионских агентурных сетей, Инспекторской Канцелярии и Трибунала Рейха.
Везде и всюду – от детских садов до городских мэрий читались молитвы и пелись молитвенные гимны во славу Бога, Канцлера и Рейха. Адепты Культа Государства во всех школах и на всех предприятиях читали лекции о пользе почитания Рейха. Везде где только можно было, людям вкладывали в умы и сознания, вписывали в подсознание одну простую установку – «Рейх – единственный абсолют в жизни, ради которого стоит жить».
И если где–нибудь, будь то на заводе или во дворце губернатора человек начнёт сомневаться в постулатах Рейха, то, скорее всего через некоторое время он просто пропадал бесследно. А начальство получало приказ сверху о его «необходимом» переводе на другое место. А самого «еретика мысли» можно было встретить на мануфактории – невообразимо огромной тюрьме–заводе, где люди работали до конца своей жизни. И из этой тюрьмы можно было выйти лишь по особому приказу. И таких приказа было всего три – Помилование от Великого Отца, Специальный Циркуляр Канцлера и Великое Распоряжение Трибунала Рейха.
И Верховные Лорды всё сильнее утягивали удавку репрессий на шее собственного народа, всё сильнее грабя собственных граждан. Им нужно было поддерживать легенду о сильном и независимом Канцлере, который любит свой народ и поэтому, к тем, кто начинал сомневаться в правильности курса государства вскоре приходили и читали специальную воспитательную лекцию. А на второй раз человек уже бесследно пропадал.
Под дурманящие ум и душу молитвенные песнопения, под бесконечные поучительные лекции и под нескончаемый террор Верховные Лорды, ведомые собственной жадностью, старались как можно больше вытащить из карманов людей. Новые налоги вводились под сладкие песнопения о долге государству. Высшие Лорды стали худшей пародией на правление первого Канцлера. За их правление было введено сорок два новых налога.
И вот так вот в Рейхе была установлена деспотия олигархии, вместо диктатуры одной личности.
Но далеко не все так хотели жить. Нашлись те, кто захотел скинуть ярмо тирании правящего олигархата. На далёком Иберийском полуострове, дети древней Испании подняли мятеж, стремясь скинуть ярмо деспотичной власти. Город за городом и вся территория бывшей Португалии оказалась под властью сепаратистов. Лорды сразу дали директивы, чтобы в Иберию никого не пускали, обосновывая это экологической катастрофой, а в средства массовой информации, от газеты из киоска до Сети Рейха – подобия интернета, была дана информация, что в Иберии сейчас катастрофа и Рейх всеми силами будет её устранять. Но была одна странная особенность в этом мятеже. Отступники оказались хорошо вооружены и осведомлены обо всех действиях правительственных войск. А армия Рейха наоборот оказалась оснащена старой техникой, да и её соединений оказалась очень мало в этом регионе, чтобы отразить нападения мятежников. Это оказались не обычные повстанцы, а люди, ведущую собственную пропаганду собственных ценностей и идеалов, вразрез отличавшихся от идеалов Рейха. А при расследовании оказалось, что пропаганды церкви и Культа Государства в этом регионе было критически мало, что и повлекло к распространению еретических и отступнических идей. Это всё привело к мыслям, что в высшем руководстве есть предатели. И тут Инквизиция, инспекторы занялись своей любимой работой – дознание информации и бесконечные пытки. Во время расследования было показательно казнено свыше четырёх тысяч чиновников и три десятка священников, которых посчитали за еретиков.
Лорды направили войска на подавление мятежа и забыли про всё на свете, предаваясь, похоти и разврату, но один из правящих олигархов заметил нечто странное.
Сейчас он сидел в кофейне, явно кого–то ожидая. Его лицо, его подёргивания уже мятой салфетки и судорожное тыканье пальцем в экран собственного телефона: всё это выдавало в нём крайнюю обеспокоенность.
В кофейню зашёл человек. Он был одет в чёрные длинную накидку, штаны и которые короткие чёрные сапоги, капюшон был откинут назад. На плече имелся герб полк–ордена.
Мужчина поднял голову и резко обратил свой взор на вошедшего человека. Взгляд Лорда наполнился огнём и злобой.
– Здравствуйте, Лорд Ротмайр. – Сказал вошедший человек, подойдя к столику.
– Ты почему опаздываешь? Почему когда я тебе пишу, а ты не отвечаешь? У меня не столько много времени осталось, чтобы с тобой здесь кофе гонять. – С толикой наглости и самомнения заявил Лорд.
– Простите, господин, но у меня ещё довольно много дел в полк–ордене, а телефон просто сел.
– Ладно, присаживайся. – Немного укротив свой нрав, сказал Ротмайр. – Что ты мне готов рассказать интересного? – Задал он вопрос.
– Можно контр вопрос?
– Ну ладно, задавай. – Нехотя ответил Лорд.
– Почему вы решили, что всё изменилось? Что заставило вас так беспокоиться и искать помощи у нас?
Ротмайр сначала сморщил недовольную гримасу на лице, но всё же потом ответил:
– Я видел его взгляд.
Рядом сидящий человек от такого ответа опешил, и он тут же задал ещё один вопрос:
– Все ваши предположения и беспокойства основываются всего лишь на взгляде?
У Лорда взгляд сделался недовольным, но в своей любимой манере он не вспылил, а ответил на вопрос:
– Я помню тот взгляд, когда мы сломали его. Я помню взгляд после того, как он покинул место «отдыха». Взгляд был пустым, сломленным, не выражал даже жизни. А сейчас он иной. Он наполнился больным светом и жизненной силой. Его взгляд стал выражать не холод и пустоту, а злобу, жестокость, силу и бесконечное безумие. – Приостановился Ротмайр, глубоко задумавшись, а потом, выйдя из ступора, продолжил. – Я знаю, такие люди как вы привыкли доверять фактам и неопровержимым доказательствам, но я слишком долго был в политике и я знаю, что взгляд может о человеке сказать многое. Его речи могут лукавить, поступки сбивать с толку, но взгляд не подведёт никогда. Как бы это банально не звучало – глаза – зеркала души.
Рядом сидящий человек спокойно сидел, слушая Лорда. На лице слушателя во время всего разговора не сходила лёгкая и еле заметная улыбка.
– Вы сами виноваты, ибо это чудовище сотворили вы. – Обвинительным тоном сказал рядом сидящий человек. – Вы в вашей жадности к власти, создали этого психопата. – Упрекнул он Лорда.
– Да, мы хотели власти. – Нагло и исказив в грубый голос, заявил Ротмайр. – И мы её получили. И неважно, каким путём.
– А ваши собратья–Лорды не знают, что вы решили уйти от общего пути? Что вы решили проявить несвойственное для вас благородие? – С лёгкой улыбкой и с сарказмом в голосе сказал напротив сидящий человек. – Вы помните, как решили помиловать жертвенную козу, подменив её?
– Замолчи. – Тихо прорычал Лорд. – Ты не знаешь, о чём говоришь. Сейчас идёт большая игра. Есть силы, что стремятся переделать всё по собственному усмотрению. Мы эти силы так и не узнали, хотя они нам изрядно попортили жизнь. И та спасённая жертва, возможно, сыграет решающую роль в будущем.
– А вы не хотите сообщить своим друзьям о надвигающейся угрозе?
– А зачем? – Удивлённо чуть ли не восклицая, сказал Ротмайр. – Они послужат для утоления жажды мести того психа.
Лорд заметил возмущение в глазах своего собеседника и сказал ему:
– И не смотри на меня так. Мне их не жалко…. Ты вообще пришёл для того чтобы мне отчитаться. – Возмущённо заявил Лорд.
– Да. Что ж, я принёс вам некоторую информацию, которая подтверждает ваши догадки. – Сказал собеседник и протянул ему несколько листов.
Взяв бумаги, Лорд стал в них внимательно вчитываться, но через несколько мгновений его лицо помрачнело, и он, откинув бумаги на стол, буквально подорвался с места и заспешил к выходу. Его захотел остановить официант, требуя оплаты за кофе, но Ротмайр отмахнулся со словами: «Вон тот мужчина уплатит» – указывая на своего информатора. Тот в свою очередь достал удостоверение теневика полк–ордена и показал его официанту. С недовольным лицом и с расстроившимся взглядом официант, надевшийся на чаевые, которые были строго определены Министерством Заведений Культурного Досуга, взял чашку со стола и унёс.
Антоний, теневик полк–ордена, собеседник Ротмайра, достал устройство, похожее на широкий телефон, но таковым не являлось. Это был коммуникатор полк–ордена. Он переключился на индивидуальную связь с Командором и стал печатать в сеть полк–ордена текст:
– Стервятник решил покинуть гнездо.
– Что прости за чушь? – Появился через полминуты вопрос, явно заданный Командором в возмущении. – Вы можете выражаться понятней? Наша сеть не просматривается со стороны Имперор Магистратос.
Антоний улыбнулся и снова начал набирать текст:
– Простите Командор, я не удержался. Я сообщаю, что Верховный Лорд Ротмайр решил покинуть Рим.
– Отлично. Благодарю за информацию. Пора инициировать план по его перехвату. У нас есть свободная гражданско–тактическая группа в пределах Рима.
– Да, есть такая.
– Отлично, инициируйте план по перехвату Лорда, а в цитадель–монастырь нашего полк–ордена пока ничего не сообщайте. Им не о чем знать, об этом.
– Слушаюсь. – Напечатал теневик, быстро сунул коммуникатор в карман и вышел из кофейни.
Глава 4. Дела аванпоста.
Спустя чуть больше часа.
В кабинете стояла непроницаемая тишина. Окна и двери были закрыты, а поэтому помимо тишины в помещении было несколько душно.
Командор сидел за собственным столом и что–то высматривал в экране монитора собственного компьютера, которой был ещё старой сборки, времён до Ночи Междуцарствий, став, ещё как–то работающим анахронизмом давно ушедших времён.
Компьютер тихо постанывал, под тяжестью пережитого времени и оттого в кабинете стоял негромкий гул работающей техники.
Командор из своего кабинета беспрестанно день за днём управлял аванпостом, который ему вверили. С должности он мог лишь перевестись в другой аванпост, если таковой имелся или же его могли снять с этой должности.
Хоть командоры аванпостов не участвовали в операциях полк–ордена, если не проявят личное желание, но и их жизнь не была лёгкая. Ежедневно на главу аванпоста взваливалось масса задач, которые необходимо было решать. Это и обеспечение продовольствием, и снабжение инструментами и приборами разного рода для обслуживающего персонала, и техническая поддержка аванпоста, и коммунальные услуги, и канцелярские принадлежности… вплоть до стройматериалов для ремонта или строительства объектов. Проще сказать, что всё, что не касалось обеспечения оружием, амуницией, техникой и информацией солдат, командоры приобретали сами. Каждый аванпост был максимально автономен, а это значит, что его экономико–хозяйственная сторона должна была обеспечиваться командорами. Главам аванпостов всего лишь из штаба выделяли деньги. А где они возьмут всё им необходимое: купят у Рейха, у частного лица или достанут по–другому не так сильно волновало цитадель–монастырь.
В кабинете стоял приятный компьютерный гул, как вдруг его развеял звук открывания двери и в помещение прошёл мужчина с листами в руках.
– Вам пришли прошения из четырёх министерств, на которые необходимо ответить в самое ближайшее время. – Сказал вошедший человек.
– Хорошо, положите на стол и можете быть свободны. – Спокойно, сиплым голосом, чуть оторвавшись от своего компьютера, сказал Командор.
Вошедший человек спешно положил четыре листка на стол и тут же удалился из кабинета. В помещении вновь воцарился тихий и спокойный звук неспешной работы старого компьютера.
Командор мысленно про себя проклял министерства, ведь почти каждую неделю ему, и командорам из других аванпостов, из бесчисленных структур правительства Рейха слали запросы об отчётах разного рода. А какой направленности может быть прошение, это уже было в воле тех структур, которые его составляли, и они могли запросить всё, что придёт им на ум: от отчётов про количество мётел в подвале до лояльности персонала идеалам Рейха. И сейчас ему вновь придётся разбираться в бесконечных требованиях бесконечных министерств.
Командор решил с каждым прошением разобраться по очереди.
Он взял со стола первый листок. От того, что в его в его руках был слегка желтоватый лист, от этого простейшего ощущения особенности у Командора на лице проступила лёгкая улыбка, ведь он единственный, наверное, из всего командорского состава, кто пользовался бумажными носителями. Все остальные предпочитали использовать электронную почту.
На первом листе было прошение от Министерства Идеологической Чистоты.
– Проклятье. – Выругался вслух Командор, но довольно тихо для того, чтобы его не услышали за дверью.
И причин не любить это министерство у любого руководителя было предостаточно. Вечно любят следить за лояльностью Культу Государства, и для этого они были уполномочены запросить любую информацию. Это министерство фанатично старалось следить за каждым человеком в Рейхе, практически еженедельно отслеживая его лояльность. И если характеристика не совпадёт с действиями гражданина, то руководитель мог быть арестован сразу по нескольким статьям Идеологического Кодекса: «Подрыв идеологических основ Рейха», «Сокрытие фактов, угрожающих идеологическому строю Рейха» и «Нанесение ущерба идеологическим устоям Рейха».
Было ясно, что любой руководитель яростно, тоже практически с фанатизмом поддерживал Культ Государства и верность Рейху в любом своём подчинённом, вплоть до увольнения, или даже хуже. Бывали случаи, когда руководители собственноручно писали доносы на своих работников в министерство.
Сама система, носившая название «Сердечное отношение», по которой измеряли лояльность, состояла из двух вещей. Во–первых, это рейтинг лояльности, который определяли руководители или начальники. Конечно, были даны к ней директивные предписания, по которым «рекомендовалось» оценивать гражданина. Она предполагала собой список вопросов, по которым выводилась оценка. Оценивался в этом вопросе человек по четырёх бальной шкале. Чем выше оценка, тем лучше. Если она была меньше трёх с половиной, то следовало уже сообщить в министерство или в Трибунал. И, во–вторых, эта система состояла ещё из одного аспекта. На каждом заводе, предприятии, военной части – везде рекомендовалось иметь небольшую внутреннюю часовню, которая будет посвящена Канцлеру и Богу. И чем больше человек посещал её, то тем большую лояльность он проявлял. За каждое посещение часовни человеку добавляли две десятых балла лояльности. Если такой часовни не имелось, то человек был обязан принести бумагу от священника, удостоверяющую, что данный гражданин молился за Канцлера в церкви. И если таких молитв за месяц, было свершено меньше пятидесяти, то такой человек зачастую арестовывался Инквизицией, за подозрение в ереси.
Недаром на стяге этого министерства был всевидящий глаз с мечом. Это было довольно символично, ибо это министерство старалось неустанно смотреть за каждым жителем Рейха, а при необходимости – беспощадно карать.
Командор взял листки и посмотрел на напечатанный текст. Глубокое негодование сменилось на лёгкую улыбку, и тут же в кабинете послышался лёгкий выдох.
Министерство Идеологической Чистоты у аванпоста запрашивало написать оценку общей лояльности Канцлеру всего военного состава.
Командор не стал сейчас заниматься делами министерства Идеологической Чистоты, зная, что написать эту оценку это дело менее двух минут.
Отбросив этот листок в сторону, он взял прошение из другого министерства.
Это был приказ из министерства Денежных Потоков и он гласил, чтобы все солдаты полк–ордена переписали номера своих монет и купюр и предоставили их списком в пределах ближайших двух дней.
Это министерство занималось отслеживанием денежных потоков, траншей, переводов, покупок, сделок дарения денег – всего того, что касается операций с деньгами.
От их всевидящего ока не могла укрыться ни одна организация или частное лицо, ибо они имели полный и безоговорочный контроль над всеми финансовыми потоками. Даже в законе было прописано, что деньги людям не принадлежат, ибо они собственность государства. А гражданам они даны на мудрое использование.
Они имели полный доступ к кошелькам граждан, зная, какое максимальное количество денег должно быть у гражданина. По закону, свои деньги нужно было держать строго в кошельке, который вмещал правильно определённое количество купюр и мелочи. Если же деньги найдут в кармане или пакете, то человека имели право арестовать или оштрафовать.
Это министерство полностью отслеживало каждое поступление в кошелёк человека: от его зарплаты, до уличной сдачи, для чего деньги, выдаваемые гражданину, пропускали через специальное устройство, которое записывало, что именно эта купюра ушла в «карман» этому жителю. От их всевидящего взора не укрывалась не единая монетка или заношенные купюры, которые годами могли лежать в кармане человека.
Естественно, такие жёсткие меры тотального контроля министерство объясняло антитеррористическими мерами. Мол, отслеживание денег поможет установить, кто и когда сможет купить оружие, боеприпасы и амуницию и станет готовиться к теракту и откуда у него появились эти деньги.
И никто не возмущался этому положению дел, ведь ударные силы Трибунала Рейха всегда были готовы привести канцлеровское правосудие в исполнение, несмотря от источника возмущения.
На гербе этого министерства красовался динариус – основная монета Рейха, а нём присутствовало всевидящее око.
Командор вызвал к себе помощника, передал ему приказ министерства и решил приступить к следующему прошению.
Это было прошение из министерства Мониторинга Средств Социальных Коммуникаций.
Сие министерство занималось тотальной просушкой телефонных переговоров, вскрытием переписок в социальных сетях, отслеживанием почтовой деятельности и всем тем, что было связано с вторжением в личную жизнь. Вообще, в законах Рейха не было определения «личная жизнь». Была «Жизнь человека», в которую нельзя вторгаться только третьим лицам, вроде частных или юридических лиц. А государство было признано содержателем жизни человека и поэтому имело полное право на вторжение в личные дела человека, вплоть до интимных подробностей.
Служители этого министерства имели полный доступ ко всем телефонам, что были в Рейхе. В каждый телефон устанавливался специальный жучок, который отправлял всё заслушанное в министерство. Раз в месяц этот жучок специальные работники меняли.
Министерство могло прослушивать любые разговоры, которые ему вздумается и, причём круглосуточно. Никто не был спасён от прослушивания разговоров, ибо этими жучками были оборудованы все телефоны, от богатых и развитых городов, до самых захолустных деревень. Был известен случай, в труднодоступную деревню, которую случайно нашли на старой карте, решили привести фургон с жучками и оснастить ими телефоны. На эту всю кампанию, на эту, как казалось, великую цель, было потрачено неимоверно огромное количество денег, но по прибытию оказалось, что деревня как год уже заброшена. Никто из высокопоставленных лиц ничего по этому поводу не сказал, лишь в Имперском Буле была поднята эта проблема, а в «Вестнике Рейха» – главном новостном канале, ничего не было сказано про этот случай. Лишь в структурах Имперор Магистратос было создано ещё одно министерство – «по делам заброшенных деревень».
Так же министерство Мониторинга Средств Социальной Коммуникации занималось тотальной слежкой за всей перепиской граждан в социальных сетях. От их всевидящего взора не могла укрыться ни одна переписка, будь то общение старост деревень до диалога двух министров.
В таком государстве как Рейх существовало всего три социальные сети: «Общение в Рейхе», «Имперское братство» и «Культурное обогащение». Первая сеть была ориентировано на простое общение, второе было объединением людей интересующихся политической сферой, а третье было приспособлено на общение людей, глубоко увлекающихся музыкой, картиной и всему тому, что связанно с культурой. И для каждой социальной сети было создано собственное министерство, а над всеми ними стояло Министерство Социальных Сетей. И весь этот министерский каскад занимался полным сбором информации на каждого гражданина в Рейхе, независимо от его положения.
Помимо этого, они занимались полным отслеживанием за каждым сказанным в социальных сетях слов. Если вдруг в диалоге появлялась критика на Рейх, Канцлера или всем тем что связанно с Департаментами Власти, то сама критика тщательно стиралась, а к самому «критику» выезжала полиция… или того хуже – представители Трибунала Рейха.
Министерство Мониторинга Средств Социальной Коммуникации было вольно собирать любую информацию, которую оно сочтёт нужным. Там где общались люди, им всегда в спину дышало это министерство, неустанно следя за каждым словом, что выйдет из уст человека.
Конечно, людям помпезными речами объяснили, что подобные меры были приняты для того, что бы защитить их от возможных правонарушений и для установления полной безопасности. Что лучше во имя идеала стабильности отдать часть своих прав, нежели утонуть в царстве анархии и беспорядка. Но людям не сказали, что так легче определять и вылавливать преступников мысли, которые стали неугодны Рейху.
На гербе этого министерства было изображено ухо, с надписью на чёрной ленте под ним: «Канцлер всё видит, не следует обманывать нашего заботливого Отца».
Командор вчитался в прошение. Это министерство требовало от него предоставить длительность разговора каждого человека, что находится в обслуживающем персонале.
Его лицо скривилось в отвращении, ибо он не любил рыться в личной жизни чужих людей. Но работа есть работа. Он вызвал к себе одного из помощников и дал ему определённые указания. После чего приступил к разбору последнего прошения.
Он взял листок, на котором была очень редкая печать. На нём были изображены песочные часы, на фоне клинка, а внизу, на геральдической ленте бардового цвета, была подпись: «Время было дано тебе Канцлером, используй его мудро».
Лицо Командора помрачнело, в глазах пропал всякий огонь, а и рук выпал листок, мягко прилетевший на стол.
– Бюракрати Хронос…– Прошептал Командор.
Это было очень древнее и таинственное министерство. О нём редко когда заводили разговоры, а само оно стало главным героем легенд, бытовавших в народе. Это было министерство Времени.
Эта структура была неимоверно древней, по сравнению с ныне существующими органами правительства Рейха. Если большинство министерств было создано к средине правления первого канцлера, то это существовало всегда. Говорят, что это министерство было создано ещё в самом начале существовании Южно–Аппенинского ковенанта, для поддержки собственной системы летоисчисления.
Это было крайне закрытое, практически тайное подразделение Имперор Магистратос. Его возглавлял не один начальник, а министариум – совет из пяти министров, которые руководили всем министерством. И сам аппарат управления этой структурой был не таким огромным. Всего двадцать тысяч человек, против пятисот тысяч в среднем в других министерствах.
Это потайное и покрытое мраком отделение правительства не присутствовало в Совете Министров и не подчинялось Лорд–Магистрариусу, лишь напрямую Канцлеру. Путь в него был закрыт, потому что министариум назначался лично верховным правителем, а уже эти пять избранников лично выбирали тех, кто будет в министерстве.
Как ни странно, но это министерство не выступало с законодательной инициативой и не проводило в жизнь реформ Канцлера, ибо оно было само реформатором.
О полномочиях этой структуры было ещё меньше известно. В круг полномочий этого министерства входила слежка за ходом времени в Рейхе, и устранение всех неточностей в датах. Именно оно определяло, как граждане должны были использовать собственное время.
Именно министерство Времени установило единую систему летоисчисления, жестоко преследуя всех несогласных с ней.
Если остальные министерства полностью контролировали и регулировали жизнь гражданина Рейха, то это министерство полностью определяло её, составляя «желательный» распорядок его дня. Оно составляло, сколько человек должен был работать, сколько спать, сколько посвятить молитвам и досугу, когда принимать пищу. Это министерство было особенно тем, что оно было сильно связано с Империал Экклесиас, ибо свой распорядок оно составляло, основываясь на священном писании.
Но так, же стоит сказать, что распоряжения этого министерства были просто необязательны, нося лишь рекомендательный характер. Но тем, кто строго соблюдал распорядок, составленный министерством, давалось огромное преимущество в «Гражданском рейтинге» – показатели благонадёжности граждан.
Всё что касалось календарных дат, то этим тоже занималось это министерство.
Но Командор был удивлён до глубины души, ведь это министерство практически не контактировало с внешним миром, а с полк–орденом практически никогда. В истории был известен случай, когда подобное прошение пришло Консулу полк–ордена и то, тогда последовал ряд реформ в изменении календарных дат. И никто не знает, какое соглашение было заключено между Консулом и министерством.
Командор подобрал этот листок и вчитался в прошение. Министерство Времени запрашивало полный распорядок аванпоста – от момента звонка первого будильника до того, когда выключается последняя лампочка.
Хозяин кабинета был обескуражен и скривил лицо в гримасе удивления. Он отбросил листок и вызвал к себе служителя аванпоста. Быстро дав ему распоряжения – написать распорядок аванпоста, Командор отпустил его.
Прежде чем приступить к прошению министерства Идеологической Чистоты хозяин кабинета облокотился на спинку, закрыл глаза и задумался.
– Господи, зачем нужна вся эта министерская фантасмагория? – Уже не шепча, недовольно, в голос сказал Командор.
Людям всегда говорили, что чем больше министерств, то тем эффективней управление. С высоких трибун красивыми, сладкими словами и сахарными речами рассказывали, что весь этот бюрократический скоб был создан для блага народа. Что именно вся эта система поддерживает жизнь государства. А тотальная слежка и выхолащивание личной жизни существует для абсолютной безопасности всего общества. Как сказал министр Средств Массовой Информации – «Чем больше будет создано министерств, то тем больше вырастет эффективность, следовательно, больше увеличится контроль Рейха, а значит, мы ещё на шаг приблизимся к идеалу. Ибо когда установится полнейший контроль над всем, то тогда мы вступим в новую эру процветания».
«Разделяй и властвуй» – подумал про себя Командор. Ведь чем больше министерств, то тем эффективней будет жестче, сильнее и полнее будет контроль над всеми сферами общества, которые только возможно.
Но внезапный стук в дверь отвлёк от своих мыслей Командора.
– Проходите. – Сказал он и по старой привычке стал перебирать документы.
Дверь со скрипом отрылась и в кабинет вошёл один из служителей аванпоста. В его руках был конверт.
– Вам пришло письмо. – Сказал вошедший человек и передал его Командору. Тот в свою очередь слегка кивнул, поблагодарил принёсшего и символическим взмахом руки отпустил его.
Хозяин кабинета с энтузиазмом посмотрел на этот конверт. На нём стояла печать Империал Экклесиас, которой пользовался только самый примечательный иерарх.
Командор сломал печать и достал оттуда письмо. Его содержание было довольно коротким: «Встретимся в месте вознесения. Время будет указанно позже по защищённому каналу. Скорее всего, вечером. Папа»
Командор недовольно тяжело выдохнул, откинув письмо в сторону, тут же облокотившись на своё кресло, став проклинать тот день, когда он вступил на этот путь.
После того, как в голове были произнесены проклятья, он быстро приступил доделывать свои дела, потому что вечер обещал быть долгим.
Глава 5. Апогей фанатизма.
В это же время.
Было около десяти часов дня. На улице стояла прекрасная осенняя погода: солнце светило на лазурном небе, но не было не слишком жарко. Лёгкий ветерок всё так же продолжал гулять по городу, даря простую свежесть.
На улицах Милана сегодня было оживлённо и шумно. Все люди вышли на улицы праздновать фестиваль под названием «День сердечного соглашения».
Все в городе: от верховных городских служителей Имперор Магистратос и Империал Экклесиас до студентов и школьников вышли на улицы славного города.
Люди текли по улочкам подобно тому, как бурная река текла в море. Бурные и шумные потоки людей стекались на городскую Канцлерскую Площадь – самое огромное и фанатично почитаемое место в городе.
Площадь действительно была неимоверно огромна, она занимала место нескольких кварталов. Когда первый канцлер занял город, он приказал сравнять с землей несколько кварталов и возвести площадь его имени. И это беспрекословно выполнили с должной бескомпромиссностью и фундаментализмом. Дома просто взрывали вместе с жителями, которые не хотели из них выезжать, а потом бульдозерами равняли землю, затем заложили всё это массивными огромными бетонными плитами. А в самом центре площади возвели двухсот метровый мемориал–храм, посвященный первому Канцлеру, возле которого ежедневно происходили таинства церкви. На этой площади могли спокойно уместиться несколько тысяч человек.
И сейчас на этой площади развернулся концерт бесконечного почитания – начало празднования фестиваля, который, можно сказать был актом, фанатичного культа личности и бесконечной похвальбы своему правителю.
Второй Канцлер в бытность свою был далеко не примечательной политической фигурой, но как показывает история только те и побеждают. Что б человеку в Рейхе начать политическую карьеру в высших кругах ему надо поступить «Политика Схолум», а потом пойти на службу имперскому правительству – стержню всей бюрократии в рейхе. Именно выходцы из Имперор Магистратос и составляли весь государственный костяк, на котором и держался весь Рейх. И будущий правитель империей был всего лишь заместителем одного человека из Капитула. Но на одном из выступлений первый Канцлер его приметил, потом частые разговоры, политические поручения, а заместителем его назначили заместителем первого, а после его смерти занял место Канцлера.
Из всех граммофонов и колонок, расставленных по всему городу, лились нескончаемые волны похвальбы и мантры Канцлеру. Всюду были вздеты стяги и плакаты с его лицом и изречениями, холодно озиравшие всех ликующих. Из всех звукоусиливающих средств без конца лились поздравительные речи. На площади играли песни, пелись гимны посвящённые Рейху и Канцлеру.
И Габриель был в толпе идущих людей на эту площадь. Он старался идти за всеми, но, не теряя из виду своих друзей и тем более – Элен, особенно ревностно следя за ней, стараясь как меньше отверзать от неё свой влюблённый взор. И он, вместе с толпой, постепенно подходил к Канцлерской Площади.
Юноша помимо толпы ликующих людей заметил слуг министерств, что шныряли среди рядов и временами то и дело подлавливали одного человека, у которого могла быть недостаточно широкая улыбка, и устраивая ему допрос.
Все люди тянулись к огромной сцене, на которой должны были объявить начало фестиваля.
От всего этого концерта бесконечной похвалы и мистического вождизма у Габриеля начало постепенно закладывать уши. Возле парня собрались тысячи людей, что, будучи под действием некого подобия религиозного экстаза вопили и гудели, чуть ли не молитвенным тоном выговаривая лозунги. Но на собранную сцену, что стояла почти посередине всей площади, окружённой фанатично настроенными людьми, вышел человек.
Это был выходец из структур Имперор Магистратос, а именно представитель министерства Праздников. На нём были: чёрное пальто из ткани, бесцветные брюки и начищенные классические ботинки чёрного цвета. Он вышел к микрофону, который стоял на сцене и заговорил. Тут же из всех колонок и граммофонов полился его пламенный голос:
– Дорогие братья и сёстры, соотечественники. Сегодня мы празднуем день вступления нашего дорого, великого и всеми любимого Канцлера, да будет имя его восславлено всеми. Но кто он для нас? Кто–то скажет, что он великий вождь, кто то, что он гений управления нашим великим Рейхом, а кто то, что он великий отец своего народа! И все вы будете правы! Все до единого! Ведь, если один единственный человек держит в своих руках несколько тысяч городов, если его дети населяют все эти города, если он почти силой мысли повелевает столь огромной империей и держит её в полном порядке, если он лишь одним своим видом устрашает врагов за стеной, то кто он? Он наш великий отец и пророк, посланник божий, которого мы должны славить, как славим Господа Бога нашего!
Эффект был такой, будто у уха Габриеля выстрелили из акустического оружия. Толпа просто взревела и дикий оглушающий рёв, людей впавших в фанатичный раж, полностью накрыл площадь.
Ор был настолько силён, что многих стоящих на площади просто оглушило, послышался гул и писк в ушах, будто рядом свой залп дала артиллерийская батарея.
Через некоторое время многие люди начали впадать в какое–то подобие экстаза, они начали качаться, плакать, смеяться и наконец, вся толпа стала с дикостью скандировать имя канцлера.
Габриель был в смятении, которое стремился скрыть от слуг министерств и последователей Культа Государства. «Как»? Это был его единственный вопрос. Как человек, унаследовавший место убийцы, человек, который был сам как палач столь любим своими гражданами. Нет, не любим. Толпа и люди одержимы им до мозга костей. Люди его считают, чуть ли не богом. Габриель оглянулся, но далось ему это трудно, он был как пьяный. Руки и ноги не слушались, он просто хотел влиться в толпу и реветь с ними, но здравый смыл и разум взяли верх над телом.
Парень всё же смог оглянуться. Его покачивало как пьяного, а всё вокруг казалось размытым. Он мельком увидел бесконечное количество плакатов с лицом Канцлера и его изречениями, возведённых в ранг молитв. От их количества Габриеля стало подташнивать.
Убрав свой взгляд от плакатов, он заглянул в лица людей. Парень посмотрел в лицо рядом стоящей женщины. И там он увидел лицо, искажённое в гримасе смеха и дикого слезливого рёва. Она потеряла всякое человеческое лицо, осталась лишь гримаса одержимости и безумного подобострастия. Потом он заглянул в лицо рядом стоящего мужчины. У него вместо лица была маска безумного ликования и полностью рабского подражания. Его лицо напоминало парню гримасу безумного дикаря, из варварских времён, который впал в боевой раж.
Он попытался найти своих друзей, беспокойно начав осматриваться по сторонам. Но он не мог найти лица своих товарищей, как, ни стараясь выискать их среди этого всего одержимого каскада искажённых гримас.
Но все, же… к его великой радости он нашёл лицо Элен. И, ведомый чувством, он стал смотреть в него. Юноша сумел немного успокоиться, ведь в её лице его успокаивало всё. И овальные черты, но полной она не была, совсем наоборот, очень стройной. И глубокие карие глаза, длинные шатеновые волосы, которые были, чуть ли не до пояса. Когда Габриель рассказывал своему другу Алехандро про Элен, то слушатель всегда демонстративно заявлял, что от подобной слащавости его просто стошнит. «Как можно быть таким мягким?» – Алехандро заявлял Габриелю…
Посреди всего этого океана одержимости он продолжал смотреть в лицо девушки, но, что–то было не так, будто её ликование было наполнено фальшью и лицемерием. Складывалось ощущение, будто она делала вид, что радуется.
Как ни странно, но жители Рейха, так же как и Габриель знали, что на празднествах просто необходимо радоваться во имя Канцлера. На каждом празднике, посвящённому Рейху, присутствовало министерство Ликования и Радости, которое неустанно следило за тем, как люди веселятся и какую силу эмоций они испытывают на празднике. Если же веселья будет мало, а эмоции не столь сильные, то в этом регионе усиливалась пропаганда Культа Государства, учащаются проповеди Империал Экклесиас во имя Канцлера и увеличиваются комиссарские проверки и политические аресты с показательными казнями.
Но тут на сценку вышел ещё один человек, на нём был серый пиджак, бесцветные брюки и чёрные туфли. Он подошёл к микрофону и резким жестом руки призвал к молчанию. Толпа ещё минуту неистово ликовала, и только потом гул, подобный молитвенному шёпоту, начал стихать. Через пять минут на площади наступила полнейшая густая тишина, ничем не прерываемая. Человек сглотнул, подошёл к микрофону и заговорил:
– Славные жители прекрасного города Милана, укрытого светом Канцлера, вот и подходит к концу наш момент искреннейшего и чистого ликования на этой площади.
Фестиваль ещё будет продолжаться целый день, так что веселитесь и восхваляйте Канцлера, ибо завтра он нам дал день выходной. А перед тем как вы уйдёте, прозвучит гимн нашего славного и великого государства, что вселяет в нас надежду и дарует защиту, кров, еду и жизнь каждый день.
После того как диктор сказал, на площади воцарилась полнейшая тишина. Люди сложили обе руки на сердце и склонили головы. Габриель поступил так, же, чтобы не привлекать ненужное внимание. Музыка заиграла, и зазвучали слова гимна:
«Десятки лет позади, мрак покрывает года,
Славы великие дни скрыты во тьме навсегда.
Свет человеческих душ средь Европейской ночи,
В вихрях воин штормов, гас, словно пламя свечи.
Но не остыли сердца, что еще бьются в груди,
Предназначенье своё помнят дети Империи.
И Европа вновь встретит их новый восход,
Пламя зальёт небеса и Канцлер придёт.
Мир горит в огне, мерцают звезды в вышине.
Рейх куёт свой мир в святой войне.
Огнем вновь вспыхнет небосвод, и Канцлер поведет людей вперед,
Небесный Божий глас, что позовет нас в великий европейский поход.
Вестники Рейха–Империи слово несут и новый закон,
Каждый потерянный град будет назад возвращен.
Истинной правды завет разум холодный хранит,
Бред суеверных глупцов ныне давно позабыт.
Слуги ложных богов, свободы верные псы,
Те, кто не смог уберечь дух свой от пагубной лжи.
Только огнём и мечом можно глаза им открыть,
Прах, разметав на ветру, скверну искоренить.
Мир горит в огне, мерцают звезды в вышине.
Рейх куёт свой мир в святой войне.
Огнем вновь вспыхнет небосвод и Канцлер поведет людей вперед,
Небесный Божий глас, что позовет нас в великий европейский поход.

Наперекор всем врагам, следуя нитям судьбы,
К цели великой ведет путь сквозь горнило войны.
И хоть грядущие дни скрыла коварная мгла,
Но распахнутся Рейха два чёрных крыла».
Мир горит в огне, мерцают звезды в вышине.
Рейх куёт свой мир в святой войне.
Огнем вновь вспыхнет небосвод, и Канцлер поведет людей вперед,
Небесный Божий глас, что позовет нас в великий европейский поход»
Когда гимн стих, толпа ещё раз попыталась заликовать, пытаясь как можно больше усладить взор министерства Ликования и Радости. Но веселье уже было слабым, постэкстазным, оно было несравнимо с первой волной, захлестнувшей разум и вывернувшей душу, это было всё равно, что сравнивать свет пламени свечи с горением маяка. Но министерству было и этого достаточно.
Постепенно ликования толпы стали стихать, из граммофонов вновь полились мантры и песенные гимны.
Габриель стоял и раздумывал над тем, что сейчас произошло, его мозг был немного затуманен, как к нему подошли его товарищи. У его друзей тоже был разбитый и опустошённый вид, как у людей с похмелья.
– Габриель, мы собираемся пройтись, ты с нами? – Тяжёлой подачей вопросил Давиан.
– Да, с вами. – Сухо и смотрев опустошенными глазами в одну сторону ответил Габриель.
– Ребят, никто не видел Элен? – Задала вопрос Камилла.
– А она пошла с отцом домой. – Тут же ответила Понтия.
– Ладно, пойдёмте уже. – Сказал Давиан, с небольшой ноткой требовательности в голосе.
– Ох. – Сокрушённо начала одна из знакомых. – Так, а куда мы пойдём?
– О, ребят, давайте сходим в «Канцлер Плаза»? – Предложила Камилла.
– Ой. – С неким отвращением, исказив лицо в гримасе начала Понтия. – Да там народу сегодня. – Недовольно закончила девушка.
– А давайте пройдёмся просто по городу. – Сказал Габриель, не особо хотя посещать сегодня разные заведения, которые по праздникам непреклонно стараются следовать Культу Государства и максимально ублажить министерство Ликования и Радости.
Так как все варианты казались менее привлекательными, то все приняли предложение Габриеля и пошли гулять по городу, который медленно, но всё же потонул в фестивале.
Город в это время предстал в новом амплуа. На улицах были тысячи людей, которые, не снимая улыбок с лиц, и фальшивого ликования в душе, бесконечно ходили и радовались происходящему, чуть ли, не хлопая в ладоши. Ведь если не радоваться в этот день, то к человеку могли запросто подойти не только слуги министерств, но полиция и спросить, почему он не радуется. Если причина окажется не столь значимой, то его могли оштрафовать или арестовать на пять суток за «Акт неуважения к Рейху».
Дома были богато украшены плакатами и флагами, посвящённые хвалению государства и Канцлера. На улицах разворачивались различные выставки и выступления. И всё это было посвящено Канцлеру. Все выставки – его имени, плакаты – с его лицами и афоризмами, выступления – главный герой это канцлер. Если и была другая тематика, то она посвящалась славе Рейха, восхвалению государства и ничему более.
И друзья, не найдя более лучшего выхода, стали просто гуляли по городу.
Они ходили, болтали, рассуждали, смеялись и просто шли, куда глаза глядят. Заходили в несколько магазинов и галантерей. Но там продавались вещи, сувениры, мелочи, посвящённые этому культу личности и государства.
То и дело на их пути встречались бесконечные чиновники, ведущие за собой скоп более незначительных служащих. Временами, чиновник указывал на человека и слуги министерств начинали роиться вокруг жертвы, задавая ему россыпь вопросов. Если гражданин хоть где–нибудь проколется или ошибётся, то его ставили в очередь на «понижение Гражданского Рейтинга.
Ребята встретили несколько человек в длинных рясах из мешковины, выкрашенной в коричневый цвет, делала странной действие. Они возле статуи, символизирующей Рейх, встали кругом и читали что–то схожее с молитвой, а один из них ходил и размахивал кадилом, от которого густой массой валил дым с благовониями. И тут же начали монотонно скандировать:
– Сила в праведности… Сила в сдержанности.… Отриньте похоть и развращение.… Отдайте всё государству… Сила в Рейхе.
Друзьям было понятно, что это фанатичные служители Культа Государства, проводящие своё незамудрённое таинство. Ребята поспешили как можно дальше от этой картины, стараясь так же уйти от роя бюрократов, стоявших возле таинства.
– Ох, ребят! – Внезапно воскликнула Камилла. – Я знаю одну книжную лавку. Нам следует зайти туда? – Спросила девушка, обратив свой взгляд на Давиана, в глазах которого вспыхнуло лёгкое недовольство.
И не долго колебавшись, друзья решили зайти в эту книжную лавку, потому что в этом городе сегодня не было места, куда можно было пойти.
Проходя сквозь Милан, полностью утонувший в фестивале и бесконечном почитании всего «сакрального» ребята медленно, но верно продвигались к книжному магазину.
Он не был чем–либо примечательным. Обычная старая книжная лавка, каких было сотни в Милане. Лавка располагалась в одном из немногих старых домов, сохранившихся во время Европейской Ночи и великой перестройки самого города.
Старая деревянная дверь, которую со скрипом открыли ребята, напоминала о тех временах, когда Милан был поистине свободным городом, не зная железного хлыста Рейха.
Внутри лавка была самой обычной: стены, сделанные из дерева, эпохальные полки с массой книг, второй этаж отсутствовал, помещение было прямоугольного типа, а в углу, перед дверью, наверное, в подвал, стоял стол, за которым и находился продавец.
Навстречу друзьям вышел владелец лавки. На нём были: белая шерстяная рубашка, с синими клетками, обычные серые брюки с коричневыми чёрными и коричневая жилетка. Продавец был довольно пожилым человеком: об этом говорили: седые кучерявые волосы, белая короткая борода, добродушное морщинистое лицо и уставшие синие глаза.
– Приветствую Да…
– Здравствуйте, а какие книги у вас есть? – Давиан резко перебил продавца, подавляюще задав вопрос.
Владелец книжной лавки оглянулся и увидел Габриеля. Лицо хозяина выразило лёгкое удивление.
– Здравствуйте ребята, я хотел сказать. – Спокойно, несколько с темпераментом машины, сказал продавец.
Несколько мгновений подумав и осмотрев ребят, причём пристально разглядывая Габриеля, он продолжил:
– Книги… мне привезли пару новых книг, не хотели бы вы взглянуть, молодой человек? – С практически неуловимо наигранностью сказал продавец.
– Да, было бы отлично. – Сказал Давиан.
Продавец и Давиан вместе отошли в сторону и продолжили не слышимую беседу, будто стараясь, чтобы суть беседы не была уловлена.
Габриель со своими друзьями стали разглядывать полки с книгами. Он подошёл к полке, с наименованием «Политика», и стал рассматривать их названия: «Возвышение Канцлера или путь к процветанию народа», «Главный праведник государства», «Правильный курс для страны» и тому подобное. Вся полка изобилировала книгами с подобными названиями.
Юноша решил подойти к полке с названием «Наука». Там тоже книги не особо отличались идеологическим изобилием: «Основы науки Рейха», «История империи» и ничего идейно отличающегося.
Габриель подошёл к полке с наименованием «Драмы и любовные истории»: «Имперская любовь», «Ромео и Джульетта в новой версии или любовь сына министра Обороны и дочери министра Нападения», «Драма в политических тонах или в кого не следует влюбляться».
Парень развернулся к полке «Для малышей»: «Учим азбуку вместе с Канцлером», «Папа Канцлер рекомендует».
Все полки были забиты политическими «верными» книгами, которые пропускало министерство Идеологической Чистоты, Культ Государства и министерство Книжных Товаров.
«Как это мог допустить народ, его запугали. Как некогда свободный город стал оплотом Рейха? А может Министерство Агитации и Пропаганды даёт плоды?» – Задал себе вопрос Габриель.
Внезапно рассуждение и осмотр полок парнем прервал приятный голос лавочника, который уже поговорил с Давианом:
– Ну, ребят, выбрали, что ни будь?
Друзья переглянулись меж собой.
– Оу, к сожалению, нет. – Ответила Камилла.
– Ну, тогда пошли отсюда. – В своей любимой возмущённой манере сказала Понтия.
Все тут же засобирались и пошли к выходу, как на плечо Габриеля легко и мягко легла рука лавочника.
– Постой, парень, у меня для тебя кое–что есть, вот держи. – Добродушно сказал продавец и протянул парню книгу в чёрной, кожаной обложке.
– Эта очень хорошая книга, пришедшая ещё с доканцлнровских времён, и лучше тебе не говорить о ней с кем либо. – Похлопывая по плечу парня, сказал хозяин лавки.
Габриель немного засмущался такого подарка, но все, же чувство любопытства взяло верх над страхом, и он решил взять её с собой.
– Да, спасибо вам. – Вымолвил он владельцу книжной лавки.
– Да не за что, ну а теперь ступай. – Последний раз, хлопнув по плечу парня, добрым приятным голосом произнёс лавочник.
Габриель вышел из магазина, будучи в некотором смятении от такого подарка и подошёл к своим товарищам.
– Ребят, уже около шести часов вечера, может по домам? – С усталостью в голосе спросила Камилла.
– Знаете, было бы хорошо. – Поддержал девушку Давиан.
– Ну, тогда пойдемте, до остановки. – Сказал Габриель.
И друзья пошли, бурно разговаривая, прямо к остановке. У остановки они ещё долго разговаривали, обсуждая самые разные темы, но вот настал момент расставания – подъехал автобус. И друзья, нежно попрощавшись, сели в машину. Все, кроме одного. Давиан остался на остановке.
– Мне тут не далеко, проводишь? – Несколько с вызовом в голосе спросил юноша, смотря вдаль на уезжающий автобус.
– Да, давай. – Ответил Габриель и оба друзей пошли прочь от остановки.
Город постепенно собирался ко сну, а поэтому людей на улице становилось всё меньше. Уже не шныряли тучи проверяющих, в поисках слабо радующихся граждан. Совсем не попадались «монахи» из Культа Государства. Но так же, как ночь сменяет ночь, также стражи порядка и режима меняли друг друга. На улице появлялось всё больше полицейских. По углам могли ожидать банды комиссаров. А свой праведный гнев любому нарушителю ночного спокойствия могли вознести храмовники – боевые соединения Империал Экклесиас. Славный город Милан ни на секунду не уходил от всевидящего взора Рейха. Каждый день, час или минуту соблюдался извечный идеал – тотальный контроль и стабильность.
Оба друга шли по улице. На них холодно с плакатов взирали взгляды знаменитых и видных государственных служащих. Под каждым лицом были однотипные по смыслу лозунги, ни на йоту не отличавшиеся друг от друга. Воздух переполнял постепенно слабеющий запах благовоний, что сегодня разжигались целыми тоннами. Они долгое время шли, просто молча, но все, же Давиан начал разговор:
– Послушай, а как тебе сегодняшнее шествие? – Аккуратно начал Давиан.
– О–о–о, не знаю даже, что сказать, оно было довольно…
– Безумно. – Как бы угадывая, добавил парень.
– Да, может и так, но будь осторожнее с этим словом.
– Да, а то, что? – Напористо и несколько мятежно спросил Давиан.
– Просто, осторожнее.
Они зашли в безлюдную улочку, которая по какому–то недоразумению осталась без своего комиссара, полицейского, чиновника или храмовника. Давиан с опаской и осторожностью оглянулся по сторонам и заговорил:
– Я хочу спросить тебя об очень важной вещи, которую надеюсь, останется между нами. Как тебе правление Канцлера?
Этот вопрос очень сильно смутил Габриеля. Сердце в его груди забилось сильнее, а дыхание участилось. Парень глубоко в душе ненавидел всё, что связано с Рейхом и тем более с Канцлером. Но эту пламенную ненависть он тщательно скрывал, ибо даже если человек без должного почтения и благоговения смотрит на портрет правителя, обычно выполнявшийся в стиле иконы, то гражданина могли оштрафовать, понизить в «гражданском рейтинге» или приговорить к общественным работам, которые, по мнению министерства Наказания, повышали в человеке духовность и смирение.
– Даже не знаю, что ответить. – Растеряно начал Габриель.
После сказанного другом Давиан изрядно напрягся, явно пожалев, что начал этот разговор.
– Не нахожу его правление справедливым или достойным. – Пытаясь сгладить напряжение, сказал Габриель.
Послышался лёгкий выдох Давиана, выдавая явное облегчение, после чего уже более лёгким тоном он продолжил:
– Слушай, мы уже почти пришли. Дальше я думаю сам дойду до дома, и, кстати. – Неожиданно оборвалась дрожащая речь Давиана. Но внезапно он направил свой взгляд в глаза Габриеля, и он высказал последнее предложение, стараясь как можно быстрее его выдать. – Габриель, приходи, завтра, в десять, к книжной лавке, у которой мы сегодня были, тебе будет интересно.
– Хорошо. – Спокойно промолвил Габриель.
Друзья пожали друг другу руки и разошлись. Габриель быстро, стараясь не попасться в лапы какому–нибудь комиссару, пошёл к ближайшей остановке.
И встретив автобус, уже через полчаса юноша был дома.
Он зашёл в свою квартиру, кинул сумку в ближайший удобный угол, включил телевизор и улёгся на диван.
В его руках была та самая чёрная книга. Так как по телевизору, в связи с фестивалем, ничего интересного не шло, любое юмористическое шоу во время праздников строго запрещалось, а любые новости не выходившее за рамки цензуры, то Габриель открыл эту книгу и стал в неё вчитываться читать, буквально исследуя каждую строчку.
Через пять минут чтения парень провалился в удивительный мир справедливых режимов и милосердных правителей, беспристрастных судов и свободных государств. Рассмотрение трудов Маркса и Локка, обзор программ либеральных европейских партий двухвековой, вековой или полувековой давности, рассказ о самых древних, так называемых демократиях – союза греческих городов и римской республики: всё это и многое другое уносило Габриеля в далёкий и эфемерный мир нерассказанной справедливости. И он стал страстно поедать эти самые знания и рассказы. Поедать их без остатка, провалившись в этот мир мечтаний.
За несколько кварталов отсюда.
Это была самая обычная квартира, каких было миллионы в новых городских районах. Обычная ничем непримечательная серая жутко прямоугольная двух комнатная квартира, построенная по идеологическим лекалам Рейха.
Женщина что–то готовила на кухне, отчего по всей квартире разносился приятный запах, мужчина лежал на диване и смотрел документальный фильм, а молодой парень сидел за компьютером и переписывался с кем–то в социальной сети «Общение в Рейхе». Он сидел и что–то лихорадочно строчил на старой клавиатуре. Ничего не предвещало беды.
В подъезде раздавался звук тяжёлых военных берец, сопровождаемый бряцаньем оружия. Прозвучал звонок в дверь.
Мужчина встал с дивана и направился к двери. Открыв, её, он обомлел от увиденного.
В двери появились три человека: Квартальный Комиссар, облачённый в кожаное пальто, тычущий в лицо своим удостоверением, и два бойца спецназа в полной боевой форме.
– Что вам нужно? – Со страхом в глазах и дрожащим голосом спросил мужчина.
– Я квартальный комиссар Маркус, здесь проживает Алехандро Фальконе, я пришёл за ним.
– Что он натворил? – Уже еле шевеля языком, говорил мужчина.
На что комиссар надменным голосом ответил:
– Ему вменяются статьи: «Оскорбление Канцлера», «Усомнение в курсе Рейха», что ведёт к государственной измене. У нас в доказательство имеются: распечатки переписок в сети и анонимное письмо. А теперь вы пропустите нас. – Требовательно заявил комиссар.
– Нет. – Тихо, как бы неуверенно, ответил отец.
В глазах матери, которая стояла в проходе, схватившись за стену худощавыми руками, на кухню, читался ужас.
– Что ж вы все такие тупые. – Грубо сказал Комиссар и началось.
Стоявший Комиссар ударил по печени отца семейства. Тот, жутко постанывая и задыхаясь, загнулся, держась за место удара. Потом последовал удар коленом в лицо и мужчина упал. Женщина неистово закричала, но быстрая оплеуха от спецназовца заставила её замолчать. Комиссар ворвался в комнату и направился к парню, но тот попытался убежать. Праведным служитель Рейха быстрым ударом ногой в живот заставил остановиться Алехандро. Юноша от боли упал и один из спецназовцев его повязал и повёл к выходу. Женщина стояла у стены и тихо всхлипывала, держась за щёку, а неугомонный отец тем временем сумел очнуться и прокрасться на кухню за ножом. Он выбежал из кухни с тупым кухонным ножом и, крича, ринулся на обидчиков, в надежде хоть что–то сделать. Один из бойцов быстро вынул пистолет и выстрелил. Пуля попала в голову, смерть была мгновенная, его безжизненное тело упало на пол, распластав конечности.
Женщина просто заревела, из её глаз градом потекли слёзы. Она медленно сползла по стене, захлёбываясь собственными слезами. Юный парень потерял к этому времени сознание.
– Вызовите уборную команду! – Громким голосом приказал комиссар.
– Да, сэр. – Ответил спецназовец и активировал рацию.
Устройство на шее заработало, и прихожая наполнилась статическим треском. Сказав пару слов в неё, передав приказ, он дезактивировал её и характерный треск спал.
Комиссар, глядя на женщину, жестоко ухмыльнувшись, подошёл к матери.
– Ты хочешь остаться с сыном? – Со зловещей улыбкой задал он свой вопрос.
Женщина, будучи полностью в слезах, покорно кивнула головой.
– Хорошо, вяжите и её. – Надменно приказал он, а потом добавил. – Впишем ей: «Препятствие аресту политического преступника»
Плачущую и всхлипывающую женщину быстро заковали в стальные наручники и вывели из квартиры.
Комиссар, перед тем как выйти из квартиры, оглянулся и сказал:
– Ох, славный сегодня день, ещё одно убийство и арест для нашего славного будущего. Никто не смеет думать иначе, чем наше идеальное государство.
Потом он вытащил пару купюр, заплаченных за арест, сложил их вдвое, положил во внутренний карман, затем подошёл к мёртвому отцу и снял с его руки золотой обручальное кольцо и сунул в карман.
– Славный день. – С кривой улыбкой на довольном лице произнёс комиссар и вышел из комнаты.
Глава 6. Коршун расправляет крылья.
Примерно к половине одиннадцати вечера.
В Риме стихли все улицы, скверы и дороги, только извечные ночные стражи бдели и следили за порядком в великой столице. Но только вокруг Великого Капитолия, величественного здания, что являлось сосредоточением всей силы в Рейхе, бурно кипела жизнь. Великий Капитолий был похож на покрытый куполом Колизей, только украшенный статуями и флагами, посвящённому Рейху.
К его входу постоянно подходили всё новые люди, у которых бесчисленное количество военных проверяло документы, удостоверяясь, чтобы ни одного лишнего человека не было на собрании.
Все представители верховного управления государства пришли сегодня к Великому Капитолию, зданию, предназначенному для собраний всех Департаментов Власти в Рейхе.
Оно было огромным и серым, не вмещавшим взгляд. Великий Капитолий был собран из обычного обработанного камня серого цвета, отчего он и получил своё второе название – Каменные Палаты.
Внутри здание было по типу амфитеатра, разделённого на секции. Где каждая секция была отдана представителям определённого Департамента Власти.
Кроме огромного зала, в этом здании имелись туалеты, гардероб и отдельная комната для Канцлера. Сам зал имел отопление и освещался множеством ламп, отчего в помещении лился, просто внеземной яркий свет. В центре зала была высокая трибуна, с которой говорили ораторы и сам Канцлер.
Как внутри, так и снаружи стены были обработаны фресками и резьбой, посвящённые становлению Рейха и величию первого канцлера. Внутри с серых стен свисало несколько огромных штандарта Рейха, на которых был изображён герб империи – трёхглавая птица, стилизованная под орла из древней партии НСДАП.
Сегодняшнее заседание было очень важным, ибо собралось по требованию самого Канцлера, поэтому было принято решение собраться всем представители власти, которая только возможна в Рейхе.
А вертикаль власти в таком государстве как Рейх была жёстко определена, структурирована и проработана, как нельзя лучше. И вся эта структура, и иерархия отвечали такому идеалу как незыблемое повиновение, ибо считалось, что только когда наступит полная и покорная соподчинённость, то и придёт истинный порядок.
На сегодняшнем заседании учувствовали главы властных ветвей, которых именовали Департаментами Власти со своей свитой и другими высшими чинами или и прочими парламентёрами.
В центре всей вертикали стояло – «Имперское Буле» – четырёх палатный парламент, со строго определённым количеством людей: 204 человека. Именно этот парламент был первым Департаментом Власти, который зародился в ещё неокрепшем Рейхе. Именно на него в своих начинаниях опирался первый канцлер. И именно этот человек создал его таким, какой он является сегодня.
Первой палатой являлся «Региональный Совет». Он являлся представителем интересов каждого региона в парламенте. Именно этот «совет» должен был отстаивать перед государством и самим Канцлером свои интересы, рассказывая о своих животрепещущих проблемах. Но если вдруг представители региона начинали жаловаться о насилии Культа Государства или Церкви, возмущались глупости действия министерств или высказывались против репрессий в регионах, ссылаясь, что практически не остаётся рабочих рук, то этих людей просто убирали с должности и брали под арест. Что с ними было дальше, мало кто знал.
Вся страна была разделена на несколько огромных Провинций, а та в свою очередь дробилась на Территории, разделённые на городские области. В Рейхе имелось пять провинций и четырнадцать территорий. С каждых четырнадцати территорий выбиралось по три человека.
Каждого из трёх человек выбирал, так называемый «Губернаторский Совет Территории», где естественно председательствовал сам губернатор. А в совете были лишь доверенные лица управителя целой Территории. И прежде чем быть выбранным на заседание совета, человек проходил специальные тесты, где было триста вопросов, составленные Имперор Магистратос, Империал Экклесиас и Культом Государства. Если претендент не допустил не единой ошибки, то его пропускали на собеседование со священником, культистом и представителем министерства Идеологической Чистоты. И только когда человек прошёл собеседование, то тогда его допускали на встречу с губернатором.
Второй палатой являлся «Народный Сенат». Он являлся представителем наболевших нужд обычного народа, интересов простой многочисленной рабочей массы, неискушённой в политике или религии.
Этих представителей выбирали на «Народных Куриях», этаких контролируемых референдумах, где за два месяца подавались кандидатуры на выборы.
Тех, кто был «идеологически нестабилен» и вызывал подозрения у любого представителя власти, отсевали на вступительных этапах, а сами кандидаты проходили тяжёлые тестирования и опросы на «идеологическую годность», проводимые знаменитой триадой: церковью, Культом Государства и министерством Идеологической Чистоты. С каждой Территории была своя квота, которая перед выборами постоянная изменялась, но на исходе всегда должно получиться сто человек.
Третьей палатой являлось Законодательное Собрание. Оно занималось составлением новых законов для государства, их разработкой и представлением перед Канцлером. Но на деле верховным законопринимателем был именно Канцлер, который имел право принять или отклонить тот или иной закон. И если закон оказывался противоречащим догматам и постулатам Рейха, то всё собрание могли спокойно распустить и собрать новое. Поэтому законы составлялись особо прилежно, с постоянной оглядкой на Империал Экклесиас и Культ Государства.
Это собрание набирал сам Канцлер из «идеологически чистых» людей, кандидатуры которых ему предоставляли члены Высшего Капитула. Причём человек мог быть кем угодно, лишь бы он был связан с властными структурами в Рейхе
Четвёртой палатой Имперского Буле являлся Высший Капитул, состоявший из двенадцати человек, именуемыми верховными лордами. Это была особая палата, парламент над парламентом. Самое удивительное, что сформированный при первом канцлере из ближайших и доверенных лиц, при следующем правителе сумел продвинуть закон о том, что Канцлер теперь не выбирал членов Капитула, они сами оставляли на местах своих приемников. Это Собрание принимало решение, отвергало законы и правило вообще наравне с самим Канцлером.
Власть каждого Лорда была почти неограниченна, она имела полный деспотичный характер. Они яростно плевали на все постулаты церкви и идеалы Культа Государства. Канцлера просто завалили письмами о постоянных нарушениях верховных лордов, но правитель огромной империи почему–то бездействовал. Все особенности их правления оставались за кулисами политики, известно было одно, что членом Капитула мог стать любой, кто закончил «Политика Схолум».
Следующим Департаментов Власти стал был Имперор Магистратос. Это был нерушимый и монолитный стержень всей государственной бюрократии. Как было сказано в Кодексе Слуги Государства: « Имперор Магистратос – несокрушимый молот Рейха, готовый своей массой обрушиться на любого, кто отринул ласковый свет Канцлера».
Этот Департамент Власти являлся административной и бюрократической структурой государства, состоящей из бессчётных сотен тысяч государственных служащих, от чиновников всех рангов и до простого административного персонала. Эти люди, подобно проклятым беспрестанно работали, практически на всех уровнях государства, не оставляя ни один самый порайонный уголок в тени. Как было записано в «Кодексе Имперор Магистратос»: «Хоть все являются слугами государства, но они нечто больше. Они имперская бюрократия, живущая только для управления Рейхом на всех уровнях. Будь это составление простых списков, тотальное управления всеми Провинциями или осуществление полного контроля над населением, эти люди живут ради своей работы».
Следуя идеалам Рейха, от каждого служащего государству требовали неимоверной отдачи, для того, чтобы вся имперская машина работала исправно. Если человек не укладывался в требования, то его освобождали от должности, а «рейтинг» понижали. А чем выше должность, то тем больше была ответственность и нагрузка. И за исполнением порученного неустанно следил Трибунал Рейха, способный убедительно оружием напомнить о долге служащего государству.
Именно в этом Департаменте Власти рассчитывали так называемый «Рейтинг Гражданина», по сути определявший судьбу и участь человека, жившего в Рейхе.
И за исправность всего этого исполинского механизма отвечал один человек, стоящий на самом верху этой неистово длинной бюрократической лестницы – Лорд–Магистрариус или «Главный Лорд». Он являлся ответственным за всё функционирование бюрократического аппарата, став его главой и лицом, абсолютным и неоспоримым управленцем, который назначался только Канцлером и ему одному лишь подчинялся. Этот человек имел неограниченные полномочия в своём Департаменте Власти, имел право им единолично руководить и не принимать во внимание ничьих решений. Его слово или указ не оспаривались, а принимались на уровне закона, если он не противоречил моральным догмам Рейха, который необходимо исполнить любой ценой.
А после главы Имперор Магистратос шла вся бесконечная лестница чинов, начинающаяся с Министерского Консула – заместителя Лорд–Магистрариуса и председателя Совета Министров. Этот самый совет являлся органом совещания, который помогал выбирать и принимать решения «Главному лорду». В Совет Министров входили более ста пятидесяти глав из самых разных министерств, которые только были в Рейхе.
У каждого министра был целый корпус своих заместителей и ещё больше подчинённых. Сама структура министерств была просто огромна и неимоверна разветвлена. В среднем у каждого министерства было в подчинении больше пятисот тысяч человек.
В Рейхе вся суть такой системы сводилась к одному – установить максимально полную и непрерывную слежку за собственными гражданами. Каждое министерство отвечало только за свою сферу, и лишь в ней работая. Министерства собирали данные по каждому человеку, оказавшемуся в их сфере деятельности или полномочий. По отношению к гражданам им давались немаленькие полномочия. Человек был обязан ответить на любой вопрос, который задаст служащий министерства, вплоть до интимной жизни. И если ответ не понравится бюрократу, то гражданину могли запросто понизить «рейтинг».
Так же в ведение Имперор Магистратос входило полное управление всей региональной структурой Рейха, от мелких сёл, до крупнейших городов. И именно для этих нужд был создан весь губернаторский корпус. Выше всех стояли Гранд–Губернаторы, управлявшие Провинциями. Сразу после них стояли Лорд–Губернаторы, заведовавшие всеми делами на определённой Территории. Ниже них были только обычные Градоначальники и Старосты деревень и сёл.
И каждый слуга Рейха будь это управитель вверенной ему земли, министр и простой проверяющий, чтобы добиться своей должности был обязан пройти самые сложные экзамены на идейную годность и соответствие идеалам государства. За каждого претендента на должность должен был поручиться священник, и заявить, что этот человек строго соблюдает заветы, оставленные ещё первым канцлером. И особо ревностное наблюдение за всем министерским и управленческим каскадом осуществляла церковь
Империал Экклесиас стала славным перерождением старой католической церкви. Она поддерживала и насаждала словом и огнём веру в Бога, просто вдавливая в умы догмы пуританской морали. Никто не должен был преступить священные заветы главной христианской книги. И любые отступления, вплоть до неправильного действа на богослужении, сурово наказывались и преследовались по всему Рейху.
Но помимо моральной муштры все церковные иерархи яро и пламенными речами убеждали мирян в святости и избранности Канцлера. А его почитание на богослужениях приравнивалось к почитанию Бога. Во славу Канцлера проводили таинства, святость его имени воспевали всюду, от огромных соборов до мизерных часовен, а в проповедях священники убеждали мирян в том, что курс Канцлера единственно верный.
Империал Экклесиас постоянно получала огромные суммы на свои нужды, которые от года в год всё росли. Когда обычные граждане Рейха жили в серых бетонных коробках, то кафедральные соборы просто слепили своим великолепием, ибо, как сказано в Кодексе Империал Экклесиас: «Пусть же народ лучше будет пребывать в нищете и недостатке средств, чем умалится величие церкви нашей святой и тем более Канцлера. Пускай наш быт будет скуден, но догматы великого Рейха, ведущие нас к процветанию и ограждающие от разнузданности и похоти, должны быть соблюдены любой ценой».
И священная мораль распространялась и насаждалась везде где только можно было. В Рейхе быть атеистом, значит быть еретиком.
На самом верху церковной иерархии был Верховный Отец. Этот человек был подобием папы римского. Верховный Отец полностью контролировал свою церковь и в своих решениях опирался лишь на Библию, Фолиант Гражданина и законы Рейха. В его бессменном владении находилась вся структура Империал Экклесиас.
Вся церковь Рейха делилась на три «ордоса» или отдела: Миссианерос Темпле, Корпус Веры и Инквизиция.
Миссианерос Темпле или Имперская Церковь была основным проводником идейно–политико–религиозной линии государства. Его возглавлял Круг Кардиналов, орган коллегиального управления, находящийся в полной отчётности перед Верховным Отцом.
Ниже них располагались чины соответственно старой католической иерархии, но была ещё одна должность. Это первый пастор, представитель монашеских общин и крайних захолустных, поместных церквей.
Имперская Церковь с фундаментальной и фанатичной ревностью насаждала веру в Бога и Канцлера, нетерпимо относясь к культам, которые говорили обратное, обвиняя их в ереси и призывая к уничтожению. Так во время преследований «еретических» учений на территории Рейха была в буквальном смысле сожжены все конфесии типа буддизма или ислама и ещё более двадцати тысяч сторонних культов, хоть схожим с католичеством, но говорящих о ложном правлении Канцлера. Так наряду с сектами были выжжены: церковь «Всех Святых» в Милане, община «Братство Пророка» в Неаполе, движение «Любовь Христа» в Мадриде и ещё более двух десятков духовных течений, общин и культов. Но ещё пострадали и те, кто к религии не имеют никого отношения. Верховный Отец обратил свои гневные речи против движения «Зелёных», вегетарианцев, обвиняя их в нарушении постулатов веры. Но больше всего пострадали те, кто ходит под стягом радуги, призывая к свободе в любви.
За ними объявили самую настоящую охоту, ведомую Инквизицией. Их вылавливали как зверей и сжигали на главных площадях или где придётся, как то было во Флоренции, когда движение в защиту их прав загнали в огромную не достройку и подожгли. Запах палёного мяса в городе витал ещё неделю. Их загоняли под асфальт и топили в нечистотах, как то произошло в Афинах, где сначала люди от страха спрятались в канализации, а потом агенты Инквизиции спровоцировали в городе коммунальную катастрофу, повредив трубы с горячей водой и отвечающие за биологические отходы. Люди просто сварились заживо в кипящих нечистотах. Инквизиция за всё время своей охоты казнила более миллиона людей, имеющих вольные взгляды на любовь.
Следующим ордосом был Корпус Веры. Это идеологически–фанатическое боевое подразделение церкви, используемое для решения проблем с еретиками и противниками церкви. Но он поднимался только в случаях крупных восстаний, носящих антицерковный и антиправительственный характер.
Корпус Веры делился на Храмовую Стражу и Церковное Ополчение. Храмовая стража занималась непосредственно крупными и официальными операциями или полномасштабными боевыми действиями, а так же защитой храмов и священников. Этот ордос возглавлял Великий Паладин. Он же контролировал первого Дружинника и Ординариус.
Первый Дружинник это представитель Церковного Ополчения, армии фанатиков и обычных граждан, которые вооружались только в случаях угрозы. Первый Дружинник контролировал Вече Дружины, орган коллегиального управления, в свою очередь этот совет контролировал Поместных Вождей, занимающихся обороной и организацией религиозного войска на местах.
Ординариус это совет Лорд–Храмовников, состоящий наиболее высших чинов в этом ордосе. Именно этот орган совещания помогал Великому Паладину в управлении всем подразделением Корпуса Веры.
В храмовники забирали ещё с раннего детства, это была законодательно установленная обязанность крещеных родителей. По закону Рейха, своего мальчика–первенца они отдавали на службу Имперор Экклесиас. И во время службы, тренировок и бесконечных молитв, юноша превращался в фанатичного служителя церкви, готового на всё, что скажет ему иерарх. Он был готов на всё… даже пойти на «очищение» – убийство во имя веры собственных родителей.
Ещё один ордос, который был безжалостней и фанатичней остальных – Инквизиция. Она занималась своими прямыми обязанностями – розыск, охота и поимка политических и духовных преступников, а так же их уничтожение. Инквизиция это секретная религиозная полиция Рейха. Её возглавляет Верховный Инквизитор. Ему, бесспорно, подчиняется весь этот ордос.
Для того, что б поступить на службу к церкви Рейха, помимо закона о «Священном Первенце» надо после окончании школы пойти учиться в Областной Семенариус. После пяти лет службы в нём, Синод Сменариуса определял в какой ордос человек уйдёт на дальнейшую службу и наиболее талантливые в области розыска и убеждённости в постулатах Имперор Экклесиас зачастую всего поступали на службу в Инквизицию.
Она превратилась с могущественную религиозную церковную полицию, перед которой дрожали все, ибо в её власти было обречь на уничтожение целые города, как это было с Новой Венецией – самоуправляющимся городом. Это произошло за два года перед смертью первого Канцлера. Агенты Инквизиции заподозрили жителей этого города в ереси, по перехвату всего одного сообщения, где говорилось, что политический курс Канцлера не совсем отвечает потребностям народа в духовной сфере. И только по одному этому подозрению было инициировано уничтожение этого города. Не армия Рейха, а корпус храмовников, ведомый инквизиторами, глубокой ночью обрушил на город сначала град снарядов, потом залил напалмом. И уже в выжженный город вошли инквизиторы и казнили немногих выживших не щадя никого.
Ещё одним департаментом и представителем всей судебной власти был Трибунал Рейха.
Трибунал Рейха это представительство всей судебной власти и системы в Рейхе, олицетворение его справедливости, законности и всей скоротечности исполнения правосудия. Этот Трибунал возглавляли трое Трибуналяриев, которые осуществляли всё управление и высшее судейство в империи. Этих людей выбирал сам Канцлер из «Политика Схолум».
Верховный Трибунал делился на два «критархиума» или две ветви: Судоустройство и Боевые Соединения Трибунала. Судоустройство возглавлял Верховный Судья, он контролировал все суды, которые были в империи. От его взора не укрывался ни один суд различного ранга и типа, от Высшего Суда Рейха до обычного сельского поместного судилища. Он контролировал всех судей: Провинциальных, территориальных, региональных и городских. Верховный Судья должен был избираться Канцлером и знать наизусть «Рейх Лекс» – неимоверно огромный свод основных законов.
В этом государстве не было судов по экономическим или гражданским спорам. Всё сводилось к одному принципу: «Что не соответствует постулатам Рейха, то подлежит осуждению и уничтожению». Все суды в Рейхе производились с оглядкой на Культ Государства и проповеди церкви. К примеру, в суде если человек докажет, что убитый им гражданин был еретиком или выражал ярое недовольство Канцлером, то его могли спокойно отпустить на волю, сославшись на «Добрую моральную волю, скрепляющую великий Рейх».
Следующим отделом были Боевые Соединения Трибунала, делившиеся на две ветви: Гвардия и Комиссариат. Их возглавлял – Боевой Критарх, в чью компетенцию входило руководство всей боевой структурой Трибунала. Военные соединения осуществляли скоростное правосудие, защиту судей и карательные операции, а так же тотальную слежку за улицами городов, соблюдением и исполнением законов.
Гвардия была охранно–боевой структурой Трибунала, выполнявшая в основном карательные операции, охрану судей и судов. Известен случай когда целый полк Гвардии был отправлен на укрощение восстания. Эта операция получила название «Пламенный Рассвет», когда на заре целый полк, под прикрытием реактивной артиллерии сравняла с пылью самопровозглашённый город–демархию, публично заявивший первому Канцлеру, что он хоть и не отделяется от Рейха, но будет сам менять городское законодательство. До сих пор каждое утро можно увидеть чёрные руины этого города, поросшие мхом.
Гвардию возглавлял Коммандер – Лекс Милитарис. Гвардия и была костяком Трибунала, что несла своё тяжелое правосудие на предателей и отступников, от которого никто не способен был укрыться.
В полномочия же Комиссариата входило слежение за соблюдением и исполнением законов Рейха. Именно они занимали поддержкой порядка на улице. Непревзойдённые легисты, досконально знающие закон своей страны, во имя порядка и режима холодной и железной рукой соблюдали постулаты империи. Они спокойно и без объяснений могли арестовать человека, который не так посмотрел на плакат с лицом Канцлера, ибо, как сказано в Фолианте: «Наш Канцлер и есть наш отец, ты не в праве даже посмотреть на него с осуждением».
Комиссары любого ранга могли быть внедрены в совершенно разные структуры и вершить правосудие на своё усмотрение. Все чины, вплоть до Надзирателей, должны были пройти обучение в «Политика Схолум» и отслужить в Армии Рейха. Остальные – Надзиратели и Уличные Комиссары, для службы, должны были подать заявки к Квартальным Комиссарам, а те их зачисляли на службу.
Комиссары вершили полномочия там, где им вздумается, и как они сочтут нужным. Был случай, когда адепты Культа Государства подали жалобу, что на частном предприятии не соблюдается Культ. Прибывший туда комиссар в назидание другим каждого десятого заставил пройти принудительную лоботомию.
Ещё одним Департаментом Власти стал Культ Государства. По своей идейности этот Культ был двоюродным братом церкви, но только ориентация у него была сугубо светско–гражданская. Она насаждала святость государства везде, где только можно.
Отслеживал Культ ситуацию, пользуясь всеми возможными данными из министерств и своими собственными. У неё не было силовых структур, в деле принесения воздаяния и насаждения железной праведности она полностью полагалась на Трибунал Рейха.
На её самом верху был Великий Патриарший, полностью управлявший Культом. Сразу за ним были Окружные Магистрарии Культа, следившие за состоянием почитания государства в Округе, состоявшим из двадцати культополисариев или Обителей Культа – огромных и серых, в сорок этажей, зданий в которых и распологался Культ. За ними шли управляющие культополисариями – Государства Жрецы. Они руководили всей жизнью и деятельностью в Обители Культа.
Культ Государства насаждался везде и всюду. Адепты Культа был вправе проводить любые проверки, когда им захочется. Им обязаны были предоставить любые данные, вплоть до информации касающейся подробностей интима и мыслей. Если гражданин отказывал служителям Культа Государства в предоставлении информации, то запускались стандартные механизмы Рейха, перемалывающие судьбы и души людей, вечно клеймя их отступниками.
Помимо всего в культополисариях адепты имели собственные печатные издания, чтобы издавать свои брошюры «правильного поведения». И каждый день печатались тысячи брошюр и книг поставляемые во все магазины и раздаваемые прямо на улицах. И любой книжный магазин обязан был закупать определённую квоту этих книг, в противном случае владельца могли арестовать за «Сопротивление распространения блага и праведности в Рейхе». Если человек отказывался брать на улице брошюру, то его тоже могли спокойно арестовать.
Если из информации, полученной Культом, следовало, что уровень почитания государства упал, то там начинают проводить почти каждые два часа на площадях города и сёл проповеди, а порой увеличивают количество показательных порок. Так было по всей Северо–Балканской Территории, когда уровень почитания государства упал на девять сотых процента, то затем весь регион внимал сладким проповедям Культа и страдал от бесконечных проверок и засилья репрессий всего комиссарского состава.
Ну и последним носителем власти была Корпоративная Палата. Это был удивительный Департамент Власти, ибо он отражал экономическое влияние постулатов и догматов Рейха.
Она отражала интересы предпринимателей в среднем и мелком бизнесе, ибо крупные торговые потоки и все самые крупные и значительные экономические возможности были полностью в руках государства. Корпоративная Палата вечно делила экономику с Имперор Магистратос, практически с ним в некоторых сферах сращиваясь, а точнее с министерствами, отвечающими за экономическое развитие. А таких структур было не меньше десятка.
В её компетенцию входило отраслевое отражение интересов всех сфер и рекомендации насчёт экономического развития Рейха. У неё не было чётко определённых Канцлером глав. Правитель всего лишь мог одобрить или отвергнуть кандидата на пост Куратора Палаты, прошедшего все необходимые идеологические тесты и собеседования. И на каждое заседание приходили определённые люди, которым на данный момент было поручено отражать интересы производителей, предпринимателей и рабочих на заседаниях Департаментах.
В сферах влияния Палаты оказывались, как и мелкие магазины с небольшим предпринимательским составом, и огромные торговые центры, где наравне с государственными товарами, поставляемой министерствами, могла продаваться и частная продукция. Эта Курия была чем–то вроде великим арбитром между незначительным частным сектором и массивной государственной экономикой. Именно понимая всю силу и возможность финансовых потоков в руках умелых людей, и была создана эта Палата. Так же с помощью этой Палаты более эффективно отслеживались насущные проблемы для всех слоёв населения, что давало ещё больше информации в руки Рейха.
Но эта палата была жёстко ограничена и тотально контролировалась со стороны остальных Департаментов Власти, которые старались максимально полно следить нисколько за её деятельностью, сколько за жизнью предпринимателей. Если продукция была «антиморльна» или не соответствовала идеалам режима, то такой предприниматель сурово наказывался, по всем законам Рейха.
Помимо всех этих Департаментов Власти при Канцлере ещё был Координационный Кабинет. В этом органе управления Рейха заседали все главы Департаментов Власти, с председательством Канцлера. Именно в этом Кабинете обсуждались все аспекты эффективного управления так, чтобы интересы Департаментов нигде не сталкивались, и в государстве не возникало беспорядка.
И каждому Департаменту власти в зале была отведена своя секция, где в самом конце на троне сидел глава отдельной властной ветви.
Все уже начинали рассаживаться по собственным местам, а на возвышениях уже сидели главы нескольких Департаментов, готовясь к заседанию. Но в зале ещё стоял разговорный гул, который начинал медленно утихать.
– Парламентёр Исайя, а когда начнётся заседание сегодняшнего Капитула? – Прозвучал средь общего шума вопрос.
– В восемь часов, может чуть позже, парламентёр Тиберий.
Между двумя людьми наступила лёгкая тишина, которая, несмотря на разговоры возле них, показалась им неловкой.
– Мда, а здесь очень шумно. – Рассудительно начал Исайя. – Здесь очень много людей собралось. Я не припомню такой явки со времён вступления второго Канцлера на свой пост.
– Сегодня здесь заседают все представители Департаментов Власти. – С еле уловимым вдохновением в голосе сказал Тиберий.
– Сегодня выступать будем сам Канцлер, без своего заместителя. – Искривив губы в улыбке на лице, произнёс парламентёр. – Парламентёр Тиберий? – Вопросил Исайя, пытаясь обратить внимание на свои слова.
– Да, парламентёр Исайя. – Неожиданно сухо ответил собеседник.
Они были обычными парламентёрами, представителями третий палаты. В Капитуле к каждому человеку, относящемуся к власти, надо было обращаться «парламентёр», а потом уже называть имя.
– Парламентёр Тиберий, а вы не видели, кого ни будь из четвёртой палаты? – С удивлением произнёс парламентёр. – А то я не наблюдаю Лордов, хотя они частые гости на заседаниях.
– Парламентёр Исайя. – Холодно и строго начал Тиберий. – Я не знаю, а теперь пора начинать молчать, заседание уже началось.
Прозвенел сигнальный звонок, говорящий о том, что заседание уже началось. После звона оглушительного и режущего уши истошного звона в зале стала постепенно наступать тишина. Голоса постепенно спали на нет.
Во всей зале наступила гробовая тишина, слышно было только чьё–то сопение и работа вентиляции. Свет был несколько приглушён. От всего этого в зале создалась мистическая обстановка.
На самом деле никакой мистики здесь не было. По правилам заседаний, после звонка наступает так называемая «Благодатная минута». В это время все про себя, втечение минуты, все присутствующие читали про себя молитву Богу и двести третий псалом хваления Рейху, составленный Культом Государства.
Ровно спустя минуту, со своего сидения встал один человек, одетый в обычный костюм Капитула: тёмно – синие брюки, пиджак, чёрные туфли и белую рубашку.
В зале стояла такая тишина, что шарканье одежды и стук туфлей по каменному полу были слышны на самых последних рядах.
Этот человек поднялся на трибуну, положил небольшой электронный планшет и по привычке поправил галстук.
Подошедший к трибуне человек являлся спикарием, человек, объявлявший проблемы и начинал заседания. Он по старой традиции немного кашлянул и сиплым голосом начал говорить:
– Господа парламентёры, великий и всеми любимый Канцлер, да будет имя его вечно восславляться, приветствует вас на заседании Капитула.
И по правилам заседания все присутствующие встали и выполнили Жест Герба – сложили руки на груди и склонили головы.
Когда все с показным благоговением выполнили этот жест и уселись, спикарий продолжил:
– Сегодня на нашем заседании будет обсуждено несколько неотложных и важных проблем. Но первая и самая важная проблема, это война с Северо – Иберийской Федерацией. И начать с доклада, это заседание, я попрошу маршала Армии Рейха – Тита Аврелиуса.
Из рядов вышел человек одетый в чёрную официальную военную форму. Он по военной выправке зашагал к трибуне – годы службы давали знать о себе. В его руках бы электронный планшет с информацией.
Он поднялся на трибуну, быстротечно пробежался пальцами по планшету, взглянул в него и начал своё выступление:
– Господа парламентёры, как вы знаете, наши войска ведут боевые действия в северо – западной части Иберийского полуострова. Восставшие оказались хорошо вооружены и подготовлены, не исключено, что в их рядах есть перебежчики из нашёй армии. Мы столкнулись с ожесточенным и организованным сопротивлением. На данный момент наши потери исчисляются: более трёхсот человек убитыми, семьсот пятьдесят восемь ранеными, уничтожено и повреждено шестнадцать БТР и уничтожили четыре танка. Но есть и хорошие новости, недавно мы взяли города: Виго, Оренсе, Саррию и Вилалбу. На сегодняшний момент мы штурмуем город Луго. Это всё значит, что мы выходим напрямую к столице мятежников – Сантьяго де Компостела. Но перед этим оплотом отступников сформированы ряды тяжёлых укреплений. Если всё продолжиться, темп наступления останется как сейчас и нам окажут поддержку, то через неделю мы возьмём столицу сепаратистов! – Помпезно и громогласно сказал маршал, но внезапно для всех с сокрушением в голосе продолжил. – Но наши подразделения нуждаются в продовольственных ресурсах, подкреплениях и боеприпасах. Без всего этого мы не сможем сохранить темп наступления, ни, то, что его ускорить. Мы остро нуждаемся в помощи Рейха. – Сказал Тит, вглядываясь в лица и реакцию парламентеров, после чего всё же решил закончить. – У меня всё, спасибо за внимание, господа парламентёры.
Маршал взял планшет и с чувством выполненного долга направился на то место, где сидел.
– Кто хочет высказаться по этой теме? – Сказал спикарий, вновь вставший к трибуне.
– Я буду говорить! – Послышался на всю залу громкое воззвание, с нотками наглости и самолюбия в голосе.
– Хорошо. – Выдохнув, с усталостью, от этого человека, в голосе, начал говорить спикарий. – Лорд–Магистрариус.
Через несколько мгновений у трибуны уже стоял высокий мужчина, облачённый в чёрные одежды, поверх которого было фиолетовое пальто. В его глазах игриво плясал нездоровый блеск.
– У нас решили попросить помощи? Армия решила просить помощи? Решила просить наших ресурсов? – Наглым голосом началась глава бюрократии. – Тогда пусть армия ответит на один вопрос: почему это случилось? Почему там вспыхнул мятеж и почему его вовремя не подавили? Почему наша великая армия не смогла подавить мятеж? – Требовательно и вызывающе вопросил Лорд–Магистрариус.
– Я думал, за состоянием области должен следить территориальный Лорд–Губернатор. Парировал Маршал.
– Но подавление мятежей на ваших плечах, и только на ваших. И направлять к вам дополнительные войска, мы не считаем нужным. Я не считаю нужным. – С жутким самодовольством и гордыней заявил Лорд. – Так как нам нужно охранять наши границы от вторжений мигрантов и враждебных держав.
– Но кто тогда окажет нам помощь? – Растерянно и с еле читаемым отчаянием вопросил маршал.
– Тут мы можем помочь. – Послышался из зала обременённый возрастом и мудростью голос.
По направлению к трибуне после этих слов пошёл пожилой мужчина. На нём был изукрашенный кремовый балахон и от него пахло благовониями. Когда он подошёл к трибуне, то между ним и Лорд–Магистрариусом возникло заметное напряжение и буквально пару мгновений они смотрели друг другу в глаза, будто испытывая друг друга. И после недолгой борьбы, начальник правительства, как–то нехотя, но все, же уступил место у трибуны.
– Я Верховный Отец нашей великой церкви. – Громогласно и вдохновенно начал вставший у трибуны иерарх. – Мы услышали мольбы и нужды армии. Они защищают нас, оберегают наш покой, а теперь пришло время нам отплатить. Империал Экклесиас объявляет Иберийский Крестовый Поход, и отправляет несколько боевых соединений Корпуса Веры в поддержку нашим братьям в борьбе с отступниками. Праведным светом мы искореним эту сепаратискую ересь. – Эффектно и подавая призыв, сказал Верховный Отец, и немного обождав, столь же помпезно продолжил. – Так же мы окажем и ресурсную поддержку доблестным сынам Рейха. Завтра мы объявим о начале благотворительной акции в храмах, мы постараемся помочь вам, чем сможем.
– Спасибо вам, ваше святейшество. – Тихо, практически неслышимо сказал маршал.
– Ха! – Внезапно воскликнул Лорд. – Как можно кормить тех, кто не может подавить мятеж? – С возмущением задал свой вопрос руководитель Имперор Магистратос.
– Как можно кормить тех, кто не может предвидеть мятеж и тех, кто ставит не умелых губернаторов во главе? Как можно доверять тем, кто убог умом и душой и проваливает ту великую цель, которую на него возлагает наш великий Канцлер. – Спокойно упрекнул Верховный Отец.
– Да, что ты знаешь о нашей работе, Отец?! – Импульсивно высказался глава правительства
– Вы смеете дерзить верховн…
– А заткнись. – Прервал Лорд–Магистрариус кого–то парламентёра.
– А как же полк–орден? – Неожиданно для всех присутствующих спросил Исайя.
– Эти предатели мало что могут. И они продемонстрировали своё свинство тем, что просто не хотят жертвовать на этой войне собой. – Ответил Главный Лорд.
– А может, они лучше натренированы, и не бросаются в бой сломя головы, стараясь выполнить ваши, порой безумные, приказы.
– Да как ты смеешь их поддерживать, ты свинья полк – лоялисткая.
После этого в зале вспыхнула волна негодования, от нанесённого оскорбления. Священными постулатами Рейха любое оскорбление в стенах Капитолия было запрещено, и поэтому эта ситуация многих просто ввела в неподдельный ступор. Многие стали выражать своё недовольство. Заседание Капитула грозило превратиться в обычный базар, несмотря на присутствующих рядом охранников, что с недоумением смотрели на происходящее. Некоторые из охранников уже потянулись к дубинкам на поясе. Кто–то из парламентёров переглядывался, не зная как на это реагировать, ибо такой беспорядок грозил собой в первый раз.
Но вдруг неожиданно быстро настала тишина и гул, ор в зале унялся. А разгневанные парламентёры поспешили покорно занять свои места.
К трибуне уверенной походкой шёл второй Канцлер.
Несколькими минутами ранее.
– Вы готовы? – Прозвучал заботливый старческий голос.
– Я готов, помощник Мицелий. – Послышался как некогда уверенный ответ.
Это была обычная и странно простая для такого человека комната. Её небольшие размеры создавали эффект тесноты, и вещей в ней было не много: небольшой книжный шкаф, роскошный рабочий стол, диван из кожи. В комнате было единственное окно, которое по углам прикрывали алые занавески. У окна стояли два стула, на которых и расположились два человека.
Первый – человек высокого роста, с длинными до плеч светлыми волосами, неимоверно утончёнными чертами лица и худощавым телосложением. На нём были кожаное пальто, тканевые чёрные штаны и кожаные сапоги. Второй – человек низкого роста, с короткими седыми волосами, более плотным телосложением и в простом зелёном костюме дворецкого.
– Скажи мне, Мицелий, почему ты так долго служишь мне?
– Я десятилетия служил и вашему предшественнику. Мне нужно просто работать, а может, я слишком стар и сентиментален и не могу покинуть службу, на которой я столько долго пробыл, что она стала частью моей души.
– Хорошо… ты действительно верный слуга. – Довольно заключил собеседник.
– Вам ещё понадобится помощь, какая ни будь?
– Ох, мой старый друг помощь, не нужна. – С лёгко расцветшей улыбкой на тонких губах был дан ответ.
– Хорошо. – Было начал старик, но вдруг приумолк, после чего всё же сказал – Старый канцлер гордился бы вами.
У израненного сердца собеседника пробежало странное и неописуемое чувство, и он слегка схватился за грудь, а по щеке пробежала слеза. Воспоминания пришли сами собой.
Всё произошло и началось чуть больше года назад, в больнице.
Это была одна из самых современных палат во всём Рейхе. Она была полностью белой, несколько окон, драгоценная люстра, а в середине палаты один единственный пациент – умирающий первый канцлер.
К его телу было подключено множество жизнеобеспечивающих устройств, которые ещё поддерживали тлеющий и угасающий огонь жизни в могущественном политике. Сам он был почти весь окутан паутиной из разных перепутывающихся и на вид бесконечно вьющихся проводов. В палате стоял характерный звук работы устройств и писк показаний о работе сердца.
На кровати лежал некогда могущественный политик, уже практически ни на что не способный. Но и сейчас немощный старик, даже в таком виде он поваливал несметной империей силой своего слабого голоса и движением своей немощной руки, которая практически была парализована.
В палате находилось ещё два человека: заместитель канцлера и высший лорд. Но даже такой матёрый и повидавший виды мужчина как высший лорд смотрел на умирающего повелителя Рейха с опаской, в его глазах читался неподдельный и животный страх. Он всё ещё боялся правителя даже если это был умирающий старик.
– Подойди ко мне. – Практически неслышимо и сипло сказал умирающий Канцлер, указываю немощной рукой на своего заместителя.
Заместитель робко и с опаской подошёл к умирающему старику и его аккуратно взял за руку.
– За своё правление… кхе – кхе – Выкашлялся умирающий Канцлер, захлёбываясь кровью, которая была уже у него на губах. – Я много чего совершил за свою жизнь. Много ужасного и недостойного. Я хотел бы исповедаться, но я знаю, что не успею, а по сему я хочу дать тебе напутствие. – Сказал бывший уже за гранью смерти повелитель Рейха.
Вдруг Канцлер сжал руку помощника. Его зрачки сильно расширились. А кровь изо рта потекла всё обильней. Все приборы просто сошли с ума, начав истошно пищать и верещать. И канцлер высказал свои последние слова:
– Не допусти моих ошибок… Бойся не тех, кто за стеной, а кто рядом с тобой. – Тяжело и закашливаясь почти шепча вымолвил умирающий правитель.
Но вот рука Канцлера стремительно начала обмягчать, сам он стал беспорядочно хвататься за воздух, а приборы залихорадили в бешеном ритме.
– Врач! Врач! – Кричал без пяти минут новый канцлер.
– Помни о моих ош…
После этих слов все приборы умолкли, и в палате только раздался истошный писк.
Ещё некоторое время в палате стояла тишина, только врачи уносили безжизненное тело.
Новоиспечённый Канцлер сидел, схватившись за голову с пустым взглядом. Глаза же Лорда выдавали огромное облегчение, как после тяжёлой работы раба на плантациях.
– Король умер, да здравствует король. – С улыбкой и довольным голосом, разведя в стороны руками, сказал Высший Лорд.
– Что, прости? – С непониманием спросил Второй Канцлер.
– Пойдём, поговорим о будущем Рейха. – Поспешно сказал Лорд.
Они оба вышли из больницы и направились к автомобилю Лорда. И через пять минут они уже были в богатом и роскошном ресторане.
Их за столиком сидело четверо человек: один новый Канцлер и три Лорда.
– Что ж, Канцлер умер, теперь пора решать, кто будет новой властью. – С коварной улыбкой сказал один из Лордов, самый высокий по росту.
– Я что–то не понимаю? – Уже испуганно, но всё так, же непонимающе сказал новый Канцлер.
– Что ты не понимаешь? Здесь всё достаточно просто. Власти мало, а нас много. Нам мало того, что мы имеем сейчас и мы хотим больше. Наша логика довольно проста. – Вызывающе произнёс Лорд.
– Послушайте, народ не готов… – Пытаясь хоть что–то объяснить начал Канцлер.
– Слушай теперь меня – Грубо и нагло прервал говорившего Лорд. – Либо ты принимаешь наши условия и спокойно живёшь, либо мы, так сказать, отправим тебя на досрочную пенсию. Твой диктат будет окончен, так и не начавшись. – С улыбкой сказал Ротмайр.
После чего Лорд достал изукрашенный нож, и показал боевой пистолет, который висел у него на поясе, в знак того что он даже сейчас готов исполнить сказанное.
Новый Канцлер тяжело вздохнул, потом сглотнул. Он быстро понял, что пойти на противостояние с Лордами сейчас это означало бы верную смерть.
Этот Высший Лорд, который и вёл переговоры по виду и поведению был самый наглый и матёрый. На нём было бежевое пальто с брюками и туфлями. У него была короткая стрижка и пять серебряных вставных зубов в правом верхнем ряду.
– Ну, каковы же ваши условия, господа Лорды?
– Ха, правильный выбор, мальчик. – Унизительно произнёс матёрый Лорд. – У нас есть несколько правил: любое наше решение – твоё решение, любой наш закон – твой закон, все, что ты решаешь делать ты согласовываешь с нами… короче говоря: всё что ты делаешь, хоть даже если захочешь чихнуть, ты всё обсуждаешь с нами. Чтоб без нашего ведома – ни шагу, а то отправишься вслед за своим предшественником. Ты нас понял? – С угрозой, но, не снимая улыбки, произнёс Ротмайр.
– Да, понятно. А у меня вопрос, можно задать?
– Ха, а ты быстро понимаешь всё. Можешь задать.
– А какие у меня права?
– Хм, ты останешься символом для народа, мы будем править из тени, а ты будешь марионеткой, красивой куклой, ведь народ легче верит в святость одной фигуры. Человеческой мешанине легче служить и объединяться возле одной личности, понял?
Пододвинутый Канцлер был шокирован подобными словами. Те, кто был призван служить народу, сейчас готовы были плевать на него. Верховные Лорды напоминали уличных бродяг, что отобрали у прохожего нечто ценное и почувствовали после этого себя избранными до такой степени, что возомнили себя выше всего мира.
– Да. – Тихо, покорно и сломлено произнёс Канцлер.
– Вот и славно, что ж, за это можно и выпить… Официант!
Тот, кто стал Канцлером и сам не хотел вставать на этот пост, желая передать его кому–нибудь другому. Он не хотел ссоры с Верховными Лордами, ибо им двигало желание уйти в тень, в тихий угол Рейха и разделить эту тишину с той, с кем он хотел быть до конца жизни. Но судьба оказалась жестока. И пост Канцлера стал единственным залогом осуществления страшного возмездия, за нанесённые душе увечья.
Но внезапно добродушно сказанные слова помощника вырвали из воспоминаний больную душу:
– Скоро ваше выступление, вы готовы?
– Я всегда был готов. – Холодно кинул Канцлер, но потом более мягко спросил. – Скажи мне Мицелий, ты готов меня поддержать?
Хотя Канцлер и сам не понимал, зачем он спросил верности у обычного слуги, но почему, то сейчас ему это показалось очень важно.
– Господин Канцлер, я вам всегда буду верен.
В душе Канцлера пробежала волна облегчения, и он обрёл неожиданное спокойствие, позволив сосредоточиться себе на будущем выступлении. И его чин – Канцлер звучал на подобии второго имени. Его везде и всюду его называли не иначе как «канцлер» соответственно должности. И наименование чина попросту срослось с самим именем человека, который был правителем.
– Твои слова греют мне сердце. – Сердечно вымолвил правитель.
– Спасибо. – Сказал помощник и на свой страх и риск решил задать вопрос, за которым обычно могла последовать казнь. – Господин Канцлер, вы можете рассказать, как у вас получилось перехитрить Лордов?
На что ему неожиданно спокойно собеседник ответил:
– Да, я расскажу тебе. Любой мой шаг был поставлен под контроль, но даже в этом положении мне удалось действовать в своих интересах. Да, пускай все мои решения, которые были мною, приняты раньше это решения Лордов, но я научился определять их слабости. И у них у всех как под копирку оказалась одна слабость: их бдительность было довольно легко усыпить. Всего полгода пресмыканий и унижений и они забыли даже о моём существовании. Их гордыня, их жажда богатств, их сладострастное корыстолюбие и похоть затмили разум этих развращённых ничтожеств. Потом я нашёл верных мне людей, и теперь мне удалось установить контроль над Лордами. Они даже не заметили, что у меня появились новые знакомства. Они были настолько поглощены своей жадностью и похотью, что не увидели, как возле них меняется обстановка. Но это не главное, мне удалось выяснить самое важное для нанесения решающего удара: где они заседают для принятий решения, как урвать ещё кусок власти или ободрать, кого–нибудь. И через несколько минут будет нанесён финальный удар.
– Мда, вами бы гор…
– Не повторяй о нём. Мне больно это вспоминать. – Неожиданно по–человечески и держась за сердце, попросил Канцлер.
– Но почему? Он в вас души не чаял. – Тихим и мягким голосом спросил помощник
Канцлер ничего не ответил, он лишь посмотрел в окно и немного ухмыльнулся.
– Скажи, Мицелий, ты кому бы из нас был бы больше верен? Первому или же мне?
– Я всегда был верен ему и бесконечно буду верен вам.
– Хорошо, задам другой вопрос: кого из нас ты больше уважаешь?
Слуга немного поёжился в кресле, но в его взгляде не пробежало и искры страха. Он повернулся и взглянул в лицо, в глаза Канцлеру.
– Его.
Правитель не был ошеломлён этим ответом, скорее неудовлетворён.
Канцлер хотел спросить, почему так, но тут в комнату вбежал молодой человек высокого роста. Это был ещё один слуга.
– Господин Канцлер, положение требует вашего немедленного вмешательства. – Запыхавшись, и тяжело сказал вошедший.
Канцлер оглядел комнату, выдохнул.
– Хорошо, я сейчас пойду.
Слуга кивнул и быстро вышел из комнатки.
– Я, пожалуй, тоже пойду, мне пора. – Сказал Мицелий.
– Да, мой старый друг, тебе пора.
Мицелий тяжело поднялся со стула и буквально поковылял к выходу.
– Знаешь, Мицелий, а ты заслужил отдых. Ступай, отдохни пару недель.
– Я вам больше не нужен. – Жалобно, почти рыдающе спросил старый слуга.
Канцлер несколько секунд держал молчание, после чего практически шепча, сказал:
– Мой друг, я не хочу, чтобы ты был в Имперском Дворце или в парламенте… я хочу тебя ещё долгие годы видеть…
Слуга вышел за пределы комнаты и стал направляться к запасному выходу. Он знал, что о нём позаботились и только что уберегли его от вихря политики, что готов перетереть в пыль любого слабого или кому–то дорого человека. У слуги есть семья, есть сын и дочь, есть внуки. И Канцлер обеспечил ему то, что последние свои годы старик проведёт с ними.
Несколько секунд стояла тишина, а правитель несметной империей недвижимо сидел, уставившись в одну точку. Но вдруг его рука со скрипом от пальто опустилась в карман.
Канцлер тихо вынул кулон на цепочке и открыл его. Он несколько мгновений смотрел в него, на прекрасное женское лицо, потом мгновенно и с толикой ярости закрыл его и положил его во внутренний карман пальто. После чего томно и шепча, вымолвил всего одного слово:
–…Калья….
Сущим шёпотом проговорил это Канцлер, после чего встал, осмотрел комнату и вышел из неё, пойдя на заседание.
Правитель шёл уверенным, но не размашистым шагом. Его пальто легко покачивалось на ходу, чуть касаясь, пола. Он шёл шагом полным уверенности. В его взгляде читалась жуткая ненависть и холодный расчёт.
Когда он вышел в зал, то все сразу затихли, и от предыдущего накала не осталось и следа.
К нему тут же подбежал молодой слуга и прошептал на ухо некоторые слова, вводящие в курс дела.
– Господин Канц… – Хотел сказать Лорд–Магистрариус.
Канцлер с кожаным скрипом от пальто приподнял руку на уровень своей головы, согнув в локте, и проговорил:
– Тише… – После чего обратил свой взор на военного. – Маршал, вы получите все необходимые ресурсы для подавления восстания.
– Спасибо, Господин Канцлер.
– Верховный Отец. – Ввозвал к себе Канцлер священника.
– Да, ваше пресвятейшиство. – Благословенно произнёс глава Империал Экклесиас.
– Не стоит пока объявлять крестовый поход. Эта война началась на гражданских основах, а не религиозных. Предоставим дело войны солдатам нашей армии.
– Да, пусть так и будет. – Покорно сказал Верховный Отец.
После всего сказанного Канцлер прошагал к трибуне и забрался на неё. В его глазах не было неуверенности или сомнения, лишь холодная и железная решимость.
Он немного потёр подбородок, поднял голову и приступил к выступлению. Колонки были так настроены, чтобы не показывать волнений «отца государства», ибо его рисовали только как сильного и непоколебимого лидера. По всей зале из звукоусилителей полился сильный голос, не передавая той дрожи, что была в нём:
– Господа парламентёры, буду краток. Я решил изменить наше государственное устройство. Отныне мною будет учреждена ещё одна личная гвардия. Я усиливаю контроль над всеми Департаментами высшей Власти, теперь все ваши отчёты будут приходить ко мне и зачитываться передо мною лично, за каждым отделом будет установлен прямой контроль. – После чего голос Канцлера вздрогнул, а руки стали дрожать, но тут, же мгновенно взял себя в руки и твёрдым уверенным голосом продолжил: – И… я распускаю Высший Капитул, теперь в Буле заседают три палаты. – Всё. – Мгновенно и скоротечно произнёс вновь пришедший к власти Канцлер.
После этих слов в зале повисла полная и непроницаемая тишина. Многие сидели и переглядывались, не зная, что можно сказать. В глазах людей мелькали сомнение и нерешительность. Люди с опаской смотрели на охрану, которая стояла подобно статуям в зале и до этого момента оставалась не замеченной.
– Если возражений нет, то предлагаю закончить. – С явной радостью и облегчением в глазах проговорил Канцлер.
Зал был в шоке, но что они могут? Обескураженные люди, прежде чем собираться по правилам должны были радостно и ликующе зааплодировать сказанному из уст правителя, ибо, как сказано в Фолианте Гражданина «слова государевы являют мудрость и свет истины, которым все должны радоваться». Никто не хотел противоречить могущественному правителю Рейха. Все молча стали покидать зал, приняв его слово как закон, которому нельзя противоречить. Вдруг шорох в зале был разорван голосом Канцлера:
– Ах, и парламентёр Исайя, требую пройти в мою комнату.
После этих слов пол зала удивлённо взглянули на него. Он не мог не подчиниться, ибо это было бы великим оскорблением, с неимоверной огромной ценой расплаты.
Исайя тяжело выдохнул, едва видимо перекрестился, сглотнул и пошёл в комнатку Канцлера. По пути его ноги с каждым шагом всё тяжелели и становились более ватными, а сердце наполнялось страхом.
Когда он зашёл, то он увидел своего правителя, который стоял у окна, с закрытыми алыми занавесками.
–Говорят, ты один из тех, кто защищает полк–орден? – Холодно спросил Канцлер.
После этого вопроса в душе у Исайи всё сжалось, но он нашёл в себе силы ответить:
– Да, а что? – Последовал ответ дрожащим голосом.
– Почему вы его защищаете? – Въедливо спросил Канцлер.
– По…
– А можешь не отвечать. – Резко и неожиданно оборвал его владыка Рейха.
И в комнате повисла напряжённая тишина, но все, же Исайя решился спросить:
– А почему вы его ненавидите? Чем вам не угодил полк? – Почти с требовательностью, прерываемой явной дрожью и нотами страха, спросил парламентёр.
– Почему? Об этом я не смогу тебе поведать. Но я тебе расскажу одну историю. Совсем другую. Всё произошло почти год назад.
И канцлер рассказал, как всё было, как кучка олигархов узурпировала власть, как его честь была попрана. Как целый год он пресмыкался перед похотливыми душами, чьё правление было нацелено на максимальное получение удовольствия. И чем дальше рассказ был, тем больше ужаса было на лице парламентёра.
В глазах парламентёра читался тихий ужас. После того как Канцлер окончил рассказ, Исайя ещё долго собирался с силами, но всё же, через глубокое ошеломление, сумел задать вопрос:
– Почему вы нам не сказали?
Канцлер лишь ухмыльнулся и ответил:
– Тогда было не время.
Парламентёр ещё около минуты стоял в полном ошеломлении, но он сумел задать ещё один вопрос:
– А причём здесь полк–орден?
– Ох, мой милый. – Коварно начал правитель. – Я тебе уже говорил, что это другая история, и боюсь, ты уже её не услышишь.
На лице парламентёра вспыхнуло непонимание и растерянность. Так же он уловил нотки зарождающегося безумия в голосе Канцлера.
– Почему? – Уже с заметным страхом спросил парламентёр.
– Иди ко мне. – Лихорадочно подозвал к себе Канцлер парламентёра. И Исайя неуверенно пошёл к Канцлеру.
Канцлер на него посмотрел, мягко положил ему руку на плечо и, предвкушая реакцию Исайи, резким движением руки сдёрнул занавески.
На лице парламентёра мгновенно застыли ужас и страх. Он медленно, скованными от страха шагами, и со слезами на глазах и издаваемыми рыданиями попятился назад.
На большой асфальтовой площадке были связаны и поставлены на колени несколько десятков человек. Среди них ходили автоматчики в форме и ожидали приказа.
Канцлер собрал на площади всех тех, кто защищал полк–орден, подозревался в предательстве и ереси, или мог составить Канцлеру политическую оппозицию.
– За что?!– Отчаянно и уже заплетаясь, вопросил Исайя. По его лицу потекли градом слезы. Его ослабевшее от страха тело рухнуло на диван, который стоял у Канцлера в комнате.
Канцлер кровожадно улыбнулся и по–отечески развёл руками, крикнув: «За всё!». И тут же мгновенным движением вынул пистолет, который покоился в кобуре и сделал оглушающий выстрел.
После звонкого хлопка Исайя завизжал и, схватившись за живот, рухнул на пол, который был уже запятнан кровью.
Канцлер подошёл к окну и открыл его настежь.
– Выполняйте приказ! – Во всё горло крикнул Канцлер, и тут же послышались автоматные очереди вперемешку с криками и стонами умирающих людей.
Старая, раритетная рация, лежащая в кармане Канцлера, внезапно зашипела, и послышался характерный статический шум.
– Мы приготовились к штурму «логова». Ваши приказы.
Канцлер выхватил рацию, уже не скрывая безумия, радостно закричал «Выполняйте», и спрятал её вновь в кармане. Потом подошёл к умирающему парламентёру, в его глазах читался страх и неимоверное желание жизни.
– Что ж, вот и сладострастные паразиты скоро канут во тьму, как и всякая политическая нечисть. И только тогда будет установлен великий порядок.
Потом хладнокровно он направил пистолет к голове Исайи и сделал выстрел.
После залпа в комнате наступила тишина. Вся вуаль сумасшествия неожиданно спала с сознания Канцлера.
От дула пистолета исходил лёгкий дымок. Канцлер убрал дымящийся пистолет в кобуру. В глазах правителя была бездонная пустота, как у человека, который только что вышел из алкогольного ступора. Он пустыми глазами осматривал помещение. Правитель увидел сжатое тело, которое осталось лежать на полу. Он увидел, как подошвы его сапог были запятнаны в крови. Канцлер решил подойти к окну и проветрить свою голову.
Вся площадка была усеяна трупами и залита кровью. На лице Канцлера не расцвело ужасающей улыбки, как можно было подумать. А само жестокое устранение оппозиции не дало владыке Рейха никакого удовлетворения.
Потом он механическим движением, с всё ещё потухшим взглядом достал рацию из кармана и активировал её.
– Верховный Мортиарий. – Сокрушённо начал повелитель Рейха. – Прейдите в храмовую комнату. Днём.
Канцлер, выйдя из своего безумного ступора, почувствовал некое отвращение к тем идеалам, что сам воплощал. Но тут же мгновенно отвергнул эти мысли. Ему его предшественник, первый канцлер завещал содержать империю в великом порядке и справедливостью. И он исполнит этот долг любой ценой. Железом, огнём и кровью.
Тем временем в предместьях Рима.
Это была старая загородная вилла, построенная в древнеримском стиле, в каких некогда жили патриции древнейшей империи золотого орла. Красный фасад, белые колонны, и небольшой бассейн во дворе. Постройку ограждала невысокая кирпичная стена, покрытая малиновой известью.
Тридцать солдат бесшумно, подобно теням, пронеслись через двор, оставляя лишь след из мёртвых охранников, убитых из оружия с глушителем. И сидевшие в вилле достопочтенные господа не знали, что дни их правления сочтены.
Зал был большой и роскошно украшенный: фрески, картины, пол из мрамора, резная мебель, а за большим круглым столом сидело девятнадцать человек в богатых изукрашенных костюмах.
В гостином зале на втором этаже вовсю разгоралось шумное веселье. На круглом столе были выпивка, богатые блюда и самая роскошная сервировка. А в самом зале звучали шутки, смех и стояла атмосфера празднества.
– Э–э–э, а где Ротмайр, где наш наглый друг? – С широчайшей улыбкой на пухлых губах спросил один из Высших Лордов.
– Он сказал, что пойдёт решать некоторые дела. – Последовал ответ.
– Ах–хах! Вечно у него какие – то дела. Он, что не поймёт, что мы можем жить как короли, та марионетка за нас всё сделает. – Пренебрежительно о Канцлере высказался Лорд.
– Это да.
– Ах–хах! Помнишь ту историю, что случилась почти год назад, как там эту девушку звали – то, Палья, Малья…
– Калья.
– О, правильно. Можешь рассказать ещё раз ту историю, а то меня в тот славный день не было с вами, брат.
Один из Лордов показательно исказил голос, сложил рук на груди и приготовился рассказывать. Остальные замолчали. Кто–то курил сигару, кто–то пил виски, но все перестали переговариваться и готовы были внимать рассказчику.
– Я всегда буду рад рассказывать эту историю. – Ехидно начал Лорд. – Это было около года назад. Тогда, то ничтожество не захотело проводить в жизнь политику нашего великого Высшего Капитула. Ну, подумаешь, мы хотели увеличить довольствие на содержание четвёртой палаты и уменьшить расходы на обслуживающий уличный персонал. Ничего, они бы с голоду не сдохли бы. Так вот, он решил нам устроить лекцию о благах народа. Мы его покорно выслушали и пригласили в театр. Только в этот день он работал только для нас. Это была сущая комедия для нас, а для него неистовая трагедия. Мы приволокли его в этот старый театр. Он был довольно прост, хоть построенный в стиле древнего амфитеатра. Ах, забыл упомянуть про Калью. Нам весь этот план предложил наш герой – Ротмайр. Благодаря теневикам полк–ордена, который наш герой убедил нам помочь, мы смогли выяснить, что именно она и есть возлюбленная той жалкой марионетки. Мы много тогда о той девке узнали. И смогли выяснить, где она живёт, работает – всё. Так вот, мы пришли в театр и заняли места поближе, что б всё разглядеть как следует, а то на задних рядах порою ничего не видно. И вот наступила кульминация: та девка на троне из золота с подключённым к нему электрогенератором. Ох, как только он увидел эту картину, как верещал то сопливое ничтожество, как он визжал – как свинья на скотобойне. Он бился у нас в ногах, плакался, катался по полу, как несчастное дитя, которому не купили игрушку. Он молил, просил, целовал нам ноги, вёл себя как ничтожный червь. И тут он поднял голову, и мы улицезрели его лицо: убогое, в пыли, красное с вздувшимися венами, глаза с порванными капиллярами из которых текли слезы, чуть ли не из крови. Боже, мы тогда просто не смогли удержаться, наш хохот, наверное, был слышен на улице. И тогда он пообещал, нет – он вопил, что всё сделает для нас. Мы в своём милосердии и великодушии, конечно, поверили, но все, же решили преподать ему урок. Ток из генератора был дан. Как она извивалась, трепыхалась, как рыбка, которая попалась на крючок. И он к ней ринулся. Только мы его остановили, один хороший удар и он валялся без сознания. А когда очухался парниша, то было всё кончено. Воздух заполнил запах жёной плоти, а на троне остались только угли. Он медленно поднялся и увидел, что сталось с ней. Мы тогда крикнули ему, что полк–орден нам всё рассказал про неё. Но он пропустил это мимо ушей. Его взгляд был тогда пуст как бездна. Мы ему сказали, что это за неповиновение, но он нас не услышал, он просто ушёл в себя. Нам пришлось его вразумлять ещё неделю…
– А–а–а, это когда якобы Канцлер на неделю ушёл в отпуск? – С нескрываемым весельем спросил один из Лордов.
– Да, но как мы все знаем, он ту неделю провёл в психушке, оклевывался.
Зал заполнил громогласный смех. Все те, кто сидели просто давились им взахлёб.
Но это ликование было не столь долгим, как хотелось веселящимся Лордам.
Дверь взрывом разнесло в щепки, накрывая присутствующих каменной крошкой и щепками. Через пару мгновений в залу ворвалась группа спецназовцев. Они быстро скрутили ошеломлённых олигархов, которые не смогли даже слова сказать, не то что бы сопротивляться.
Один из бойцов вышел вперёд. Он был высокого роста и крепкого телосложения. Сняв свою каску, припустив маску, он стал говорить:
– Именем и справедливостью Рейха и Канцлера, вы приговариваетесь к смертной казни, через…
– А в чём мы обвиняемся? – Испуганно, но держа себя в руках, спросил один из Лордов.
– А это на усмотрение Канцлера. – Последовал ответ. – Посмотри мне в глаза, ты же помнишь меня? – Требовательно вопросил воин.
Лорды испуганно и суматошно переглянулись, пытаясь вспомнить, хоть что ни будь. Но потом один из Лордов испуганно и с расширившимися зрачками и костенеющим языком от страха вымолвил:
– Я вспомнил тебя. Ты возглавлял отряд «Зета» у первого Канцлера… Его личную охрану…. Мы же тебя отстранили от должности….
– Отстранили?! – Злобно воскликнул боец. – Наш славный и великий Канцлер восстановил меня на посту. – Сказал воин и тут же притих, но после полуминутной паузы он сел на корточки с ними рядом и более спокойно продолжил. – Вы должны помнить, что сделали с моей семьёй. Вы не просто отстранили меня от службы. Вы казнили всех, кого я любил, а потом закрыли меня в старой лечебнице, простите, для психов.
– И что снами будет? – Уже отчаянно, захлёбываясь слезами, пролепетал один из пленников.
На лице говорившего с Лордами бойца расцвела зловещая улыбка, после чего он довольно сказал:
– Ох, Канцлер сказал, чтобы правосудие было скоротечным. Но его здесь нет, а вы в моих руках. Я вам обещаю, клянусь, что для вас это будет долгая ночь. Вас похоронят в закрытых гробах, если окажут подобную честь, не выкинув вас в печи мануфактория. – Грубо и жестоко закончил спецназовец, после чего крикнул своим бойцам:
– Начинаем!
Спецназовцы потащили Лордов через весь дом. Они визжали и брыкались, стонали и плакались, пытаясь избежать ужасающей участи и отчаянно хватаясь за собственную жалкую жизнь.
В эту ночь леденящие и душераздирающие крики умирающих Лордов заполнили предместья вечного города. Власть Канцлера сегодня была восстановлена. Священные постулаты первого канцлера сегодня восстановились.

Глава 7. Друг обескровленного семейства.
За окном стояли прекрасные и тихие сумерки.
В эту ночь Командор оставался работать в своём кабинете. Он спокойно перебирал бумаги и доклады, говорящие о состоянии аванпоста в его владении. Лицо хозяина кабинета выражало сосредоточение и спокойствие.
На улице была спокойная погода. Ночная прохлада мягко проникала в кабинет через открытое окно. Но внезапно спокойствие и мирное состояние прервал внезапный стук в дверь.
– Заходите. – Громко сказал Командор.
Тут же со скрипом открылась дверь, и в кабинет вошёл человек. На нём была накидка с капюшоном, чёрные одеяния и невысокие сапоги.
– Да, теневик Антоний, тебе что ни будь нужно? – Спокойным, практически мягким голосом спросил Командор.
– Да, Командор, очень важные доклады. – С явной нетерпимостью ответил Антоний.
– Ох, а это не может подождать?
– Нет, не может.
– Ну ладно, давай.
Антоний выложил из сумки два белоснежных листка, и положил их на стол, а потом, нисколько по уставу, сколько из–за уважения к Командору и по привычке вытянулся по стойке смирно.
Командор подобрал первый листок и стал бегло рассматривать доклад.
На первом листе попался не доклад, а информативный лист, распространявшийся только среди командоров, об операции полк–ордена в Африке.
Большим вниманием его Командор не наградил, всего лишь сухо и быстро сказал «Хорошо», откинув его в сторону, и сразу же перешёл к настоящему докладу.
Он его рассматривал довольно долго и вкрадчиво, изучая каждую строчку или абзац. Он ещё несколько минут его рассматривал, пока вновь не заговорил.
– Очень хорошо. Вы вскрывали квартиру Давиана?
– Да, Командор.
– И что же там вы нашли?
– У него довольно много работ и книг по теме Маркса, Энгельса, Чучхе. Есть много работ связанных с построением равного общества, с равным социальным положением, с…
– Короче. – Резко прервал Командор теневика.
Антоний стоял, ещё молча пару мгновений, потом вдохнув воздуха, он вывалил:
– Он коммунист.
– Мда, понятно. – Несколько встревожено произнёс Командор. – Ладно, пока всё хорошо, не снимайте наблюдения с Габриеля.
– Вы же понимаете, что это против священных правил полк–ордена? – Не скрывая обвинительного тона, спросил теневик. – Использовать наши ресурсы в своих личных интересах.
– Ну, надеюсь, никто не узнает о моей слабости? Так ведь, Антоний? – Будто извиняясь, твердил хозяин кабинета.
– Несомненно, Командор. Но позвольте задать вопрос?
– Да, теневик, задавай свой вопрос.
– А почему мы следим за этим гражданским? Это даже не в нашей компетенции и не в интересах самого полк–ордена.
Командор опрокинулся на спинку своего кресла и тяжело выдохнул. Воспоминания, промелькнувшие в его сознании, были довольно тяжелы. Но он все, же решил их кратко высказать:
– Понимаешь. – Тяжело и с печалью в глазах начал Командор. – В своё время я был знаком с его родителями. Это всё произошло в самом конце эпохи Великой Европейской Ночи. В то время, до того как я ещё вступил в полк–орден, они меня спасли от голодной смерти, когда все мои знакомые и друзья умерли на улице, и дали мне приют. Когда же мне пришло известие, что их арестовали за участие в митинге, как сейчас говорят «В идейно–подрывных работах против Рейха», я уже вступил в ряды полк–ордена. Я
немедленно со всех сил помчался к ним. Они уже тогда знали, что Рейх оправданий не выносит, ибо так завещал ещё первый канцлер. И тогда они попросили меня всего лишь об одной просьбе: приглядывать за их сыном. И я взял на себя эту миссию, счёв это самым меньшим, чем я мог отплатить за собственную жизнь. Это мой личный долг.
– Понятно.
– Есть новости касаемые Канцлера? – Пытаясь сменить на более нейтральную тему спросил Командор.
– В этом и проблема.
– Что случилось?
– Канцлер распустил Высший Капитул.
– Хм, это должно быть интересным. Я уже знаю это, свои информаторы быстрее любого отчёта или теневика. Вы задержали нашего друга, о котором мы говорили?
Теневик взглянул на часы, которые были у него на руке и сказал:
– Операция начнётся через три минуты.
– Как только возьмёте его, доложите мне и доставьте туда, куда я уже говорил.
– Да, Командор. Тут ещё одна новость: есть сведения, что Канцлер начинает охоту на наш полк–орден. В доказательствах только перехваченная передача и её половинчатая дешифровка, он передал её по защищённому каналу, который мы ещё не полностью взломали.
– Что руководство?
– Пока молчит.
Командор немного потупился, в его душе пробежал огонёк противоречий.
– Дай подумать.
После этих слов хозяин кабинета встал из–за стола и подошёл к окну. Он около двух минут вглядывался в пустоту. На его лице читалось огромное сосредоточение и задумчивость. Потом он развернулся к теневику и сказал ему:
– Ладно, вот приказ: иди к моему заместителю здесь и скажи, что б он занимал мой пост. Потом передай по нашей сети, что я перевожусь северо – миланский аванпост, в Менаггио. Там на посту Командора никого нет. Думаю наше руководство обрадуется, что там появится такой умелый руководитель как я. – С наигранным самовосхвалением сказал Командор и добавил. – И держи меня в курсе всех событий.
– Но…
– Мне всё равно, просто передай приказ. – Холодно кинул Командор, обрывая теневика.
– Да, Командор.
После этого он быстро вышел из кабинета, с недовольной ухмылкой. А Командор отошёл к столу и склонился к нему. Тут ему на глаза попался информативный лист, связанный с Африкой, говорящий о том, что там произошло, и какую работу совершили бойцы полк–ордена. Командор поднял этот лист и стал вчитываться в детали операции, представляя, как это могло быть.
Африка, северное побережье Египта, около часа назад.
Это был один из трущобных районов. Всюду стояли только здания, сделанные из мусора, который был повсюду, но все, же являлся дефицитом в этом месте. Только в середине трущобного мегаполиса возвышался старый, посыпавшийся и с богатой паутиной трещин, дворец, в котором сегодня и заседал Совет Синдикатов.
Этот дворец не был подобен прекрасному великану, который возвышается посреди уродливых и гнилых трущоб. Скорее старому и полусгнившему дереву посреди пней. Это здание постепенно гнило и осыпалось, вливаясь в местные трущобы.
Дворец был построен в обычном восточном арабском стиле из камня и всевозможного мусора. По своему убранству и декору он полностью уступал дворцам в Объединенной Аравии. Хоть и Аравийский полуостров пережил войну, но из горнила войны он воскрес в новом величии. А здесь этот серый, убогий и рушащийся «дворец» был самым настоящим произведением искусства, с башнями и небольшим прудом внутри, в котором была вода коричневого цвета от ржавчины и грязи в трубах.
Клановый Советник с опаской шёл по трущобам к дворцу, временами с опаской оглядываясь по сторонам. Советник боялся нападений, даже, несмотря на личную охрану. Он и его стража были одеты в более приличную одежду, нежели большинство жителей трущоб.
Советник был обычным негром, выходцем из юга, худощавого телосложения. Вокруг него шли четыре человека – его охрана.
Они буквально пробивались сквозь кривые улочки трущобного городка. Им на пути постоянно попадались нищие, голодные дети, проститутки, бомжи и прочие жители трущоб. Порой нищие и обездоленные кидались на советника, пытаясь получить от него хоть что–нибудь. Но быстрые штыковые ответы или очереди из стареньких АК–74 проредили ряды несчастных, и эскорт оставлял после себя лишь кровавый шлейф на гниющей земле.
Советник шёл уже довольно долго. Взору всегда представлялась одна картина: разбитые, покосившиеся трущобные домики, сделанные из мусора и кучи отходов, как и обычных, так и биологического происхождения возле которых роились тысячи мух, чьё бесконечное жужжание могло свести с ума.
В воздухе витал стойкий запах разложения и гнили, человеческих экскрементов и вони от отходов… Запах нищеты и бедствия, уныния и вечного отчаяния. Если бы неподготовленный человек оказался бы в этих трущобах, то ему наверняка бы свернуло лёгкие и желудок от жуткого запаха.
Советник завернул за угол и вышел напрямую к дворцу. Он увидел, что дворец был окружён сетчатым ржавым забором, а само здание находилось на небольшом возвышении. И советник мог увидеть, что у дворца уже копошатся люди: множественные наёмники и клановые солдаты, охранявшие своих хозяев, вооружённая стража дворца проверяла убогие документы, многие нищие, которых позволяли подпустить, плача вымогали на коленях милостыню. С самого дворца свисало несколько религиозных стягов. Так же у дворца стояло множество старых, из давно минувших эпох, машин. Неокрашенных, ржавых и еле работающих автомобилей.
Советник уже более уверенным шагом подошёл охране дворца. Он быстро дошёл до первого поста охраны.
– Стоять! – Махнув рукой, сказал бравый солдат. На нём были самые обычные лохмотья – майка рваная, изодранные шорты и старые сандалии. Он был довольно невысокого роста с суровым лицом и единственное, что говорило, о том, что он – воин, это старый РПД через плечо.
– Ваши документы. – Пренебрежительно потребовал воин.
– Хорошо, вот они.
Советник вытащил старые скомканные пожелтевшие бумаги и подал их воину. Тот некоторое время сверялся с ними, а потом всё же пропустил советника.
Советник вошёл во дворец. Но он даже не успел насладиться его скудными видами, советника тут, же окликнули.
– Вы опаздываете.
Советник быстро развернулся в поисках источника голоса.
– Простите, а вы кто?
– Я представитель западного синдиката. – Сказал довольно высокий мужчина арабской внешности.
– Да, простите, трущобы. – Извинительно ответил Советник.
– Понимаю, а теперь давайте пройдём в зал совета и займём свои места, а то заседание уже скоро начнётся.
Два человека пошли на второй этаж. Они дошли до огромной залы, где в полукруге на обычных полуразвалившихся разных стульях сидели множество человек.
Эти двое, с одобрения остальных, прошли и сели на отведённые им места.
– Мда, здесь собрались представители всех синдикатов. – Послышался слабый, едва слышимый голос, наверное, обращённый к определённому человеку.
Советник своего клана впал в размышления о синдикатах, на которые он работал всю свою жизнь.
Синдикаты Африки. Эти образования чем–то сменили государства. Вначале это были объединения людей, которые хотели выжить и приумножить свои ресурсы и богатства посреди этого ада, причём их методы были далеки от идеальных. Убийства, массовый террор, подкупы, подсаживание на наркотики и прочие жуткие методы получения власти стали их союзниками. Потом, эти преступные объединенные синдикаты, начали набирать могущество, сметая врагов и поглощая более слабые преступные объедения. И через некоторое время над Африкой установилась власть пяти Гиперсиндикатов. У них не было названия, лишь обозначения сторон света. Западный синдикат на западе, восточный синдикат на востоке, южный синдикат на юге, северный синдикат на севере и центральный синдикат в центральной Африке. Все они имели власть на своих территориях и власть над людьми. Но они не были единственной властью в своей территории, ибо сильнее их всех была таинственная религиозная организация, что безраздельно властвовала над всей Африкой, даже диктуя свою власть синдикатам. Предтечи синдикатов это банды преступников, которых они пускают вперёд, как собак на охоте, а сами они это преступный террор и насилие. После себя эти кланы оставляли только разорение и шлейф из трупов.
Но что было на другой стороне? Эти синдикаты стали чем–то вроде гнилого света в кромешной тьме. Именно они дали работу десяткам тысяч людей и обеспечили кое–какую стабильность на своих территориях. Именно та самая церковь объединила людей, предотвратив многие религиозные войны, уносившие тысячи жизней. Они стали тем самым идеалом, для разодранной земли, последней надеждой. «Если не синдикаты, то никто» – как звучало в одной из африканской проповеди.
В зале полукругом стояли стулья, а ближе к центру на самодельных тронах седели представители глав своих синдикатов со своей свитой, а посередине трон с пожилой женщиной.
Это женщина была главой Совета. Её мудрость, по рассказу с ней общавшихся людей, была безгранична. И сейчас она говорила речь. Голос этой пожилой женщины был по–старчески слаб, но в тоже время он был переполнен глубиной и мудростью.
– Братья и сёстры. Сегодня мы собрались на этот совет, что б решить как жить дальше. Решить, каковы же будут наши дальнейшие действия. Богатый север – наша цель. Там народ живёт в достатке и благополучии, пока наши народы пухнут от голода и умирают от жажды. А по этому…
Её слова прервала внезапная очередь из автомата, раздавшаяся вне зала. Несколько охранников бегом встали у двери. Многие члены совета со страху подпрыгнули со своих мест. На их лицах появилась маска недоумения и ужаса.
Послышался звук гранаты, катившейся по полу.
Мгновенная вспышка всех ослепила, и оглушил пронзительный писк в ушах. Все тут же зажмурились и прикрыли уши. Когда все члены совета смогли прийти в себя, то они увидели убитых охранников и двадцать солдат в броне спецназа с нашивками полк–ордена, которые стояли посреди всех как таинственные и молчаливые призраки, окутанные саваном ужаса.
– Что вам нужно? – Дрожащим голосом спросил один из советников.
Никто не ответил. Один из солдат активировал устройство у воротника и заговорил:
– Брат–Капитан, отделения «снегирь» и «воробей» заняли дворец, что делать с пленными?
Из бусинки на воротнике послышался статичный шум помех, и слова:
– Взять представителей синдикатов и доставить их в Рим, а остальных оставьте там. Они нам не нужны. И выбирайтесь оттуда как можно быстрей.
– Да, Брат–Капитан. – Сказал боец, и активно жестикулируя, стал раздавать приказы.

Командор медленно оторвался от информативного листа, из которого узнал про операцию, и принялся за сбор личных вещей. На его лице вновь пробежала печаль. Каждый подобный лист заставлял его впадать в некое подобие меланхолии. Мысль о том, что надо действовать против людей, которые голодают, умирают и захлёбываются от болезней и нищеты, была поистине чёрной и жестокой, отягощающей душу.
Он достал из угла небольшую сумку, необходимую для сбора вещей, необходимых для Командора. Он аккуратно складывал свои документы, одежду, личные и вещи и просто некоторые мелочи.
Внезапно засветился старый электронный планшет, мирно лежавший на столе.
Командор неохотно обратил на него внимание. Он медленным шагом направился к мигающему устройству, небрежно его взял и просмотрел пришедшее сообщение.
Немного ухмыльнувшись, Командор бросил сборы, подойдя к дивану, на котором была брошена чёрная кожаная куртка. Он быстро одел её и поспешно вышел из своего кабинета, предварительно его закрыв.
Командор вышел из здания. На улице было тихо и прохладно. Город полностью спал, и поэтому на улице было ни звука. Ночная прохлада была по своему прекрасна, она всегда падала на кожу человека лёгким прикосновением, позволяя ему проваливаться в глубины своих мечтаний. И Командор вспомнил ощущения своего юношества, проведённые далеко от этого места. Но ему было не до эфемерных и иллюзорных воспоминаний, а их самих он гневно сплюнул на землю и двинулся.
Он быстрым шагом направился по улице, идя точно к своей цели, ведь время было позднее и, несмотря на удостоверение полк–ордена, что хранило его от ограничений комендантского часа, ему не хотелось попадаться на глаза вездесущих патрулей.
Всюду в городе висели плакаты и стяги, посвященные Рейху. В воздухе приятные, но стойкие запахи благовоний. С некоторых колонок тихо, стараясь не нарушать сна граждан, пелись молитвы церкви и Культа Государства. Командор мельком заметил пару служителей министерства Ночного Покоя, которые следили за тем, что в тёмное время суток было не слишком громко и спокойно. Их главной целью было, чтобы граждане не нарушали своего сна и спокойно отдыхали перед тяжёлым трудовым днём.
Командор прошёл несколько улиц, которые вывели его к небольшой церковной часовне, в окнах которой плавно горел свечной свет.
Часовня была довольно проста. В небо устремлялся всего один острый, готический купол. Сама постройка была небольших размеров. Она была сделана из обычного камня, её не стали выкрашивать в какой либо цвет, покрыв лишь белой известью.
Командор покорно совершил крестное знамение и вошёл в часовню с чувством благоговения.
Он аккуратно отворил двери часовни и вошёл в неё. Внутри спокойно, горели маленькие свечки, от которых мягкий свет слабо заливал помещение, отчего глаза рябились. Висели иконы святых, что своим ласковым взглядом взирали на Командора. В часовне приятно пахло ладаном, но это были не те резкие и приторные благовония, что разжигали на праздниках. Командор знал, что по специальному указу министерства Радости и Ликования Империал Экклесиас и Культ Государства были обязаны на праздник разжигать благовония, подмешивая в них специальные травы и ингредиенты, чтобы народ сильнее веселился и радовался празднику.
Насладившись запахом в часовне, Командор стал молиться у икон. Он тихо пришёптывал слова молитв, как через несколько мгновений за его спиной появилась довольно рослая фигура, в чёрном монашеском балахоне.
– Мы ждали тебя. – Сказал человек тяжёлым сиплым голосом с явным французским акцентом.
– Я знаю, спускаемся?
– Да.
Два человека подошли к углу часовни и, громко кряхтя, оттащили небольшую гранитовую плиту. В нос сразу ударил запах погребной сырости. Перед ними открылся проход вниз.
Первый полез Командор, он по лестнице спустился в небольшой тоннель, сделанный из камня. Вторым тут же спустился человек в балахоне, тяжело подтянув за собой плиту
Электричество сюда не проводилось, отчего тоннель был освещён многими факелами, которые были расставлены на стенах. Но всё равно свет в тоннеле был довольно тусклым, и по ходу пути глаза несколько рябило.
Они прошли по прямому пути, никуда не сходя, потом разом свернули и попали в небольшое прямоугольное помещение.
Оно было довольно простое: стены, выложенные из потрескавшегося красного кирпича, невысокий потолок, большой прямоугольный камень, похожий на огромный строительный блок по пояс рослого человека и несколько факелов на стенах, отчего здесь свет был намного ярче и глаза так сильно не напрягались.
У камня стояло два человека: один, пожилой человек, в кремовом балахоне от которого веяло благовониями и второй, высокий мужчина средних лет, в плотно прилегающих к телу чёрных одеждах, стилизованных под броню.
– Послушник, Дюпон, можете вернуться к службе в часовне. – Строго сказал человек в Кремовом балахоне.
– Да, ваше святейшество. – Последовал ответ, произнесённым вдохновлённым голосом, после чего послушник развернулся и пошёл прочь из помещения.
– Ваше Святейшество. – Сказал Командор, преклонил колено и поцеловал ладонь старика. После чего встал и задал свой вопрос. – Зачем я вам понадобился?
Рядом два человека стоявших у камня, человека переглянулись. Старик кивнул второму в броне и тот заговорил:
– У нас есть одна проблема, которую может решить твой полк–орден.
Командор некоторое время стоял, молча, думая какие слова подобрать.
– Верховный Инквизитор, Верховный Отец, простите, но у полк–ордена сейчас много забот… и через некоторое время, я уверен, их станет ещё больше. – Неуверенно, но стойко ответил Командор. – Почему бы вам не подать официальное прошение?
Два человека стояли, молча, но все, же старик развеял тишину:
– Во–первых, любое прошение отслеживается министерством Отслеживания Переговоров между Департаментами Власти, а мы хотим, чтобы наша операция была скрыта от ока Рейха. Во–вторых, нам и не понадобится помощь всего полк–ордена, скорее только твоя. – Прервался Верховный Отец, но подняв руку на собеседника и указав на стоящий перед ними валун, сказал. – Карамазов, объясни ему.
Верховный Инквизитор слегка кивнул. Он подошёл к камню и выложил несколько листков, фотографии и карту.
– У нас появилась проблема, которую нельзя решить обычными методами. В Территории Великая Пустошь появилась группа сектантов, которую надо немедленно ликвидировать.
Командор, удивлённым голосом вопросил:
– А почему туда нельзя направить отряды Трибунала или армии?
Верховный Инквизитор слегка усмехнулся и ответил:
– Потому что нам надо поддерживать миф в то, что вера, нисколько в Бога, сколько в Канцлера – непоколебима, а поэтому нельзя прибегать к методам, которые могут вызвать излишнее внимание или привлекать ненужных свидетелей. Нам нельзя пошатнуть веру в рядах служащих.
– И насколько распространилась эта ересь? – Спросил Командор.
– Эта секта в пределах одного Суперзавода – Мануфактория, если говорить технически.
– А, что они исповедают? – Въедливо вопросил Командор.
Верховный Инквизитор потёр подбородок, потом почесал затылок, и всё же вымолвил:
– Они пытаются распространять учение, о каком–то многобожии. Я не особо знаю всю тематику их учения, нам хватает этого, чтобы обвинить их в ереси и сжечь этих еретиков.
Командор стоял с некоторым недоумением, и вот он задал главный вопрос:
– А почему вы считаете, что я вам помогу?
Верховный Отец посмотрел на Командора своими серыми и усталыми глазами. Его борода спускалась до груди. Его морщинистое лицо выражало мудрость и огромную усталость.
– Командор, я ещё помню, как во время Корсиканского Крестового Похода ты взял на себя командование храмовниками, когда убили их капитан–храмовника и капеллана, я помню, как ты повёл их в бой, я знаю, что ты будешь лучшим в предстающем бою. Пойми, почти все наши войны и умелые командиры готовятся к Крестовому походу на Иберию, на её север. Ты просто нужен нам.
На Командора нахлынули воспоминания того дня. Это была солнечная Корсика, которая только вошла в состав Рейха. И на ней восстали сектанты, хотевшие изменить мир своими наивными идеями. Они прибывали в своём маленьком вымышленном мирке и думали, что их незрелые либеральные идеи смогут избавить мир от тирании и несправедливостей. Они были всего лишь либеральными безумцами, увязшими в своём бесполезном стремлении изменить мир. Но эти сектанты оказались довольно продуманными: впервые дни они захватили военную часть и разграбили её. И Верховный Отец тут же объявил Корсиканский Крестовый Поход. Ещё один крестовый поход, которых за год было не меньше двадцати. Он бросил туда ещё не обстрелянных новеньких храмовников из Корпуса Веры. Командор туда был отправлен как наблюдатель в составе группы ещё зелёных новых храмовников. Их прижали минометным огнём, но им срочно нужно было преодолеть эту улицу или бы их не перемолотили. Командор увидел тут не храбрых воинов, а испугавшихся юнцов. Их капеллан и командир–наставник были убит. Командору пришлось занять место капеллана храмовников и поднять бойцов. Силой своего слова он оторвал их трусливые души от земли и бросил на другой конец улицы…
В глазах Командора не пробежало и искры, он остался несколько железным, безразличным к сказанному Карамазовым. Но потом все, же заговорил:
– Простите, я просто не обязан вам помогать. – Сухо сказал Командор и так же холодно добавил – Я знаю, что вы меня просите о помощи не, потому что у меня есть определённые умения или потому что хотите сохранить эту ересь в тайне. Вам просто больше некого просить.
– Командор, ты о чём? – С театральной угрозой в голосе вопросил Карамазов.
– Верховный Инквизитор. – Официально начал Командор. – Я тоже немного знаю о положении дел в Рейхе. Знаю, что силы храмовников растянуты по всем регионам, в целях усиления власти и присутствия Империал Экклесиас. А Инквизиция работает на пределе, пытаясь уничтожать всё новых еретиков, которые в последнее время повылезали изо всех нор. Не так ли, господин Верховный Инквизитор? – Дерзящим тоном спросил Командор.
– Командор, ты забываешься! – Громко, но не без присущей всем инквизиторам угрозы, вымолвил Инквизитор.
– Обожди, Карамазов. – По–старчески тяжело выдохнув, сказал Верховный Отец.
Церковный иерарх посмотрел в глаза Командору, между ними будто проходило мысленное противостояние, и тут Отец коварно ухмыльнулся, пустив в бой своего козыря.
– Естественно, это твоё право, нам не помочь, но я могу обеспечить амнистию двум заключённым, которых ты оттуда выведешь.
Мужчина недоумевающим взглядом посмотрел на старика, который таинственно примолк.
– У меня есть достоверная информация о том, что там работают, на этом мануфактории, двое заключённых: Сцилла и Марк – твои друзья, насколько я помню, не давшие тебе умереть с голоду в эпоху долгой ночи, когда они ещё жили в Риме.
Командор мгновенно поник взглядом. Эта информация просто сломила его волю, ибо ради их вызволения он был готов на всё, что потребуется. В нём вспыхнула мрачная надежда. И он ухватился за неё, желая всей душой помочь своим спасителям, даже если он сам сгинет.
Он подошёл к камню и склонился над листами, став их аккуратно рассматривать, тщательно исследуя каждую бумажку, каждый доклад. В его взгляде была неимоверная печаль, перемешанная с искрой надежды.
– Ну, сын мой, твой ответ. – Требовательно ввозвал иерарх церкви с блеском в глазах.
Командор резко поднял голову на Верховного Отца, выпрямился во весь рост со скрипом свой кожаной куртки и холодно вымолвил:
– Да, я готов, что нужно делать? – Сокрушённо спросил Командор.
На лице Отца пробежала лёгкая улыбка, от удовольствия, вызванного тем, что он добился, чего хотел, но он её быстро унял. Постояв несколько мгновений в тишине и поглаживая бороду, Верховный Отец заговорил, излагая детали:
– Ты в автомобиле Верховного Инквизитора доберёшься до аэродрома, где тебя будет ждать двухместный реактивный сверхскоростной самолёт. Лётчик тебя будет ждать уже в самолёте. Оттуда ты долетишь до Великой Пустоши. На месте тебя будет ждать Верховный Инквизитор со снаряжением, который доберётся другим самолётом, а оттуда вы доберётесь до объекта. Всё понял.
– Да, ваше святейшество.
…..
Около пяти часов утра. Великая Пустошь.
Это была великая пустошь. Огромная территория, на которой почти не было городов. В центре Пустоши была большая радиоактивная пустыня. Но некогда это был цветущий край центральной Европы.
Во время войн первого канцлера, когда ковался Новый Рейх, на этой территории существовало большой союз, на месте Австрии, Венгрии, части Чехии и части Румынии – Конфедерация Свободных Народов, собранная из нескольких стран. Эти государства сумели объединиться, во время ада и кризиса. И объединились они, прежде всего перед канцлером. Их пугал новый железный мир, который несёт с собой новый владыка, одержимый идеей объединить все земли, которые сумеет и возродить древнюю империю золотого орла. Армия Конфедерации была довольно натренирована, обучена, экипирована и сильна, и ни в чём не уступала войскам Рейха. Канцлер терпел большие потери и не продвигался порой даже на йоту. Перед ним стояла реальная угроза потерять армию и проиграть эту войну. Но он не мог себе этого позволить, ибо его армия непобедима, а перед силой нового Рейха должен склониться каждый. И тогда правитель решился на отчаянный шаг: он применил атомное оружие. Несколько ядерных боеголовок сокрушили и дух сопротивления, и государство, и армию врага.
Но и цена этому была велика. Эта территория превратилась в пустыню с редкой растительностью и разрушенными городами, а так же заражённой землёй, водой и воздухом. Через некоторое время стали рождаться мутанты, люди стали гибнуть от лекимии или лучевой болезни. И люди стали массово покидать эти земли. Край стал превращаться в безлюдный клок земли и грозил вообще опустеть. Но и тут Канцлер нашёл решение, которое было в духе Рейха и всей карательной системы – ссылка.
Великая пустошь стала огромной территорией для ссылки заключённых и осуждённых. Но их не просто сюда ссылали. По всей Территории было построено множество заводов неимоверных размеров, колоссальных заводов, размером с полдюжины кварталов и высотой как десятиэтажный дом. Такие заводы называли – мануфакторий. Но главное, что было неестественно для Рейха: там многим заключённым давали некоторую степень свободы, и поэтому складывалось впечатление, что на этих заводах работают люди, похожие на обычных работников, нежели на заключённых, на сон спускавшиеся в огромные подвалы этого завода. Провиант, инструмент и одежду этим людям привозили время от времени. Единственным напоминанием о заключении были охранники, в старой военной форме и автоматами из давно ушедших времён.
И единственным напоминанием о бурной жизни, кипевшей в этих землях, были чёрные руины разрушенных городов, что становились ещё чернее в кислотных дождях, будто предупреждая любого о том, чем может закончиться спор с Рейхом.
На этих огромных заводах производили многие вещи в массовом количестве: от мелкого ширпотреба для граждан до большущих каркасов, предназначенных этим самым мануфакториям.
Но тут и некая свобода окупалась по–своему. Здесь труд и экологическая обстановка полностью забирали здоровье человека, превращая его в иссохший и болезненный, но в тоже время до некоторой степени ещё живой труп. Каждый человек, попадавший в эту тюрьму, редко проживал тридцать лет. Средний срок жизни в мануфакториях был около десяти лет.
И даже несмотря на беспросветную и мрачную обстановку вкупе с огромной концентрацией ненависти к Рейху здесь продолжали проповедовать Империал Экклесиас и Культ Государства. В мануфакториях каждый человек, несмотря на своё наказание и вечное проклятье со стороны Рейха, должен был свято чтить Канцлера. Как было сказано в Фолианте Гражданина: «Даже отвергнутый сын или дочь Рейха, поправшие ласковый свет Солнца, должны свято чтить его и любить как Бога Канцлера своего. Если же они отвергают и эту любовь, то пускай и жизни лишатся». И каждый, будь то обычный заключённый или начальник мануфактория должны были свято следовать постулатам и моральным догматам Рейха. И если человек отказывался их чтить, то его подвергали «Очищению Трудом». Осуждённому вкалывали специальные наркотики и стимуляторы и заставляли работать до такой степени, пока его мышцы не отделятся от костей. Таков был суровый закон Рейха, основанный на идеальном почитании морали и почитания.
Однако, помимо огромных мануфакториев на Великой Пустоши сохранялось ещё несколько малонаселённых городов, ставших символом стойкости Рейха и знака того, что государство отсюда никуда и не думает уходить и его всевидящее око не оставит в темноте ни одну пядь земли. Но эти городки скорее смахивали на небольшие поселения, нежели города, построенные для персонала Имперор Магистратос и инфраструктуры. Но далеко не каждый жаждал попасть в это место. Для чиновника или служащего Рейха быть назначенным в этот город, значит потерять жизнь впустую и без перспектив под постоянным серым небом и бесконечными кислотными дождями.
Пока Командор пролетал над Великой Пустошью, он успел насладиться её бесконечными радиоактивными пейзажами и чёрным песком. На месте его встретила тактическая группа во главе с Карамазовым, и они начали своё продвижение к огромному заводу–тюрьме.
По пути разразился напористый кислотный дождь, превращавший почву под ногами в тугую жижу. Но всё же через двадцать минут группа дошла до места назначения.
Этот мануфакторий располагался в абсолютной пустоши. Четыре километра в длину, один километр в ширину. Этот завод был просто огромен. Гигантские чёрные трубы уходили высоко в небеса, выбрасывая в небеса тонны смольного смога. Железная, серая обшивка блестела на кислотном дожде.
К заводу вела всего одна дорога, идущая от городка. Завод располагался в котловане из насыпи из радиоактивного серого и безжизненного песка. Сетчатый забор полностью обступал завод по периметру, имея Т – образную форму. Перед гигантскими главными воротами завода был огромный двор, на котором и выгружались грузовые машины, привозя нужный провиант и инструменты, и в тоже время забиралась продукция, произведённая рабским трудом на заводе. Так же на этой площадке, в углу, практически у забора, располагалась и двухэтажная башня связи, блестевшая под дождем, как и весь завод. Периметр усеивали множественные фонари, которые полностью освещали местность.
Шёл обычный кислотный дождь. Вся площадка перед заводом блестела от дождевой влаги, а сама обшивка, которая звенела под плотными ударами дождевых капель, завода была объята блеском и бликами от фонарей.
Командор лежал, спрятавшись за насыпью. Некоторые движения давались несколько тяжело, ведь на нём было стандартное обмундирование полк–ордена: боевые сапоги до колен, усиленный боевой комбинезон, укреплённый бронежилет, бронированные наручи и перчатки, шлем – маска с противогазом и модифицированный АК – 899, боевой пистолет, удлинённый боевой нож. И вся экипировка была стандартного для полк–ордена чёрного цвета.
С ним было ещё одиннадцать человек: три тактических звена храмовников Корпуса Веры, Верховный Инквизитор, который добрался на другом самолёте, и теневик Антоний, которого Командор взял с собой.
Отделения были размещены по разным сторонам к заводу, для улучшенного наступления на двор.
– Теневик Антоний, доложите обстановку. – Потребовал Командор.
– Да, Командор. Помимо основного входа в завод есть ещё три запасных. Открыть бесшумно их я не смог, замки электронные. Я сейчас скину координаты входов вам на дисплей. Так же вокруг завода я не обнаружил охраны. – Сквозь статические и шумовые помехи, производимые дождём, послышался ответ.
– Спасибо, теневик. Можешь возвращаться к своему отделению.
Командор сверил время на дисплее, посмотрел на координаты. Вдруг заработала рация. Представитель полк–ордена активировал её, нажав на бусинку у шеи.
– Командор, докладывает Верховный Инквизитор, отделение теневика «Сумрак», моё отделение «Благочестие» готово к наступлению. Как ваше отделение?
– Инквизитор, моё отделение «Молот» готово к наступлению.
– Да, Командор. Что ж, пора совершить молитву нашему Канцлеру. – Послышался в эфире голос старшего храмовника.
Под маской лицо Командора исказилась в некотором отвращении, но он все, же спокойно спросил:
– Это нужно?
Ярый последователь Империал Экклесиас тут же импульсивно ответил:
– Это непременно необходимо!
После чего наступило мгновение молчания, но храмовник тут, же начал зачитывать молитву и все стали повторять за ним в унисон:
– Dei nos, сохрани и спаси наши души. О, Великий Канцлер, отец народов могучего Рейха и повелитель миллионов жизней, направь нашу руку в предстающем бою. Великий Канцлер, император наш, сохрани жизни наши в бою предст…
Командор неожиданно прервал молитву Инквизитора.
– Тише, что–то случается у завода.
Боец Корпуса Веры с огромной долей ярости возмутился:
– Какое богохульство, как ты смеешь.
Командор резко и грубо ответил:
– Да, посмотри ты во двор!
У завода начиналась нечестивая месса. Огромные ворота завода распахнулись и из завода стали извергаться толпы людей.
Вся процессия проходила под дождём. Во главе неё шла фигура в чёрном монашеском балахоне, размахивая перед собой неким подобием кадила. Следом шёл начальник мануфактория, держа в руках бурый штандарт, на котором было нарисовано четыре вертикальных полоски. За ними шли люди толпою, одетые в обычную оранжевую униформу рабочих–заключённых, распевая при этом странные гимны и молитвы, так же рядом с ними шли охранники, ведя с собою пятерых пленных.
Выйдя на площадку перед заводом, они вывели пленных. Несколько человек несли с собою переносные столбы, пять штук. Они их быстро возвели на площадке и приковали к ним пленных.
Командор стукнул по визорам, крепившимся на том месте, где были выемки для глаз и на маске и изображение быстро увеличилось. Он стал рассматривать процессию и её активно комментировать.
– Вижу охрану, начальник завода,… похоже, теперь все пять тысяч рабочих на стороне культа… стоп…
Командор мгновенно заметил их лица. Он увидел, что Сцилла и Марк среди закованных пленников. Их лица были бледными и изнеможенными, а тела, которые еле прикрывали рваные балахоны, были украшены множественными ссадинами. Под маской его лицо исказилось в гримасе ненависти к культистам. Злоба и ярость переполняли его, он был готов порвать их всех собственными руками.
– Отделение «Молот» в атаку! – В порыве гнева яростно воззвал Командор.
– Стоять. Всем сидеть на месте! – Строго, чуть ли не рыча, приказал Карамазов.
– Ты что! Эти еретики их казнят их сейчас! – Возмущённо кричал в рацию Командор.
– Командор, не следует идти слепо в бой. Наша защита и оружие, что дарованы Канцлером, безупречны, но не всемогущи. У них численный перевес и где гарантии, что при нашем появлении они не казнят пленников? – Спокойно сказал Инквизитор.
– Что ты предлагаешь? – Растерянно и дрожа вопросил Командор.
– Ты, я и твой теневик тихо пройдём в мануфакторий, а старший храмовник Дециан с остальными отвлечёт и оттеснит еретиков к мануфакторию.
Командору нечего было противопоставить здравому плану Карамазова, лишь безумную и сумасшедшую атаку в лоб, которая будет, скорее всего, встречена ураганным огнём. Рация снова зашипела, и оттуда донеслись команды Верховного Инквизитора:
– Командор и Теневик, скрытно продвигайтесь точке А, я отметил её у вас на дисплее. Старший храмовник Дециан, берите командование тремя звеньями храмовников и продвигайтесь к станции связи. Огонь только по моей команде.
– Так точно, господин Верховный Инквизитор. – Послушно произнёс храмовник.
Теневик и Командор стали спокойно, но, не выдавая своего присутствия стали продвигаться к тому месту, на которое им указал Карамазов.
У входа на территорию, на пропускном пункте никого не было, все были на нечестивой процессии, а поэтому три наступавших бойца с лёгкостью проникли во двор мануфактория.
Стояла непроницаемая ночь, несколько фонарей во дворе были обесточены, а стук дождя о металлическую обшивку мануфактория создавали громкий гул, из–за чего все трое смогли незамеченными для культистов, которые были слишком заняты своим ритуалом, что бы следить за тем, что происходит в тени.
Командор и теневик пришли первыми к необходимому месту. Это оказался один из запасных выходов из завода. Он был представлен массивной чугунной дверью с электронным замком. На самой двери был отчеканен герб Рейха, который был буквально исполосован и залит краской. «С какой же жестокостью, яростью и фанатизмом надо было его пытаться его выводить?» – Подумал про себя Командор.
Буквально через минуту к ним подбежал Карамазов. С его блестящей и мерцающей от бликов немногочисленных работающих фонарей, брони плавно стекала вода, от чего он становился похож на высокого мистического воина. Но это был не более чем эффект, рождённый в холодном свете фонарей и каплях кислотного дождя. В его глазах не горело огня фанатизма, как это было у других инквизиторов, он был рассудителен и хладнокровен, отчего становился ещё страшнее. В отличие от двух своих спутников он предпочёл сражаться более традиционным способом, ссылаясь на архаичность и плохую оснащённость еретиков. В правой руке он нёс длинный полуторный меч с блестящим лезвием, а правой был полуавтоматический пистолет, стилизованный под оружие семнадцатого века.
Эта архаичность была присуща только Командору. Порой даже в разговорах Великий Отец называл Командора и Карамазова братьями по духу. И действительно, они были во многом схожи. Оба так же мрачны, умны и яростно преданны своему делу. Только Великий Инквизитор всегда предпочитал оставаться спокойным и следовать рассудку, а Командор зачастую отдавался во власть эмоций, превращаясь в пламенную машину фанатизма.
– Ну, вы готовы? – Хладно спросил Карамазов.
– Мы здесь не пройдём. – Неспокойно начал Антоний. – Нам нужны электронные ключи.
– Вы готовы? – Снова уже требовательно вопросил инквизитор.
– Да. – С нетерпением ответил Командор.
Верховный Инквизитор активировал рацию и начал говорить:
– Старший храмовник, приступайте к захвату башни связи и оттесните этих еретиков обратно к мануфакторию. После того как захватите башню, передайте ближайшему расположению армии Рейха, что нам нужна поддержка.
Сквозь статику и треск помех послышалось:
– Так точно, господин.
Инквизитор выключил рацию и тут же мгновенно достал пластиковую карту, приложив её сразу к замку, и мгновенно отворил дверь.
Где–то вдали послышался отчётливый звук беспорядочной пальбы и крики агонии. Видимо отступники были не готовы к встрече с натренированными храмовниками.
Но прислушиваться к бою было некогда, каждая секунда была на счету. Командор тяжело отворил массивную и скрипучую дверь, позволив проникнуть всей команде внутрь.
То, что они увидели дальше, шокировало бывалого теневика, бравого Командора, но не инквизитора.
Пройдя по небольшому коридорчику, они вышли на пространство производственного этажа. Всюду оказались бесчисленные конвейеры, число которых не поддавалось исчислению. Во взгляд постоянно попадались рабочие места, явно брошенные в спешке. Там, где должны были висеть флаги Рейха, на тех местах свисали уродливые и грязные полотнища ткани, на которых были черным цветом, нарисованы четыре вертикальных полоски, а над ними круг.
Всюду на стенах попадались надписи, накарябанные гвоздями или нарисованные краской. Надписи больше напоминали несуразицу из опусов сумасшедшего: «Четверо с тобой, они залог нашей свободы», «Око мудрейшего учителя, что дал нам свободу, следит за тобой», «Не согреши против догм, ибо осквернишь свободу».
Всюду, куда не смотрел Командор, он видел лозунги, в которых была слово «свобода». Похоже, люди настолько помешались на этом понятии, что были отдаться ему в рабство.
Повсюду в мануфактории попадались множественные свечи, которые были расставлены в хаотичном порядке, будто попирая порядок. Пламя на удивление плавно горело.
В самом заводе стоял не запах машинного масла или работающих конвейеров, как можно было подумать. Непроницаемой стеной в помещении стоял жуткий запах низкосортных и мерзких благовоний и если бы не респираторы на инквизиторе и теневике, и шлем–маска на командоре, то все бы давно от этого приторного запаха впали в состояние наркотического транса.
Весь пол был запятнан кровью, которая, как сказал Карамазов, пролилась во время жертвоприношений. Но во имя кого или чего? Не уж то люди пытались спародировать те далёкие жестокие обычаи дикарей, которые во имя своих богов лили кровь невинных и при этом считали себя свободными?
Командор оглядывался по сторонам. Его внимание привлекали не тысячи станков, конвейеров, рабочих мест или техника. Всюду и в неимоверном количестве были символы «новой власти» – штандарты, свечи, фразы и благовония.
«Они стремились освободиться от гнёта Рейха, и в своём стремлении к свободе стали маленьким подобием подражания и фанатизма. Их свобода и стремление к новому миру, превратилось в рабство к этой свободе и выродилось в фантасмагорию фанатичного и непреклонного почитания этой идеи. Они стали миниатюрным Рейхом, худшей его копией. Но они считают это идеальным. Разве жалкая фальшивка свободы является настоящей волей?» – Подумал про себя Командор.
– Нам необходимо забраться выше. – Вымолвил теневик, прервав размышления своего командира.
– В этих мануфакториях есть лифт, ведущий на наблюдательный пост. – Не проявляя ни толики эмоций, отчеканил Карамазов.
Все замолчали и стоя переглядывались друг на друга.
– Нам нужен тот, кто будет следить за передвижениями сверху. – Указал глава Инквизиции. И, смотря на Командора понимающим взглядом, добавил. – Теневик Антоний, займите место наверху и направляйте нас во имя Канцлера.
– Так точно, во имя Его, господин Верховный Инквизитор. – Сказал теневик, смотря на рядом стоящего Командора, сгоравшего от жажды возмездия.
Весь этаж представлял собой бесконечно длинный и запутанный лабиринт из конвейеров, хаотично расставленных, и видимо в спешке брошенных станков, которых было просто невообразимое количество. Стены суперзавода были окрашены в серый металлик – цвет безысходности судеб тех, кто здесь оказался.
Сам мануфакторий возвышался на несколько этажей, но только на первом этаже было расположено основное производство, остальные этажи были вспомогательными. На них могли жить охранники, священники, представители Культа Государства или просто храниться инструмент.
Потолком была представлена только крыша самого гигантского завода, ибо центральное место остальных этажей было представлено пустотой, благодаря которой и просматривалась охранниками ситуация буквально на всех этажах.
Везде, и неважно были это стены или просто станок свисали бесконечные бумажные свитки, на которых видимо были написаны молитвы и нарисованы непонятные символы.
Но посреди всего первого этажа стояло четыре колонны, которые явно не были изначально здесь. Сделанные из железа, и мистически поблёскивая под тусклым светом ламп, они высоко возвышались над всем этажом, подобно обелискам новой веры.
Верховный Инквизитор и Командор подошли к этим «новым памятникам».
Карамазов присел и провёл рукой по полу у этих колонн.
– Крошка. Эти колонны были поставлены недавно. – Потерев пальцами, произнёс инквизитор.
– Что будем делать? – Вопросил рядом стоящий Командор.
Карамазов ничего не сказал, лишь посмотрел куда–то вдаль. Потом, потерев эфес своего меча, указал на большой лист фанеры, который валялся у станка, буквально в трёх метрах стоящего от столбов.
Командор его понял без слов. Они быстро спрятались за этим листом и стали ждать начала процессии.
Они оба, молча, стояли за листом, только изредка в полу присед временами выглядывали из–за листа, высматривая противника.
– Командор. – Спокойно начал Карамазов, развеяв напряжённую тишину. – Зачем ты решился нам помочь? Ты ведь мог этого не делать. Разве всё так важно?
На что Командор сокрушённо ответил:
– Это более чем важно. Эти люди мне некогда спасли жизнь, и теперь я перед ними в неоплатном долгу. И я всё сделаю, чтобы их отсюда вызволить.
Верховный Инквизитор бесстрастно спросил:
– Но ты, же приглядываешь за их сыном? Это разве не оплата за то, что они для тебя сделали?
– Понимаешь. – Печально начал Командор. – Они для меня сделали больше, чем просто спасли жизнь. Они за мной присматривали как почти что за родным. Не дали мне ни пасть духом, ни разумом. Я вечно буду перед ними в долгу. И моя обязанность по надсмотру за их сыном всего лишь маленькая толика того чем я могу хоть как–то загладить долг.
– Воспитали как родного. – Монотонно повторил Карамазов. – А семья у тебя у тебя есть?
Командор чуть не поник душой от этого вопроса, но всё же он собрался и спокойно ответил:
– Моя семья осталась на севере, откуда я и родом.
– А что произошло? – Пытливо вопросил инквизитор, хотя сам был свидетелем тех событий.
– Ты же сам знаешь. – Без ненужного формализма начал Командор. – Что тогда происходило. Европа была похожа на лоскутное одеяло, которое необходимо было как–то собирать. И собираться стал не только Рейх. То государство, что сейчас величает себя «оплотом прав и свобод». – С неким отвращением произнеся эту цитату, Командор продолжил. – Тоже стало возникать из разрозненных кусков. Но если первый канцлер собрал своё государство железной рукой, основываясь на древней морали, то их методы были куда омерзительней, ибо они стали вбирать себя всю тьму той ночи. Пускай они обошлись без крови и насилия, но они лишили людей своего сознания. Они начали большинство людей превращать в пустую и безмозглую массу потребителей. Людей стали просто лишать сознания. Таков был их идеал. Когда это всё началось, то я с несколькими знакомыми решили бежать оттуда. А семья ты спросишь? Они сами призывали меня бежать оттуда. Когда я их в последний раз видел, то им вменили административное правонарушение за «Оскорбление чувств сексуально отличительных в обществе людей». – С ненавистью в голосе закончил Командор.
Карамазов всё так же бесстрастно смотрел на своего спутника. И Командору показалось, что его друг только наделён одной эмоцией – праведным гневом, который тщательно сокрыт. Но вот он задал ещё один вопрос, после которого стало казаться, что человеческие чувства ему всё же присущи.
– Послушай. – Как–то по–человечески и с явными нотками дрожи в голосе начал всегда холодный инквизитор. – Я знаю, что там происходило. Мы с семьёй жили в старой русской диаспоре. Я там попал в самое пекло нового Содома. И потом я этого навидался при «Пакте Триады»… я хотел тебя спросить: ты хоть там–то имел счастье в любви?
– Что прости? – С недоумением в голосе и непроизвольной с улыбкой, которою скрывала шлем–маска, спросил Командор.
– Я читал твоё личное дело. Ты живешь как старый отшельник – немного знакомых, всего один друг и в полном одиночестве. И мне интересно – ты хоть любил. – Явно волнуясь, спросил Карамазов.
Командор был несколько удивлён человеческой дрожью в голосе Верховного Инквизитора, которого он давно знал. В этом железном мире этот человек занимал особое место, ибо своей ледяной волей он решал судьбы тысяч людей. Своей незыблемой и каменной волей он руководил десятками тысяч инквизиторов, которые ежемесячно выносили более десятка приговоров. Именно этот человек сжёг и казнил сотни тысяч еретиков и отступников мысли по всему Рейху. И сейчас этот человек спрашивает дрожащим голосом у Командора про любовь.
– Ты же всё знаешь. Я тебе как–то рассказывал. Но я скажу тогда ещё раз. Да, любовь была. – Всё же решив ответить уверенным голосом начал Командор. – Первая и последняя. Счастья она мне не принесла. Всего лишь горе и ненависть к тому, что происходит за той стеной. Но я эту горечь запомнил навсегда.
– А как её звали?
– Е…
Вдруг внезапно прервав речь Командора, зашипела рация у Карамазова, так бестактно прервав важный момент.
– Докладывайте. – Потребовал инквизитор.
Через шум статики, помех и вой стрельбы полилась речь старшего храмовника:
– Господин Верховный Инквизитор, это старший храмовник Дециан. Мы заняли башню связи и вызвали подкрепление. Моторизированная рота армии Рейха прибудет через десять минут. Наступающие еретики безуспешно пытались выбить нас с занятых позиций.
Вдруг речь оборвалась, и где–то вдали в рации сквозь звон выстрелов послышался приказ:
– Брат Франциск, уничтожь скорее это звено с тяжёлым пулемётом.
Потом доклад снова продолжился:
– Простите, господин Верховный Инквизитор. Так вот, их атаки продолжаются, но большинство еретиков, включая и их предполагаемого предводителя, скрылись в глубинах мануфактория. Их осталось не более шести десятков. Они вооружены небольшими самодельными пистолетами и холодным оружием.
– Продолжайте держать оборону. – Быстро произнёс Карамазов и выключил рацию.
Сердце Командора забилось бешеной птицей. Он передёрнул затвор на своём оружии и взял его наизготовку.
Инквизитор положил руку на автомат и припустил его.
– Это оружие не для этого пространства. Вот держи. – Произнеся, сорвал он со своего пояса небольшой широкий клинок, больше похожий на старинный гладиус.
Командор спокойно его взял и прицепил к своему поясу, но автомат убирать не стал. В отличие от своего старого знакомого, ставшему ему чуть ли не побратимом, Командор в оружии предпочитал более современное оснащение.
Карамазов обхватил рукоять своего клинка и со звонким лязгом вынул его из ножен и вознёс перед собой. Клинок мистически переливался белым светом, который исходил от тусклых ламп. На клинке был выгравирован некоторый текст, который Командор не мог различить.
– В вашу сторону направляются отступники. – В активированную рацию тихо, практически шёпотом, произнёс Антоний.
Оба воина стояли замерев. Инквизитор сжимал меч и пистолет, а Командор держал орудие так, как будто сейчас его пустит в дело.
Буквально через две минуты послышался говор еретиков, которые обсуждали, как будут приносить в жертву пленников. Их разум был наполнен дурманом благовоний, а голос как–то искажён:
– Аааа, вы чувствуете, какой благодатью здесь пахнет. – Уже опьянённым наркотическими ароматами голосом твердил еретик.
– Пока нашего пастора нет, я думаю пора начинать. Прикуйте их к столбам, а этого так принесём в жертву нашим великим богам, он будет стоять на коленях… подожди, здесь кто–то есть. – Нервно сказал отступник и вынул небольшой ржавый нож.
– Пора. – Прошептал Командор.
– Рано.
– Давайте вон хоть эту в жертву принесём? – Лихорадочно и безумно вопросил один из отступников.
Командор не выдержал. Он вышел из укрытия, и даже цепкая рука инквизитора не смогла его остановить.
Отступники опешили от внезапно появившегося бойца. Они были буквально в шоке, не ожидав здесь кого ни будь увидеть. Их глаза расширились от удивления, но ненадолго. Удивление мгновенно сменилось яростью.
– Казнить пленных! – Взревел один из мятежников.
Пистолетные залпы оборвали жизнь четырёх человек. Грязные, замученные и вымотавшиеся они попадали на холодный бетонный пол.
Командор увидел только, как Сцилла смогла спрятаться за каким–то из чугунных станков от которого со звоном отрикошетили пара пуль. И тут он понял свою ошибку. От досады обиды и ненависти в нём вспыхнула чёрная ярость.
Командор резко взвёл дуло своего оружия, но тут какой–то отступник за два метра ростом одним ударом молота выбил автомат из рук и резко оглушил рукоятью Командора. От удара он попятился назад.
Командор увидел, как в бой вступил Карамазов. Его бой был подобен изящному и лихорадочному танцу. Он пару раз выстрелил и пустился в этот холодный пляс. Лезвие его клинка безумно сверкало белым светом и буквально пело кровью. С необычайной грацией и точностью он разил отступников. Каждый удар не рождал ничего более «очищения» осквернённой ересью души. Инквизитор вертелся, крутился в этом ледяном танце, временами пуская в ход пистолет. И уже буквально через несколько мгновений он окружил себя умершими отступниками, не ожидавшими такой скорой расправы. Но на них внимания он не обращал, ибо впереди было ещё более пяти десятка еретиков, одурманенных своими благовониями и идеями.
Командор быстрым движением руки достал свой клинок. Он мгновенно присел на одно колена и с силой описал широкую дугу перед собой. Впереди стоящий громила выронил свой молот и схватился за живот. Жестокость взяла верх над разумом Командора. Он стал бить наотмашь. Его бой больше напоминал не грациозный танец Карамазова, а жестокую ритуальную пляску. Он рубил с неистовой силой. Под его ударами хрустели кости и рвались мышцы. После каждого взмаха еретики дико вопили и неистово выли, обливая пол алой жидкостью. Он буквально вырезал наступавших отступников. И вскоре через пару минут всё пространство вокруг Командора буквально обагрилось.
Спустя некоторое время весь пол был усеян убитыми отступниками. Разум Командора ничего кроме мести не знал. Но вот разум Карамазова был необычайно чист. Он постоянно думал про себя: «Как люди так бездумно могут идти на это смерть? Неужели их идея свободы им это позволяет. Не уж то ради этой идеи готовы бездумно жертвовать собой? Они так ненавидят Рейх, что готовы даже ценой смерти хоть как–то навредить ему или они так преданы своей идеи, что готовы умереть за неё? И тогда какая тут свобода?». Инквизитор не находил ответов. И тем более смотря на Командора, разум которого полностью поглощён чёрной ненавистью, его сознание тоже тянуло в пучину беспросветной злобы. И тут так же бесстрастно лишая жизни одного из отступников он выдернул клинок и посмотрел на надпись, что была на лезвии. На енохианском было выгравировано – «Вера и воля. Не забывай, кому служишь». Но он мгновенно оторвался от лезвия, ибо обстановка требовала максимального сосредоточения.
Карамазов огляделся по сторонам. Оставшиеся еретики не наступали. Они образовали защитный круг вокруг высокой фигуры в чёрном балахоне. В руках этот «монах» держал странный изогнутый посох с четырёхразветвлённым навершием. Он внимательно всмотрелся в этого предводителя. Этот архиеретик будто взывал к себе, дразнил.
Командор, расправившись ещё с одним отступником, разрубив ему ключицу, поднял свой затуманенный взгляд вверх. Впереди он увидел, как оставшиеся в живых отступники окружили своего вожака, который был в ответе за всё, что произошло. Его благородство и терпимость, скромность и милосердие были давно отброшены, уступив место звериной и дикой ярости. Он, опустил клинок и мрачно стал продвигаться к предводителю отступников. Оставалось буквально два метра до ересиарха, который к тому времени остался в одиночестве, ибо его последователи в страхе оставили его, как, отступник быстрым взмахом руки достал странное оружие. Оно было страшным гротеском традиционного оружия, лишь отдалённо напоминая его. Эта конструкция с большой трудностью могло напомнить некоторое подобие обреза. И еретик поднял его и вытянул в сторону Командора.
Оглушительный залп раздался на весь мануфакторий. Уродливое и извращённое оружие в вихре дыма и вспышки просто разлетелось на части, чуть не оторвав руку ересиарху.
Броня Командора с глухим звуком треснула. Он почувствовал, как части брони были расколоты и давят ему на торс. Он почувствовал, как та раскалённая картечь, что сумела пробить его броню, обожгла ему кожу и внутренности. Но он не почувствовал, как кровь обильно потекла по его груди и животу. Чёрная ярость притупила всякую боль. В нём вспыхнула неистовая жажда мести. Из его горла вырвался дикий и яростный вопль, который громким эхом отозвался, чуть ли не во всём мануфактории.
Рассвирепевший Командор поднял обогревший клинок вниз и неумолимо пошёл к архиеретику. Тот от страха попятился назад, его движения сковал неистовый ужас.
Командор вплотную подошёл к отступнику и в его глазах, скрытых за капюшоном он увидел страх и ужас.
Одним мощным вертикальным от плеча ударом под хруст костей он оборвал жалкую жизнь еретика.
От вида рассечённого тела отступника у Командора по телу пробежала волна облегчения. Он почувствовал на теле горячую кровь. Его ноги и тело внезапно ослабли. Он медленно, и придерживаясь за крышку рядом стоящего верстака, сполз к полу. Тело начало холодеть, а глаза невольно закрываться.
Командор увидел, как к нему подбежали Карамазов и Антоний, став его оживлять. Инквизитор ему поставил несколько специальных уколов. Он смог запомнить, как к нему подбежала исхудавшая до состояния скелета Сцилла. И её ободрения подействовали лучше уколов Карамазова. Он почувствовал, как его подняли и понесли прочь от завода. В его сознание врезалось площадка перед мануфакторием, буквально укрытая красным ковром из трупов. Его больше убивала не картечь отступника, а мысль о том, что он не смог спасти Марка. И именно его ошибка стала причиной столь бесславной смерти человека, который его некогда спас.
Карамазов нёс под руку Командора, когда Антоний на руках выносил Сциллу. Она постоянно называло имя Командор, которое вязло в ушах, не достигая сознания, стоявший на грани.
Последнее, прежде чем впасть во тьму, запомнил Командор, это как его погружают в бронетранспортёр армии Рейха. И когда его голова коснулась сиденья, то всё напряжение ослабло, и мужчина провалился во мрак.
Глава 8. Фанатики идеи.
На следующий день. Милан.
Зиждилась заря нового дня. Солнце вновь начинало свой путь, освещая потонувшие в ночном сумраке кварталы города. Золотые лучи солнца проникали всюду, рассеивая мрак и тьму, зависшую над городом.
Габриель пробудился от вновь зазвучавших граммофонов, прославлявших культ Канцлера. Снова зазвучали слащавые слова, бесконечная медовая похвальба, от которых Габриеля уже тошнило. Они для него звучали как гром во время похмелья, разрыва своей болью душу и разум парня.
Габриель проснулся с книгой на груди. Он попытался вспомнить, во сколько он заснул, но не смог. Книга унесла его в мир справедливости и честности, где правители уважают свой народ. Там, где некогда к народу прислушивались, а не расстреливали его из автоматов. Где народ реальная власть, а не обслуживающий персонал и мешанина, переполненная фанатизмом или тайной ненавистью к своему государству и правителю. Книга просто открыла для юноши новую вселенную, и кажется, он этим миром, его идеями, начинает жить и дышать. Но это было как лёгкое дуновение ветра перед бурей, им ещё не овладели эти мысли, но они уже его изрядно одолевали, ибо он всё больше начинал ненавидеть Рейх, хотя не представлял уже жизни без его механизмов. Это был всего лишь хруст старых устоев, которые ещё не были устоявшимися в душе парня.
Габриель кинул взгляд на часы. Было больше восьми. Он медленно встал, предварительно сделав потягивания, подошёл к окну. На улице было тихо и спокойно. Был дан выходной, а значит, на улице было поутру не так уж и много людей. На улочках шастали только слуги Рейха: легионы комиссаров, жаждущие принести воздаяние нарушителям закона, и несметные орды служащие бесчисленных министерств, контролирующие все аспекты жизни большого города.
Габриель помнил о своём обещании подойти к старому книжному магазину к десяти часам.
Юноша, посмотрев в окно, и пролистав несколько страниц книги, отнёс её на стол и спрятал в него. Он не хотел, чтобы при осмотре его квартиры вместе с символами Рейха нашли и эту книгу. Потом юноша направился на кухню, поесть, что ни будь перед выходом, ведь вчера, перед тем как прийти домой, он всё же купил себе сыра, хлеба, и лапши на которых стоял герб Рейха, ибо еда тоже могла отмечаться символами Культа Государства.
Он быстро запарил лапшу и лихо накромсал сыра с хлебом. Его трапеза не была долгой, он всё это быстро проглотил и отправился в свою комнату.
Там он улёгся на диван, взглянув на часы, он понял, что у него есть ещё немного времени. Зевнув и почесавшись, он потянулся до пульта, что б включить телевизор.
По телевизору редко шло что–либо интересное, в основном это были то ли скучные новости, празднично рассказывающие об успехах государства или благоговейно повествующее о событиях связанных с политикой или Канцлером. В основном, на телевидении велись программы, прославлявшие всё величие и славу Рейха, но слащавость этих слов, и порой всё их лицемерие, их фантосмогоричное преувеличение приводило Габриеля в ступор. Он всегда удивлялся тому, как люди могли всему этому потоку политических нечистот, как некогда гордый народ мог почитать и верить в тот режим, который установился и неустанно терроризирует людей. Но он всегда находил верным один ответ – страх. Банальный, человеческий страх, который существовал в человеке, с тех самых пор как его создал Бог. Страх всегда был колоссальным мотиватором, великим движущим, что толкает прогресс и само развитие человека. Страх перед болезнью родил лекарства, страх перед стихией породил гигантские города и крепкие дома, страх перед голодом привёл к развитию в самых различных сферах, ну а страх перед режимом породил верность Канцлеру и стабильность самого режима. Именно этот страх скреплял новую империю.
Габриель нажал пару кнопок, и экран телевизора быстро замерцал картинками новостей. Но эти новости отличались от других, они были скорее воротами характеризующие новую эпоху, чёрную и жестокую эпоху, жесточе прежней.
В телевизоре появилась приятная женщина средних лет, а за её спиной висела карта Рейха. Он кинула быстрый взгляд в бумаги, лежащие у неё в руках, и с фальшивой улыбкой на лице начала свой репортаж. Из телевизора полился приятный голос.
– Здравствуйте, жители великого и славного Рейха. Пусть тепло Канцлера греет вас этим днём и защитит ночью. Пусть его милосердие и щедрость одарит каждого гражданина. – С помпезностью она выговаривала эти слова и ещё минуту восхваляла правителя, отчего юноша сильно негодовал. – Теперь же переходим к новостям. Главной новостью этого дня является новый закон о власти или как его назвали на заседании «Закон об отцовском попечительстве». Теперь ещё больше полномочий переходит в руки нашего славного Канцлера. Отныне его тепло будет ещё сильнее, и мудрое око будет ещё пристальней за нами приглядывать. В данный закон вошли множество мудрых положений, вот некоторые из них:
Роспуск Верховного Капитула.
Учреждение Сенатариума, взамен Высшего Капитула.
Учреждение пятой Личной гвардии Канцлера
Ограничение права на собрания, в целях предотвращения распространения вредоносных политических еретических религиозных идей.
Установление новых миллионов камер, которые будут следить за порядком
Усиление идеологического контроля…»
Габриель не смог этого долго слушать, он попросту гневно нажал на кнопку и выключил телевизор, после злобно отшвырнув пульт в сторону. В нём постепенно закипало негодование, смешанное с яростью и ненавистью к режиму. Но эта оказалась недолгой. Габриель вспомнил о своём обещании. Он немного полежал на диване, позволив провалиться себе в мир мрачных мыслей, связанных с Элен. Он представил себе её приятное лицо, с глубокими карими глазами, его несколько круглые черты. Позволил себе помечтать немного о том, как бы они шли по аллеи, как бы разговаривали. Это были самые банальные мысли влюблённого парня, но в этот момент они были подобны успокоительному, заживляющему и врачевающему душу, пострадавшей давно, от рук режима. Габриель постоянно помнил о девушке, но он задумывался, помнит ли она о нём? Но и здесь юноша находил свой отчаянный ответ: она даже просто не смотрела на него, не говоря уже о размышлениях, и только изредка между ними выдавался какой либо разговор. И всё это, эта безнадёжность и отчаяние, бросали бедного юношу в печаль и чёрную меланхолию.
Вдруг истошный звонок оборвал его мысли. Он приподнял голову и увидел брезжащий телефон, валявшийся на полу. Габриель мгновенно потянулся до него, сразу же проведя пальцем по экрану, и приложил к уху.
– Здравствуй Габриель. – Послышался добродушный мужской голос.
– Привет, Верн, что ты хотел?
– Ох, ты не хочешь с нами пройтись. – Так же непринуждённо и весело продолжал старый друг Габриеля, будто разговор совсем не прослушивался министерством Мониторинга Средств Социальных Коммуникаций.
– Ну, я не знаю, а кто будет? – Вопросил Габриель.
– Я, Артий и Элен.
Габриель недолго сомневался, хотя он помнил, что давал обещание,… но Элен.
– Да, я с вами. – Уверенно, но с лёгкой дрожью в голосе ответил парень.
– Вот это хорошо. Подходи сейчас к «Благость Министерств», мы будем тебя ждать там.
– Хорошо.
И после непродолжительного разговора Габриель после этого отключил связь. Он знал, что долгие разговоры по телефону не желательны, так как Рейх поддерживал идеалы труда, душевности и консерватизма, а значит, все граждане должны были телефонное общение заменять реальным, и долгие разговоры по телефону обозначены были бы министерством, как «Предание и развращение в лености». А лень, как известно, наказывалась в Рейхе.
«Благость Министерств» находился рядом с книжной лавкой и это был старый паб, владельцы которого назвали его в угоду Культу Государства, чтобы не терять рейтинг. Габриель знал это, и поэтому решил, что будет правильней, сначала пойти в паб, а потом уже встретиться в книжном магазине.
Юноша стал одеваться. Он быстро натянул бесцветные потёртые джинсы, грубые чёрные кроссовки дорейховской эпохи, белую кофту с капюшоном и серую тканевую куртку. Всё неброско и серо, как завещал великий канцлер. Он взял сумку через плечо и пошёл прочь из квартиры.
Выйдя на улицу, он почувствовал лёгкое дуновение ветра. На небе были серые густые облака. Всё шло к дождю. Он оглянулся по сторонам. Где–то ходили люди, где–то размахивая руками «гуляли» уличные комиссары в поисках нарушителей, но в это утро они были довольно спокойны. Юноша увидел на улице служащих министерства по Послепраздничным Делам, опрашивающих людей, насколько им понравился праздник и занимались уборкой города после фестиваля. Он оглянулся и наметил путь, где меньше всего роятся слуги государства, после этого он быстрым шагом направился к пабу.
По пути он встретил десятки плакатов, оставшихся со вчерашнего фестиваля. Всюду свисали свитки с молитвами Канцлеру, которые развешивал Культ Государства. В воздухе до сих пор витал слабый запах благовоний, разжигаемых под пение псалмов Богу и Канцлеру Империал Экклесиас.
Всюду в городе он встречал воплощение, того, что в высших эшелонах Рейха называли «принципами идеального государства»: фанатичную преданность государству, тотальная мораль и безграничная, смешанная с детской слепотой, любовь к правителю, а так же почитание их наравне с Богом. Даже Верховный Отец должен был мириться с мыслью, что божественная власть не только в его руках, ибо первый посланник Бога на земле, как говорилось в Новейшем Завете, составленным Культом Государства, был Канцлер, а высший иерарх церкви всего лишь помогает и духовно наставляет правителя в его делах. Глава всей Империал Экклесиас был наставником наместника Бога на земле.
Габриель помимо этого увидел службы, шедшие в миниатюрных часовенках. Но эти часовни принадлежали не церкви. Они были во владении Культа Государства, что стал, по сути, второй церковью. И в этих часовенках, они без конца с утра до ночи изо дня в день пели псалмы и молитвы, восхваляющие Рейх.
Идя по улицам города, парень увидел бесчисленное количество служителей Имперор Магистратос: от представителей бессчётных министерств, что до мелочей контролировали и документировали работу других людей, до обычных серых мелких чиновников, либо выполняющих работу своих начальников, либо просто спешащих на свою работу, нервно оглядываясь по сторонам.
Габриель заметил, как представитель министерства по Послепраздничным Делам бойко руководит командой уборщиков, что тщательно и старательно подметали улицу, сметая бумажки и конфити, разбросанные во время празднества.
В тоже время парень увидел как целая команда из обычных и серых, практически безликих служащих правительства скорописью записывают за своим начальником поручения на день. Габриель услышал, что начальник одним из поручений указал им, что бы они подходили к людям и спрашивали, понравился ли им праздник. Если они отвечали, что не понравился или не очень или люди затруднялись с ответом, то такого человека следует записать в список «На понижение рейтинга».
Юноша не особо обращал внимание на всю эту министерскую фантасмагорию государственного абсурда. Хоть Габриель на своём пути и встретил ещё более двух десятков подобных «идеалов» Рейха, он не обращал на них внимания. Юноша просто хотел поскорее встретиться со своими друзьями. И когда на горизонте показались двери заведения, то по телу парня пробежала волна душевного тепла. У входа, его встретили люди, с которыми он успел сдружиться за столь маленький период времени. Они тепло поздоровалась, среди них так и мелькали улыбки, смущавшие рядом проходящих комиссаров.
Это был обычный старый паб, выполненный в английском стиле эпохи предшествующей Великому Раздору. Несмотря на всю жестокость царившего вокруг безумия, это место оставалось островком свободы и спокойствия, ибо даже атрибутики с символикой Культа Государства здесь практически не было. Само идейное название было весьма значимым аргументом в разговоре с ордами проверяющих структур.
Атмосфера просто одаривала своей теплотой и душевностью: всюду сидели люди, за кружкой пенного, душевно общаясь, позабыв про тягости жизни. Роскошно выполненные деревянные столы и кирпичные стены создавали особую атмосферу погружённости в старые времена. В воздухе витал приятный запах жареного мяса и хорошего настоящего пива, количество которого строго контролировалось министерством Пищевого Обеспечения, министерством Напитков и ещё рядом структур, следящими за тем, чтобы люди не предавались излишнему чревоугодию и пьянству. Если человек съест выше нормы и выпьет много алкоголя, то ему сразу понижали «рейтинг» и штрафовали на большую сумму. Всё должно было соответствовать идеалам пуританской морали: сдержанности и благочестию.
Но, несмотря на тысячи догматов министерств, Культа Государства и Империал Экклесиас, здесь было место искреннему и непритворному веселью. Здесь люди находили искренне утешение, то ли от хорошей еды, то ли от выпивки, а может и сама атмосфера ушедшей, когда то мелькнувшей яркой вспышкой в истории свободы.
Габриель сидел за большим массивным дубовым столом и слегка потягивал кофе, напротив него сидел Верн и пил светлое пиво, а рядом сидели Артий и Элен. Они вели тёплую дружескую беседу, местами шутя и смеясь. Поистине это место становилось островком света и веселья посреди океана тотальной диктатуры и депрессуры.
– Артий, а как твоя гитара, ты будешь, что–нибудь играть на наше выступление? – Игриво и насыщенно спросила Элен.
– Ох, я даже не знаю. – Растерянно ответил Артий.
– Габриель, а ты что ни будь, делаешь? – Спросил Артий.
– Я? Да, нет, буду просто за вами наблюдать. – Без напряга ответил парень.
Верн отпил из бокала, слегка и удовлетворенно выдохнул и непринужденным тоном с улыбкой на тонких губах принялся говорить:
– Ребят, да вы что, как, будто кто–то особо заморачивается. И давайте просто сменим тему.
– Кстати, кто знает, во сколько, завтра, на учёбу? – Бархатным голосом спросила Элен.
– Всё как обычно. – Ответил Габриель.
– В восемь, что ли?
– Да.
– Вот, блин, я думал, завтра посплю. Жалко, что праздник не продлили. – Возмутился Артий.
– Да, ладно вам мой друзья, хорошо, что вообще дали этот день на отдых, а то, сидели бы сейчас в душном кабинете и выполняли бы какое–нибудь безумное задание дедушки Гюнтера. – Поучительно проговорил Верн.
Всех ненадолго накрыла волна слабого смеха, ибо они помнили, какие порой задания давал им их самый любимый преподаватель. Габриель мельком заглянул в глаза Элен. Но ответа не заметил. Омрачённый юноша увидел, как она смотрит на Верна. И его разум наполнили серые тусклые мысли. Парень увидел в её глазах блеск, слабую искру, грозившую перерасти в огромный пожар.
«В этом железном мире остались ещё чувства?» – Удивлённо самого себя спросил Габриель.
Но его мысли довольно быстро развеялись, подобно утреннему туману. Послышался скрип входной двери, разорвавший тёплую обстановку веселья. В заведение вошли служители Культа Государства.
Их можно было заметить издалека, ибо для них была предусмотрена особая одежда. Они были облачены в свободные бежевые балахоны, подпоясанные толстой чёрной верёвкой, к которой крепился «Молитвенник Рейху».
Вошедших было не так много – служителей Культа Государства было всего три человека. Но к их правой нагрудной стороне цеплялась небольшая эмблема – на фоне пламени книга. Это символика самого фанатичного из течений внутри Культа.
В руках одного из вошедших служителей гордо возвышался штандарт с гербом, второй же зачитывал восемьдесят второй псалом «Слава несущим свет», а третий держал в руках небольшой свёрток.
Их лица скрывали большие капюшоны, что опускались практически до носа, ибо они обязаны были покрывать лица, дабы с большей праведностью нести свет Рейха в души людей.
Они остановились практически посредине паба. И один из служителей Культа ловким движением развернул свёрток бумаги и громогласно, но все, же монотонно и нудно стал зачитывать её:
– Милостью Рейха и Канцлера, по приказам министерства Идеологической Чистоты, министерства Надзора за Частными Заведениями, министерства Управления Заведениями Общественного Питания, министерства Контроля Мест Собрания Людей, Великого Патриаршия Культа Государства, Трибунала Рейха и священной Империал Экклесиас сейчас буден проведён осмотр и вольный опрос людей в целях поиска предметов и вещей, принадлежащих к классу еретических и являющихся предательской символикой.
Внезапно Элен, со страхом в глазах, схватилась за алую звезду, что была приколота к её кофте. Ведь давно алая звезда была символикой коммунистов, когда они начали строить своё постгосударство на востоке Европы. Именно первым символом, который избрали «Сыновья и Дочери коммун по Заветам Маркса» и была простая алая звезда.
И Рейх всегда относил «красную чуму» к числу политических и идеологических ересей.
Культист так же монотонно продолжал:
– Сей грамотой закреплено, что в руки проверяющих вложены функции вынесения приговора и исполнения кары для отступников.
Окончив объявление, и свернув грамоту, три человека в балахонах разбрелись по пабу и стали опрашивать и досматривать людей.
– Элен. – Беспокойно начал Габриель. – Спрячь звезду.
Девушка начала судорожно дёргать за кофту, но иголка никак не вынималась.
– Да ладно вам, как давно этот знак был у коммунистов? Они давно сменили его на другой. – Всё так же непринужденно говорил Верн.
– Когда это волновало Культ? – Взволнованно, сквозь дрожь, твердила Элен.
Один из последователей Культа обратил своё внимание на девушку и размашистым шагом направился к ней.
– Нам конец. – Чуть ли не со слезами заговорила Элен.
Культист выглядел подобно монахам из древних, давно минувших времён, что усердно, практически беспрестанно молились Богу. Но хоть образ этих людей и соответствовал монахам, но их суть была грубо искажена, если не извращена. Они молились не Богу, а государству и Канцлеру, возводя его в ранг равного Господу. Этот лже–монах был готов карать тех, кто хоть на йоту отличается по своим идеям от него. Он был преисполнен фанатичной злобой к тем, кого в Рейхе называют отступниками и еретиками. В нём вечные монашеские добродетели: любовь, упорство, скромность были подменены на безоговорочную и слепую преданность своему государству: готовность идти на упорный труд, вплоть до смерти от переутомления и отказ от всего, лишь бы оно ушло в казну Рейха.
Служитель Культа подошёл к ребятам. Он довольно широким жестом скинул с себя бежевый капюшон. Под ним крылось обритое зрелое добродушное лицо. На его щеке была татуировка герба Рейха, а на друзей смотрели душевные карие глаза.
– Сыны и дочерь Рейха, я должен сейчас вас обыскать. Да благословит вас Канцлер. – С благоговением и в полголоса, но все же утвердительным тоном сказал подошедший «монах».
Парни быстро ему подчинилась, старясь для Элен хоть время дать, что бы она сняла эту звезду, но девушка была под таким страхом, что с трудом соображала и еле шевелила пальцами.
Культист быстро обыскал всех парней, не найдя у них ничего запрещённого или подозрительного он обратил свой взор к Элен.
– Дитя, твой черёд. – Сказал культист девушки, приближаясь к ней вплотную.
Элен подошла к «монаху» и убрала трясущуюся руку от кофты и под светом ламп в пабе алая звезда засверкала кроваво–красным светом, ещё сильнее притягивая к себе внимание.
Взгляд последователя Культа мрачной тенью сразу пал на эту звезду. Он буквально впился в этот символ своим, постепенно наливающимся злобой взглядом.
У Габриеля бешено забилось сердце. Ладони покрылись влагой, а по телу пробежала ледяная дрожь. Он жутко беспокоился за Элен, но ещё сильнее его убивало чувство беспомощности. Парень так и хотел растолкать всех культистов, схватить свою возлюбленную за руку и выбежать из этого заведения и нестись, куда глаза глядят. Но Рейх… Эта империя тотальной слежки и вездесущий пропаганды, где народ прижат таким прессом, что лишний вздох мог быть принят за грех и преступление, присутствует везде. Нет такого места, где можно было укрыться от неустанно смотрящего ока Рейха. И если человек совершил проступок, то Империал Экклесиас, Трибунал Рейха, Армия и ещё легион карательных структур принесут своевременное воздаяние любому отступнику. Парень понимал, что если сейчас он совершит этот проступок, то несметные легионеры имперского правосудия воздадут ему за это. В двадцатикратном размере.
– Эта алая звезда, это символ еретиков красной чумы и коммунистических отступников. Как можно его носить на территории нашей великой страны? – Фанатично начал «монах». – Как сказано в Фолианте Гражданина: «никто не посмеет на себя надеть символики враждебной державы, ибо это есть грех и преступление против Рейха и священной власти Канцлера». Там же сказано: «Тот, кто примерил на себя враждебную символику, то тот уже является врагом своего отечества». – Яро заявил последователь Культа.
– Что случилось, брат Бонифаций? – Спросил подошедший «монах».
Внутри девушки всё провалилось, она думала, что для неё всё кончено. Из её глаз по щеке пробежала горячая слеза.
– Запретная символика, брат Маний.
– Откуда у тебя эта звезда, дочь моя? – Спокойно спросил подошедший Маний.
Элен собралась и утвердительно ответила:
– Мне её мама подарила, когда я была ребёнком.
– Что ж, это не отменяет твоего наказания. – Последовал фанатичный ответ. – Здесь приемлемо только очищение болью. – Озвучив наказание, гордо выпрямился «монах»
Слёзы потекли градом из глаз девушки, он накрыла ладонями лицо. Элен знала, что сейчас её жизнь окончена. Если она выживет после наказания, то её отчислят из «схолы» и понизят «рейтинг» до трёх. А это значит, что её максимум, куда она сможет пойти работать – это уборщица в министерстве, и то, к ней вероятней всего будет приставлен надсмотрщик.
– Что здесь происходит? – Спросил внезапно подошедший человек.
Потёртая кожаная куртка, чёрные джинсы и старые туфли, вкупе с матёрым видом. Габриель в нём сразу узнал своего недавнего спасителя – Цируса.
– Мирянин, это не твоё дело. Оставь нас. Мы вершим благодатное правосудие Рейха здесь во имя Его. – Недовольно ответил один из культистов.
Мужчина вынул удостоверение и показал его «монахам» со словами:
– Я не мирянин, я сотрудник Трибунала и требую объяснить, что происходит здесь. – С грубостью в голосе требовал Цирус.
«Монахи» как то нехотя и недовольно, но всё же ответили ему:
– У нас мирянка, что носит знаки отступников коммунистической ереси и оскверняет свою душу и отечество своё этой символикой. – С вдохновлённостью в голосе подняв голову, ответил последователь Культа Государства.
– Хм, но здесь всего лишь красная звёздочка. Если мне не изменяет память, то коммуняки сейчас на своих штандартах рисует другую «свастику».
– Но…
– Да и к тому же, как я услышал, эту звезду её подарила родная мать. Это всего лишь подарок, который она чтит. А разве Рейхом, запрещено, что бы дети любили и уважали своих родителей?
Обескураженные «монахи» таким напором со стороны практически рядового комиссара просто стояли в изумлении и не знали, что можно было ответить.
– Режим облапошил сам себя. – Тихо и еле слышимо прошептал Артий.
Слёзы с глаз девушки исчезли, на губах появилась легчайшая улыбка, а в душе разлилась теплота и спокойствие, появилась надежда, ведь она увидела, как эти обескураженные культисты просто не могли ответить.
– Но ведь Фолиант…
– Что Фолиант? Призывает судить за то, чего уже нет? – С упрёком вопросил Цирус. – Нет. Он нас призывает к справедливости.
Взгляд страстных приспешников Культа стал наполняться злобой и нетерпимостью.
– Ребята. – Обратился Цирус к Друзьям. – Вы можете покинуть это заведение. Я вам разрешаю это от имени Трибунала Рейха.
– Мы рапорт подадим. – Гневно заявил один из культистов.
Габриель со своими знакомыми спешно собрали вещи и чуть ли не бегом вышли из паба, стараясь как можно быстрее уйти из этого места, оставив позади этих фанатичных «монахов», так сильно алчущих наказать еретиков мысли.
Юноша оглянулся и увидел, что у входа в паб последователи культа и Цирус о чём–то активно разговаривают, но парня это уже не интересовало. Он отверзнул взгляд и продолжил путь с ребятами, имитируя, будто ничего и не было.
– Всё прошло. Слава Богу. Чуть не попались. – Твердил Артий.
– Я предлагаю просто забыть об этом, хорошо? – Попросила Элен, чувствуя неимоверный стыд за свои слёзы, хотя и знала, что в такой ситуации мало кто смог бы сдержаться.
Друзья ещё пару минут прошлись в полной тишине, переглядываясь друг с другом и просто не зная, что говорить. Но тут внезапно густую тишину разевал вопрос:
– А, что теперь, куда? – Взволнованно и с лёгкой дрожью спросил Артий.
После этих слов Габриель глянул на часы. Он не хотел расставаться со своими друзьями, особенно с Элен, но он, же обещал прийти:
– Ох, ребят, простите, мне пора. – С неподдельной грустью и смотря на девушку, твердил парень.
Верн поднял голову, заглянув прямо в глаза Габриелю, но уже без присущей ему улыбки и посредственности спросил:
– Тебе же в книжный магазин?
– Да. – С удивлением в голосе ответил парень, не ожидав такого вопроса.
– Тогда пошли. – Несвойственно по холодному сказал Верн.
Габриель был несколько ошеломлён, он не знал, что ни Верн, ни Артий что–то знают о книжном магазине. Но его довольно обрадовала новость того, что Элен тоже знает об этой книжной лавке, ведь она теперь тоже сможет с ним пойти. Это была мысль не более чем влюблённого простачка, и парень отлично понимал это, но что её у него оставалось, кроме этих наивных мыслей?
Они, молча, пошли к книжному магазину. Всю дорогу друзья просто шли, молча, никто не проронил ни слова. По пути они шли и не замечали идущих им навстречу людей, даже самых ярых слуг режима.
Дойдя до магазина, они встретили Давиана. Выражение его лица означало недовольство опозданием. Он стоял, сложив руки на груди и нахмурив лицо.
– Что–то долго вы шли, я ж стал беспокоиться. – Как всегда с требовательностью и высокомерием высказался Давиан.
– Да, небольшие проблемы. – Сказал Верн.
– Ну, ладно, пойдёмте. – Снисходительно потребовал юноша.
После чего он подошёл к двери магазина и ритмично простучал. Дверь открыл тот самый старик, который был владельцем магазина.
– О, пришли, ну проходите, остальные вас ждут. – Сказал с неким добродушием старик.
После этих слов друзья прошли в магазин. В нём было всё так же когда они пришли и в прошлый раз, но вот та дверь, которая была рядом со столом лавочника, была открыта, маня тем, куда она может привести. Габриель несколько насторожился неизведанному. Он сильно испугался, ведь то, что они делали, было явно против правил и законов Рейха, и страх перед воздаянием разрывал душу. Но он увидел как его друзья уверенно и спокойно пошли к двери. В нём проснулась толика сомнений, в том, что он сейчас делает. Однако уверенный шаг Элен к этой двери поселил в его сердце больше уверенности, и он довольно расслабленным и уверенным шагом спустился за ней.
Это было обычное подвальное помещение, ничем не примечательное. Всюду пахло сыростью, разбросанные коробки из–под книг создавали атмосферу торгового беспорядка. Несколько старых круглых столов и подгнивших табуреток и стульев говорили о том, что мебель была не куплена в магазинах, а скорее всего притащена из кладовок. Мусор на полу то тут и там, слабое старое ламповое освещение, давившее на глаза, несколько лавок, так же пару полок, кирпичные стены, покрытые грибком и плесенью, и небольшая трибуна, сколоченная из гнилых досок, создавали ощущение некого бодрящего сопротивления жестокому режиму.
В этом подвале он узнал много знаком людей. У каждого из них горел в глазах неистовый огонь. Эти люди здесь собрались в надежде укрыться от всевидящего, неустанного и палящего взора Рейха. Каждый присутствующий был просто одержим идей противодействия и бунтарства, желая скинуть с себя ярмо рабства. Пламя неподчинения Рейху здесь сжигало каждого, делая их фанатиками собственных идей.
Габриель, будучи немного в смущениях от общества в который он попал, аккуратно осмотрелся. В нём играло некоторое стеснение, оттого, что он в этом месте был в первый раз. Он увидел Давиана, и решил у него разъяснить несколько вещей:
– Давиан, а что вы тут делаете?
У Давиана в глазах промелькнул нездоровый свет и вспыхнул огонь, схожий с фанатизмом. Он взглянул на Габриеля и пламенно начал говорить:
– Понимаешь, здесь собираются люди недовольные существующим режимом, недовольные самой настоящей тиранией. У многих кто здесь находится, родители были схвачены именно за то, что те боролись за свободу своего города. Здесь мы можем поделиться хотя бы своими переживаниями и идеями.… Подожди–ка…
Все вели разговор, разбившись на несколько небольших групп, но вот громогласно заговорил Давиан:
– Товарищи, попрошу немного тишины. Я хочу вам сказать: у нас появился новый человек, это Габриель, и теперь он состоит в нашей этакой коммуне.
Все обратили свой взор на Габриеля. Кто–то улыбнулся и помахал в приветствие, а кому–то было просто всё равно.
Через пару минут простых разговоров не о чём все начали рассаживаться по лавкам и столам.
– Ну, кто думает начать? – С привычной улыбкой и лёгкой толикой непосредственности в голосе спросил Верн.
– Я бы хотел начать. – С пламенем во взгляде и рвением в голосе ответил Давиан.
После этих слов парень вышел к импровизированной трибуне. Он немного помялся, показательно кашлянул, и только потом начал говорить, разжигая пламень в сердцах людей:
– Товарищи, мы сегодня собрались не просто так, мы пришли разделить горе нашего товарища – Алехандро… мне его соседи рассказали, что его арестовали. – По залу пробежала волна негодования и скорби, но Давиан продолжил дальше. – По вине этого режима, этой диктатуры, этого тиранстого нового фашизма мы потеряли нашего товарища. И так на каждом шагу. Нет истинной справедливости, нет опоры на народ, есть только власть элиты и бесконечный вихрь давлений на нашу свободу. И сколько нам это терпеть?!
В подвале поднялась волна поддержки и чёрного ликования. Все были в полнейшей солидарности к его пламенным речам.
Давиан переждал пока уйдут ликования, и лишь переждав, он продолжил. Все его речи были пропитаны идеей равенства, справедливости, отсутствия свободы. Его пламенные слова полыхали изречениями и афоризмами Маркса, Энгельса и прочих коммунистов.
После того как он закончил свою речь, все радостно заликовали, будучи душевно окутанными пламенем солидарности. За ним было много выступающих, но никто не смог так, же страстно говорить самые обычные вещи, но и его речей было достаточно, души собравшихся людей буквально горели огнём равности, справедливости, честности, а главное ненависти к государству и государственным служащим.
Но Габриель смотрел не на него. Его взор был устремлён на лицо, фигуру Элен. Его сердце радостно билось при её виде, и когда каждый раз он обращал на неё свой взгляд. И в душе Габриеля пламень чувств перерастал в горячий пожар, грозящий сжечь саму душу. Он стал одержим тем чувством, которое лелеял, постепенно проваливаясь в его пучины.
Глава 9. Зажженный в безумии.
Через час. Рим.
Было около одиннадцати часов дня. На улице стояла тёплая и хорошая погода, только белоснежные облака рассекали голубую лазурь. Солнце медленно восходило в зенит, заботливо прогревая землю и воздух. Голубое небо светло простиралось над Римом, даря людям свою не забываемую красоту и прекрасное великолепие.
В одной из частей старых частей города, которые чудом не были тронуты ни временем, ни перестройкой, на семи холмах стоял старый католический храм, сделанный в готическом стиле в ту эпоху, когда ещё начинал править первый канцлер. Его острые шпили уходили высоко в небо, витражи были самым настоящим произведением искусства, отливаясь на солнечном свете сотнями ярких цветов, а золотые купола блестели и слепили своим сиянием тех, кто поднимал на них свой взгляд.
Внутри храм источал величие былых времён и показывал всё своё великолепие: золотые оклады икон, мраморно–гранитовые полы и украшенные драгоценными каменьями стены. Всё это разило и пленяло своей красотой, показывая прихожанам истинную силу церкви Рейха и доказывая, что это один из самых могущественных Департаментов Власти, определяющий жизнь сотен миллион человек во всём государстве. Великолепие каждой церкви и часовни только доказывало правоту Империал Экклесиас и призывало к преклонению перед Богом, Канцлером и Рейхом, вечно доказывая, что «Смирение и покорность Господу своему, его посланнику на земле и государству есть высший идеал и благо».
Храм был похож на тысячи своих собратьев по всему Рейху, но была в нём одна особенность, известная лишь узкому кругу лиц, этакая своя потаённая изюминка – дополнительная комната, спрятанная за самым тёмным и неприметным углом в строении.
Комната была самой обычной: мраморный пол, в котором можно было увидеть собственное отражение, одно витражное окно, хрустальная люстра, диван, книжный шкаф, забитый разными книгами, в углу стол и два стула, а в центре простенький алтарь. Помещение, как и весь храм, было наполнено запахом приятных и настоящих благовоний, а не тех дурманов, что разжигают на праздники.
У окна стоял высокий человек в кожаном пальто и светлыми волосами, ниспадающих до плеч. Его вид весьма удручал: повисшие синеватые веки, уставшие глаза, в которых сиял больной блеск, покрывшиеся сетью лопнувших капилляров, дрожащие руки и некоторая потерянность. В это время на стуле сидел лысый человек в приличном классическом костюме. Лицо его было изрядно помято и покрыто шрамами, отражая те битвы, что он сумел пройти. Вид у этого человека вызывал уважение, ибо от него так и исходила надёжность. Это был Верховный Мортиарий – глава личной Гранд–Гвардии Канцлера.
Канцлер был вечно благодарен этому человеку и считал его практически как за друга, несмотря на кажущийся формализм и холод в их общении. Правитель всегда помнил, как помог ему этот человек. После выхода из психиатрии Канцлер постоянно искал поддержку. Он не мог в одиночку справиться с Верховными Лордами, ибо их власть и контроль над ним была практически безгранична. И практический отчаявшийся Канцлер обратился к тем, кто всегда шёл на острие революций и переворотов – элитным войскам. Канцлер пошёл на отчаянный шаг – он всё рассказал им, полностью раскрылся тем, кому доверился. И они ответили ему. Никто не посчитал диктатуру Лордов справедливой и отвечающей благу народа, таким, каким его видели солдаты. Два полка дворцовых войск – элитных спецназовцев негласно встали на сторону Канцлера, а во главе их стоял ветеран многих войн и тайных спецопераций, разумный политик и неумолимый боец – Теренций. И именно эти умелые бойцы стали исполнителями в операции по устранению олигархов.
Внезапно, нависшую тишину прервал вопрос Верховного Мортиария:
– Господин Канцлер, что скажите по нашей последней операции? – Вопросил Теренций, ожидая для себя похвалы.
– Теренций, ты ж знаешь, что смерть этих червей хоть и была мне приятна, но не сделала меня счастливым. Кстати, что с двадцатым?
– Мы продолжаем его поиски, но пока безрезультатно.
– Так ищите! – Яростно, брызжа слюной, крикнул Канцлер, не сдерживая своего безумия.
Теренций не опустил голову, он твёрдо и достойно вымолвил:
– Так точно.
Канцлер слабо выдохнул, потом он подошёл к столу и взял из вазы, стоящей на нём, яблоко зелёного цвета.
– Скажи мне Теренций, что ты думаешь насчёт моего плана? Поделись своими мудрыми мыслями, ведь не даром ты носишь звание Верховного Мортиария?
Теренций немного призадумался, но уже через пару мгновений дал точный и внятный ответ:
– Я считаю, что ваш план недостаточно проработан и в нём есть тактические ошибки.
Канцлер был немного ошеломлён подобным ответом, а поэтому спросил:
– О–о–о, и какие же просчёты в моём плане?
Мортиарий с осторожностью продолжил:
– Ваш план слишком эмоционален. Во–первых, не рекомендую уничтожать полк–орден сейчас, пока идёт война на Иберии, он там сослужит отличную службу. Во–вторых, атаковать его подразделения, не ликвидировав его командование, это всё значит, что выбросить тысячи солдат на верную смерть.
Канцлер посмотрел на Теренция, его взгляд полнился лёгким постоянным безумием, наподобие того, как у маньяка.
– Так, у тебя есть план лучше? – Вызывающе спросил правитель.
Теренций залез во внутренний карман своего пиджака и достал оттуда лист, сложенный вчетверо и подал его Канцлеру. Правитель судорожно дёрнул за листок, вырвав его из рук Верховного Мортиария, неспокойно дрожащими руками развернул его и начал водить глазами по бумаге, читая:
«Предлагается сначала уничтожить верховное командование полк–ордена, но после того как будут уничтожены сепаратисты. Так же, предлагается нанести внезапный удар по всем аванпостам и сразу, что б дезориентировать и полностью уничтожить все подразделения не дав им соединиться и скоординироваться в едином месте, чтобы нанести контрудар. Так же в малолюдных местах рекомендуется нанести удар ракетным вооружением, что б минимизировать потери со стороны армии Рейха».
После чего Канцлер спрятал эту бумажонку в пальто и снова пошёл к окну. В его руках было яблоко, которое он начал судорожно поглощать, с его губ, сначала по подбородку, а потом и по шее потекла густая слюна.
Теренций холодным взглядом окинул комнату, отвернув взгляд от своего правителя, ибо такой вид Канцлера просто был тошнотворен ему. В его глазах читалось смущение и того, что он видит, и он с толикой удивления, желая сменить тему, всё же спросил:
– Господин Канцлер, а почему мы собрались именно в этой комнате? Почему не в вашем великолепном дворце?
Канцлер пленным взором оглядел всю комнату. Вдруг из его глаз на долю секунды выветрилось всё безумие, и его взгляд приобрёл здоровый вид, он утёр слюну. Правитель Рейха утёр капающую с подбородка слюну, на его безжизненных тонких губах расцвела улыбка и послышался спокойный рассказ:
– Ностальгия, знаешь ли… ох, это было больше года назад, но хотя кажется, прошла целая вечность. Тогда был прекрасный солнечный день. Солнце было в зените, и оно приятно грело, а не палило. – Уточнив, заявил Канцлер. – О–о–ох, Калья не любила роскошных церемоний, и поэтому мы провели свадьбу в этой маленькой комнатушке. Ты бы видел, какое у неё было красивое платье, и как она светилась от счастья. Её глаза были преисполнены радости, она была подобна ангелу, спустившемуся с небес. Пока священник читал молитву, она смотрела мне в глаза. Её глаза источали неистовый свет.…Но теперь я не вижу этого света, я не вижу её прекрасного лица, я не слышу её голоса, подобному свирели, я не могу обнять её и почувствовать бархатной кожи, и всему виноваты эти твари из полк–ордена! – Внезапно, сменив свою улыбку и милость на неистовый гнев, стал кричать правитель. – Именно они рассказали всё про неё тем червивым свиньям! Они выдали про неё всё! Именно они повинны в её гибели! Я уничтожу их!
После этих слов Канцлер, брызжа слюной во все стороны, швырнул погрызенное яблоко в стену, оно разлетелось на куски. Он резко развернулся к Теренцию. Верховный Мортиарий увидел всю бездну безумия и отчаяния, которое можно было увидеть в одном человеке. Он уже пожалел что спросил. Верховный Мортираий и ещё несколько лиц в Рейхе знали, что их Канцлер болен психическим расстройством. Что любой неосторожный вопрос способен его вывести из себя и бросить в пучины паранойи, застлав разум правителю багровым туманом. И Теренций решил попытаться сменить тему.
– Простите, Господин Канцлер. Я не хотел.
Канцлер стоял ещё примерно полминуты, будто находясь в ступоре, и только потом, подняв свой опустошённый взгляд, продолжил:
– Ничего…. Бывает… – Тяжело выдыхая, вымолвил Канцлер.
– Кстати, как вам, теперь, новые бразды правления? – Пытаясь сгладить обстановку о приятном, как ему казалось, спросил Верховный Мортиарий.
После этого вопроса на лице Канцлера взошла улыбка, схожая с т тем как улыбается безумец, опьянённый безграничным влиянием. И он стал говорить, довольным и глубоким голосом.
– Ты не представляешь как это прекрасно, как прекрасно ощущать все потоки власти, ощущать её теплое прикосновение, воспринимать её всей своей сущностью. Как прекрасно воспринимать, то, что от тебя и твоих решений зависят судьбы миллионов людей, то, что по одному повелению и взмаху руки их можно отправить чуть ли не на костёр. Что каждый готов преклонить пред тобой колени, что каждый готов плакаться мне в одежду, что б его не казнили. Но так же приятно ощущать ответственность за каждого подданного. Ты заботишься о них, подобно тому, как отец заботиться о своих детях. Мне становится приятно от одной мысли, что я хоть чем–то могу помочь бедствующим и накормить голодающих… Это всё так прекрасно.
Теренция переполняла масса чувств. Он одновременно иступлено, с восхищением, испуганно и с нотками некого отвращения смотрел на рассказчика, но покорно дослушав, спросил:
– А как же Сенатариум? Каковы его полномочия, если всю полноту власти вы берёте в свои руки?
В глазах Канцлера всё ещё горел тот неистовый и безумный огнь, но он всё же пошёл на убыль, открывая здорового человека.
– Сенатариум? Вся власть и так в моих руках. Мне всего лишь были пятнадцать человек, которые помогали бы мне увидеть всю картину в целом, этакие советники и дополнительные глаза, которые смогут рассказать, что происходит в «буле». Ну и к тому же когда мне надоедает заниматься государственными делами, я всю работу теперь буду скидывать на них. Они всего лишь будут приносить мне решения свои, на одобрение, а инструкции «как нужно» я им потом напишу.
Теренций смотрел на Канцлера, он видел, что безумие начинало отпускать его. И он решил, что б ещё понизить градус безумия, спросить об одной, интересовавшей его, странности в политике:
– Господин Канцлер, не примите за дерзость, но я хотел бы спросить об одной деликатной вещи?
Канцлер направил на него свой, ещё не остывший от безумия, взгляд:
– Конечно, спрашивай.
Теренций сглотнул, а потом продолжил:
– Господин Канцлер, я всегда хотел спросить: почему мы на некоторых участках стены, которая ограждает нас от вражеских держав, имеем дыры и пропускные пункты, через которые нам приходиться поддерживать некоторое сотрудничество с названными врагами? Почему мы не воюем с ними, хотя постоянно в новостях, газетах объявляем их главными врагами? Почему так?
Канцлер немного поводил головой, как бы осматриваясь или всматриваясь в пустоту и выискивая что–то, одному ему известное. Он несколько мгновений молчал, но всё же потом решил удостоить ответом своего собеседника:
– Понимаешь, мой дорогой Теренций, хоть у нас и идеи на устройство мира и разные, но мир… мир, то один. Им нужна наша защита от африканских варваров, наше попечительское плечо и опора, что сохранит на их землях спокойствие и благоденствие, а нам нужны ресурсы. Нам нужен залог того, что они не предадут нас в своём стремлении распространить свои больные воззрения…. Да, хоть идеи наши и высокие, но цели куда прозаичнее, а средства… ну скажем, они довольно жестоки… вообще, всем этим должен заниматься полк–орден, по заветам первого канцлера, но эта задача скоро перейдёт к вам…
После этих слов в душе канцлера снова грозил вспыхнуть огонёк безумия, он продолжил свой рассказ, медленно перебирая не связанный по смыслу порядок слов:
– Первый Канцлер… полк–орден…. Наследие… Теренций! – Вдруг вскрикнул Канцлер, так громко, что, наверное, даже в храме раздалось эхо.
– Да, мой господин? – С дрожью и опаской в голосе спросил Верховный Мортиарий.
– Ты хочешь знать, как я встретил первого канцлера?
Теренций смотрел на своего правителя, он видел в его глазах огонь, но это было не пламя безумия, а огонь подобный подростковому, когда ребёнок неистово спешит рассказать чего он достиг, спешит похвастаться или поведать новую интересную историю.
– Да, мой господин.
Канцлер подошёл к окну и стал всматриваться в витраж, после чего резко развернулся, облокотившись на подоконник начал рассказ:
– Когда мы встретились…. Это было давно, я был в делегации первого Лорд–Магистрариуса на посту обычного рассказчика докладов. И в этот день он меня решил взять зачитывать доклад, связанный с увеличением сепаратистских настроений в регионах. И тогда я увидел его. Высокий, с гордым лицом, с пламенными речами. Его пальто всегда касалось пола, он так же всегда носил перчатки. Он был подобен гордой птице, что взирает на всех острым взглядом. Когда Лорд–Магистрариус вызвал меня зачитывать доклад, не знаю почему, но меня пробрал душевный холод, а под взором его у меня даже задрожали колени. Но я быстро взял себя в руки, унял дрожь, взял верх над собой. Мне пришлось взобраться на трибуну и зачитывать свой доклад. Канцлер, своим пронзительным, чуть ли не бездушным и ледяным взглядом, взглядом, смотрел на меня, такое ощущение, что постепенно изучая меня. Но заседание закончилось. Тогда было принято решение усилить территориальный контроль и кару за сепаратизм, вплоть до смертной казни всей семьи бунтовщика, но не об этом. После заседания он подошёл ко мне. Его взгляд был холоден как старая русская зима и пронзителен как стрела, выпущенная из лука гунна. Его лицо выражало остроту и жестокость. Его волосы, уже в то время, были с просединами. Он подошёл ко мне, его острые губы зашевелились: «Юноша, ты произвёл на меня некоторое впечатление. Из молодых служителей нашего великого Рейха ты единственный сумел себя взять в руки в моём присутствии, хотя многие из высших чинов до сих пор не могут на меня даже взгляда поднять… В тебе что–то есть… Ты не хочешь ли стать моим помощником?». Он довольно остро поставил вопрос, но я, ни секунды не мешкался, я сразу ответил согласием. Да, вот так вот я встал на путь наследника великой империи.
Теренций сидел, внимательно слушая, и в это время в его голове созрел один вопрос, и он, не опасаясь, задать его:
– Господин Канцлер, а почему вы хотите уничтожить наследие первого канцлера? По крайней мере, так поговаривают в народе. – В лоб, не юля, задал свой вопрос Верховный Мортиарий.
Канцлер кинул на него ошеломлённый взгляд, наполненный глубочайшим непониманием и полыхающий огнём негодованием. Взгляд был такой выразительный, что у бывалого солдата и ветерана не одной войны пробежал жуткий холодок по спине.
– Я не стремлюсь разрушать наследие первого канцлера! – Воскликнул правитель, но увидев взгляд собеседника он сменил тон на более спокойный и мягкий. – Не то что бы я хотел уничтожить его наследие и память в него. Понимаешь, я тоже хочу стать любимым собственным народом. Мне хочется быть для них духовно–политическим отцом, которому можно довериться. Пока в их душах зиждется память и светлая вера в старого правителя, я для них не могу стать настоящем отцом государства. Поэтому я порой, немного принижаю значимость фигуры моего любимого всеми предшественника. Я хочу, что б для народа я стал единственным отцом. Ты меня понимаешь?
– Да, мой Канцлер. Но у меня ещё один вопрос.
Канцлер неодобрительно посмотрел на Верховного Мортиария и слегка, будто слегка, улыбнулся:
– Ты решил меня сегодня завалить вопросами?
Теренций был рад, что безумие хоть на немного отпустило Канцлера, но он символически повинно пропустил голову к полу, как бы в покорность.
– Ну, ладно, прошу, задай мне свой вопрос. – Ласково–змеинно попросил Канцлер.
– Господин Канцлер, а когда будут уничтожены сепаратисты и полк–орден, когда вся полнота власти перейдёт к вам, когда всё будет в ваших руках и под вашим контролем, когда к вашим ногам падут все диссиденты, отступники и еретики будут повержены, когда в Рейх установится мир, то, что тогда?
На лице Канцлера внезапно вновь расцвела безумная улыбка, а глаза загорелись тем ярким и безумным пламенем, готовым прожечь всё его естество.
– Тогда? Хороший вопрос.… Тогда я продолжу править, я продолжу властвовать. Ибо только власть никогда не заканчивается, её может быть больше, или меньше, но если она есть, она не закончится. Да, её могут отобрать или даровать, но если она есть, то она будет. А, что касается врагов, предателей и еретиков: они найдутся всегда, а если их нет, то их можно найти. – Канцлер ответил с заметным сладострастием, он будто смаковал, каждое слово он говорил с несоизмеримым удовольствием, отчего складывалось ощущение, что он говорил, предвкушая каждое слово.
Теренций испуганно смотрел, взглядом полным страха и некоторого отвращения на Канцлера. Он боялся его неожиданных и абсолютно непредсказуемых перепадов настроения. Но он и почувствовал гордость. Верховный Мортиарий был военным и свято чтил порядок. А с этим Канцлером, несмотря даже на неспокойное состояние души его, в Рейхе порядок всегда будет.
И за всё время, то, что он расспрашивал и слушал Канцлера, в его голову прокралась мысль: а не зря ли тот, кто планировал, великие перемены и обещался дать свободу всем, воспитывал ярость, безумие и злобу в том бедняге, который вышел из психиатрии. Но он сразу отринул эту мысль, ведь цель того стоила.
– Господин Канцлер, разрешите идти.
Канцлер кинул свой безумный взгляд на Теренция, но все, же смягчил его.
– Конечно, можешь идти. – Опустошённым голосом ответил душой вымотавшийся правитель.
Верховный Мортиарий поспешно встал со стула и пошёл в сторону двери. Он её легко приоткрыл её и юркнул за дверь, стараясь быть как можно незаметнее. Когда Теренций вышел из комнаты, его накрыла волна облегчения и некоторой освобождённости, ибо он покинул комнату с безумцем, который был способен практически на любое сумасшествие. Он легким шагом направился к выходу, оставляя позади великолепный, но такой обыденный храм. Его ждала ещё «великая цель».
В храме было довольно спокойно: священник с благоговением читал молитву, одна из послушниц протирала оклады икон, другая собирала погасшие свечи, а немногочисленные прихожане про себя читали псалмы. Солнечные лучи спокойно проникали через окна, падая на золотые оклады, даря золотистое мистическое освещение. В той комнате тоже был свет. Туда тоже проникали массы солнечного света, но все, же там было темно. Ненадолго. Тот, кто носил звание Канцлера достал из пальто старый кулон и открыл его. Его глаза по–человечески заслезились, а в самих глазах были и радость ушедших дней и глубочайшая горесть потерь. Эта фотография в кулоне была единственной, что могло спасти Рейх, когда Канцлер очередной раз проваливался в бездну собственного безумия. Из глаз градом потекли горячие слёзы. И эти слёзы отмывали человека от безумия, даря миру здорового правителя. Здорового, но очень бедного и несчастного человека.
Глава 10. Сердце Ереси.
Через час. Где–то в Великой Пустоши.
Было около полудня. Небольшой городок нового типа прибывал в полном спокойствии, не зная бедствий столичной суеты. Налитые свинцом небеса, закрывали солнце, даря здешним людям мир бесконечной серости и уныния. Грозил пойти ещё один кислотный дождь. Впрочем, этот край практически никогда не радовал хорошей погодой.
В больничном боксе, в палате стояла полная и нерушимая тишина, только слышен был звук работающей медицинской аппаратуры. Вся палата была белоснежной и стерильной. Единственное окно, в небольшой палате, было слегка приоткрыто, чтобы в помещение поступал тяжёлый, густой, но освежающий воздух.
На единственной кровати лежала женщина. Её вид весьма удручал, и даже мог привести в ужас: ссадины и синяки по всему телу, бледная как мертвечина кожа, сальные и грязные волосы, иссохшее тело, синюшные впавшие глаза в глазницы, посохшие и потрескавшиеся губы, изнеможенное лицо и всё это на фоне страшного диагноза.
Девушка совсем не спала или была в коме. Она, закрыв глаза, пыталась вспомнить, как сюда попала, но ничего не выходило. Последнее, что она сумела чётко запечатлеть в памяти, это как несколько воинов вели неутомимый бой против орд сектантов, как высокий мужчина в странной броне вёл под руку старого знакомого, как они все садились с бронетранспортёр, а после всего этого её сознание просто решило взять покой.
Тут дверь в палату открывается и туда легко и, боясь нарушить покой входят несколько человек: две медсестры, доктор и с полностью перебинтованным торсом Командор. Женщина мгновенно открыла свои зелёно–серые глаза, тут же бросив взгляд на Командора, пропуская всех остальных. И на её песочных губах начала рассветать слабая, натужная сквозь боль, но все, же улыбка. Медсёстры быстро готовились исполнять свои обязанности. Командор потянулся к уху доктора и шепнул ему пару слов. Доктор посмотрел на Командора с неодобрением, но все, же отдал указания медсёстрам:
– Медсёстры, на выход, потом всё сделаете!
Две медсестры с удивлением взглянули на доктора, но ослушаться не посмели и через мгновение быстро вынырнули из палаты, а за ними вышел и доктор, кинув неодобрительный взгляд напоследок.
Командор медленно подошёл к постели и аккуратно присел и взял её за руку. Они могли бы долго смотреть друг на друга, но женщина первой начала разговор, прорезав эту тёплую тишину:
– Эстебано. – Это имя прозвучало в ушах Командора буквально звону. Этим именем его уже довольно давно не называли. Оно звучало странно, непривычно, будто пришло прямиком из старой жизни. – Как я долго тебя не видела. Сколько же времени прошло… – Сказала женщина хриплым, тихим и сиплым голосом, но с неподдельной радостью.
– Спокойней, поменьше говори, тебе нужно меньше напрягаться. – С заботливостью промолвил Командор. – А времени действительно прошло много.
Взгляд женщины внезапно сделался печальным, а на глазах навернулись слёзы.
– У меня всего один вопрос к тебе: как Габриель? – Дрожащим голосом вымолвила девушка.
– Всё хорошо. Он здоров и учится, а об его безопасности мы заботимся.
После этих слов улыбка женщины стала шире. Её иссохшие губы полопались в нескольких местах, и на устах показалось пара капель алой крови. Но Командор заботливо утёр кровь и женщина все, же задала свой вопрос:
– А кто об его безопасности заботится?
– Мой друг, ты должна его помнить. – Немного улыбаясь ответил Эстебано.
– Проходяга Цирус?
– Он самый.
Женщина попыталась даже засмеяться, но горло её не было способно к этому. Похоже, она недавно надорвала свои связки. Смотря на её раны и ссадины, Эстебано старался не думать, что с ней могли сделать.
– Ох, Эстебано, а ты ранен. – Тяжело оторвав свою костлявую руку от кровати и указав на торс, вымолвила Сцилла.
Командор бросил взгляд на свою перебинтованную грудь.
– Да, не беспокойся, царапины. – Слегка натужно ответил Эстебано.
– Как кстати твоя служба в полк–ордене? – Тяжело поинтересовалась Сцилла.
– Всё хорошо, меня значительно повысили с того момента как мы. – Внезапно оборвал Командор, нехотя вспоминать тот день.
– Не беспокойся, сил на переживания и злобу у меня нет. – И после не долгой паузы продолжила: – Вы хоть Марка по–человечески похороните?
Эстебано опешил от такой просьбы, и тут он задумался, какие муки пришлось пережить Сцилле, что б потерять всякое чувство в той слабой радости, которая её приковывала к постели, ибо Командор видел, что женщина пытается усидеть из последних сил.
– Да, Сцилла, похороним. – И тут же с горечью добавил. – По–человечески.
– Спасибо, Эстебано. – Проронив пару слёз надрываясь вымолвила девушка.
– Это вам спасибо, за всё, что вы тогда сделали.
Сцилла тогда хотела, что сказать, но вдруг в палату зашёл врач. Он сказал Командору, что больной нужен покой, и попросил его выйти. Парню было не охота, оставлять Сциллу, но грозный вид врача, заставил его подчиниться. Эстебано мягко попрощался со Сциллой, поцеловав её в лоб. Он отправился с доктором из кабинета. Сцилла вслед ему кинула последний тяжёлый взгляд, мысленно прощаясь с ней. С мануфактория живым ещё никто не уходил…
Они оба вышли из палаты и остановились у двери. Доктор глядел на Командора, в его руках сжимался листок с анализами, а на лице читалась некоторая печаль.
– Командор, у меня для вас плохая новость.
– Что случилось? – С волнением спросил Командор. Доктор после некоторой паузы, решил продолжить, выдавив сочувствие в голосе:
– Понимаете, помимо множественных ушибов, переломов, побоев, в общем говоря, пищевого отравления, истощения у неё, на фоне всего этого, ещё и лейкемия, а так же воспаление лёгких и эпилепсия. Ещё и подозрения на инсульт. – Туго произнёс Доктор. Ему не каждый день приходится говорить, что человек на грани смерти.
Командор сразу поник, на его лице расцвела невообразимая печаль. А в глазах появилась глубокая пустота, угрожающая поглотить всю душу. Но все, же он задал вопрос, который был стар как мир, но всегда звучал как нельзя по ужасающему:
– Сколько осталось?
– Не знаю, может и сегодня, а теперь всё же простите, но мне пора. – Как–то нехотя и елозя, быстро ответил доктор, который уже развернулся и собирался ещё быстрее улизнуть.
Командор резко и с силой схватил доктора за руку. В его глазах читалось глубокое отчаяние. И судорожно спросил:
– Можно что ни будь сделать?
Доктор выдохнул и ответил:
– Мы не в центре, это Пустошь, простите, здесь мы ничего не сможем сделать.
После чего врач отдёрнул руку и пошёл вдаль. Командор остался в одиночестве, глубоко погрузившись в печаль и сонм раздумий. Он не знал, что сейчас ему делать. Но он так стоял недолго.
– Командор, есть разговор.
Эстебано быстрым шагом направился к источнику звука. Перед выходом из местного госпиталя стоял высокий человек. Глаза его были голубого цвета, лицо имело острые очертания, а волосы были коротко подстрижены. Одет он был в боевую броню: практически облегающую одежду, укреплённую листами титановольфрамового сплава.
– Да, Верховный Инквизитор, вы что–то хотели?
Неизвестно почему, Карамазов был довольно мрачен.
– Пойдём, нам нужно поговорить. – Грузно вымолвил инквизитор.
– Подожди, оденусь во что–нибудь.
После этих слов два человека поспешили выйти из госпиталя. Выйдя из огромного здания, которое представляло собой белое здание правильной геометрической формы, они поспешили в здание через дорогу.
Командор спешил за инквизитором, но всё же немного отставал, ранение давало о себе знать. Идя, он старался оглядываться по сторонам, стараясь запечатлеть в памяти этот город. Городок, в котором они были, размерами своими был довольно мал, но довольно хорошо организован. В этом городке было всё, вплоть до церкви Империал Экклесиас и часовни Культа Государства. Даже в этом богом забытом месте продолжал гореть огонёк идеалов Рейха, охраняемый полицией и Трибуналом. Даже в этой глуши люди должны были свято чтить постулаты своего государства, либо их постигнет ужасающая кара.
Твердь под ногами была представлена каменной плиткой, а все здания представлялись безвкусными и серыми или жутко прямыми и правильными.
Пока Командор шёл он успел заметить яро проповедующего сторонника Культа, рассказывающего о благе Рейха. Повсюду висели плакаты с лицами и под ними уже наизусть заученные лозунги. Даже в этой радиоактивной пустыне пахло дешёвыми благовониями. Несмотря на все невзгоды десятки служащих министерств выполняли свою работу на всех уровнях в городке, не теряя контроля над людьми и обстановкой не на секунду.
Но Эстебано решил не замечать сегодня слуг Рейха, он погрузился в собственные размышления. Но вот они дошли до огромного здания, бывшее значительно больше остальных, которое всё же имело некоторые отличия: чёрный фасад, окна, оформленные в готическом стиле и основное здание посередине, выступающее назад.
Инквизитор поднялся по ступеням и открыл массивную железную дверь, и встал, придерживая её, будто приглашая Командора. Эстебано прошёл в здание, и Карамазов последовал прямо за ним.
– Это резиденция областного губернатора, так, что со своими словами тебе нужно быть осторожней. – Приостановившись ещё на входе, бросил инквизитор в сторону Командора.
– Постараюсь, инквизитор.
И они оба понеслись по этажам и коридорам, в бесконечном лабиринте. Командор ничего не сумел разглядеть, так как они спешили на встречу с губернатором, и каждый этаж или коридор пролетали подобно вихрю, но все, же Эстебаноу удалось уяснить одно: здание было, что снаружи серым, так и внутри. Убранство было серым и невзрачным: бетонные стены, у кабинетов по несколько стульев, а из плакатов, только образцы заполнения документов или хваления режиму или Канцлеру. Где–то попадались служителя Культа государства, ведущие просветительские беседы с теми, кто пришёл в этот оплот Имперор Магистратос.
Они довольно быстро преодолели все этажи и коридоры и буквально через пять минут стояли в кабинете губернатора.
Правитель этой области пригласил их в свой кабинет и все заняли места в его кабинете, не проронив ни слова. Губернатор формулировал мысли, инквизитор про себя шептал молитву, а Командор осматривал кабинет. Кабинет Губернатора был довольно разнообразен, по сравнению с тем, что увидел ранее Эстебано: полки с книгами, красный махровый ковёр под ногами, стол с резьбой из дуба, а на нём компьютер и стопки бумаг. В углу столик с несколькими стульями, тканевый диван, стены, выкрашенные в изумрудный цвет, у двери стоял большой декоративный цветок, а у единственного окна стоял Губернатор, сложив руки за спиной и всматриваясь, куда–то вдаль. Командор рассматривал его: чёрный порченый кафтан, схожий с камзолом, кожаные сапоги до колен, тёмно–зелёные штаны и зализанный назад светлые волосы. И тут неожиданно заговорил губернатор.
– Командор, у нас к вам есть одно дело, очень важное дело, которое пойдёт на пользу всему Рейху. – Обратился правитель области к гостю.
– Я уже послужил Рейху. – Держась за торс, грубо ответил парень.
Губернатор резко развернулся и заглянул своими серыми глазами в глаза Командору, а потом продолжил:
– Прошу не перебивать. По законам Рейха я мог ваш ответ за неуважение к региональному служащему Рейха. – Надменно и угрожающе упрекнул областной губернатор Командора, отчего вызвал на себя гневный взгляд Карамазова. – Дело касается той секты, которую вы уничтожили в пределе одного завода. Нам нужна ваша помощь в ещё одном деле, связанным с ней. – После недолгой паузы он добавил. – Верховный Инквизитор, вы можете разъяснить ту ситуацию по мятежникам.
– Да, господин Региональный Губернатор. Те отступника именуют себя «Ревнители Изначальной Истины». И тогда на Мануфактории мы встретили их самый большой нецентральный состав. В остальных местах они исчислялись не больше сотни. Те еретики исповедает многобожие, да, у неё насчитывается несколько, так называемых богов. У них очень интересное и нечестивое представление о политическом устройстве, которого они и придерживаются: все территории делятся на свободные коммуны. Во главе каждой стоит Лидер Веры, вроде того, что был убит Командором у Мануфактория, а во главе всех коммун стоит Великий Апостол, и якобы во всех коммунах должно быть: равенство, солидарность, взаимопомощь и прочее, в том же стиле этой ереси. А порядок в коммунах будет поддерживаться верой и отрядами экзекуторов. Конечно, всю идеологию я вам не расскажу, ибо эта нечестивая мысль не заслуживает того, что б её даже произносили. Но, суть здесь в другом. После нескольких чисток, за ночь, было ликвидировано около трёх тысяч пятисот сто одного человека, во всех местах, где мы побывали, не считая нашего ночного налёта на Мануфакторий, и как сообщает моя сеть, эта ересь распространилась и за пределы Великой Пустоши. Но, самое главное: я поднял многие документы за десять лет, и обнаружил множественные пропажи людей и их недостачи различного рода. По общим моим подсчётам «недостаёт» тридцать одна тысяча пятьдесят восемь человек. – Внезапно оборвался Карамазов, внимательно посмотрев на правителя области, а потом выпалив. – Губернатор, как вы это объясните?
Правитель области некоторое время молчал, но потом как повинный школьник, стал отвечать:
– Господин Верховный Инквизитор, здесь не слишком благополучный регион, у нас перебои с коммуникациями и сообщениями, но всё же, здесь проживает больше миллиона человек и нам приходиться им обеспечивать, на разные «помехи», мы не предпочитаем обращать внимания. – Оправдываясь, стал отвечать губернатор.
– Помехи! Да, вы знаете, сколько сейчас еретиков на свободе! А!? Это некомпетентность, губернатор… ладно, мы с вами позже поговорим, а теперь к делу. – С театральной наигранностью заявил Карамазов. – Я узнал, что их центр находится в разрушенном городе, к ста двадцати четырёх километрах к юго–востоку отсюда.
– А откуда вы всё это узнали? – Спросил Губернатор.
– Мы допросили одного еретика, пообещав, что если, он что–то скажет, то мы его отпустим.
– Он казнён? – Спросил вновь губернатор.
– А как может быть иначе. – С удивлением ответил инквизитор.
– Вернёмся к делу, но сначала я задам вопрос. Командору, нам нужны все воины в предстоящем сражении. Нам нужен каждый солдат. Ты готов обрушиться на врагов?
Командор, молча, стоял. В нём не было сомнений, и он даже не думал отказываться. Он крутил в голове мысли о том, что делали эти гнусные отступники со Сциллой и Марком, его сердце пылало огнём и жаждой мщения.
– Я готов. – Практически прорычав, дал свой ответ Эстебано.
Губернатор немного нахмурился, показал пальцем в место перебинтовки, которая просвечивалась под футболкой и с толикой удивления и надменности в голосе спросил:
– А вот это вот не помешает.
– Нет. – Быстро и жёстко ответил Командор.
– Вот и хорошо, а теперь давайте обсудим план наступления. – Бровадно начал губернатор. – Мы решили привлечь силы по максимуму, в том числе и армию и Трибунал, ибо военных соединений Империал Экклесиас не хватит для штурма их оплота. Всё, что будет происходить при штурме, строго засекречено. И никто из жителей Рейха не узнает об этой операции. Все вы, и из тех, кто будет участвовать в штурме, подпишут специальную бумагу. Любое разглашение даже незначительных деталей будет караться смертной казнью. А сейчас о стратегии. Наша боевая группа делится на четыре наступательных части, что б было проще окружить их нечестивый оплот и не дать уйти не одному врагу Рейха. Перед наступлением следует артподготовка, в пределах пятнадцати минут, а потом наш выход. Первую группу «Очищение», в которую входят: Храмовая Стража и Церковное ополчение. Эту группу насколько я помню, будет возглавлять наш Территориальный Инквизитор. – Смотря на Карамазова, говорил Губернатор, но Верховный Инквизитор не выдал не единой эмоции. – Вторую группу «Свет Закона», состоящий из соединений Трибунала, возглавляет Критарх–майор. Третью группу, состоящей из отрядов армии Рейха, возглавляет наш полковник. И Четвёртую группу, сводный штурмовой отряд, состоящий из комиссаров, полицейских и сил местной самообороны возглавляет Провинциальный Комиссар. План прост: первой атаку начинает сводный штурмовой отряд, на него стягиваются все мятежники, потом замыкают кольцо остальные группы. Архиеретик находится в самом высоком здании города, и он наша цель. После штурма и вывода войск наш концерт завершает авионалёт. Авиация залёт всё священным напалмом, выжигая ересь. План понятен?
Командор понимал, что стратегический гений Областного Губернатора оставляет желать лучшего, а его план банален и прост. Правитель области делал ставку на плохую оснащённость и организованность врага. Типичная ошибка. Если бы губернатора услышали те, кого он собирался привлечь к битве, то его самого бы осудили как отступника. Но Эстебаноу это было не и интересно. У него своя цель.
Правитель области, смотря на Карамазова, вопросил:
– Господин Верховный Инквизитор, а какое место займёт Командор? Вы о нём ни слова, ни сказали.
– Да, кстати, что со мной? – Вторя губернатору, спросил Эстебано.
– Я ещё не определился, ты сможешь занять место в любой группе.

Через два часа. Оплот ереси.
Некоторое время город стоял в гордом одиночестве, возвышаясь над пустошью, подобно великану. Его главное здание, самое высокое, возвышалось, упираясь в небеса, над всем городом. Это был истерзанный временем и войной высокий чёрный шпиль.
Со стороны город выглядел безжизненным и мёртвым. Разрушенные здания, покосившийся ландшафт и абсолютный ореол тишины вокруг, только дождь разбавлял мрачную тишь: всё это делало город подобно призраку из давно минувших времён, что умерли с падением свободы в этих краях. Но это была ошибка.
Выстрелы из крупнокалиберной артиллерии разорвали тишину. Город озарился вспышками разрываемых снарядов. Внутри города прогремели звуки взрывов. Это артиллерийское крещендо ознаменовало начало кровавого концерта, которому ещё стоит развернуться на древних улицах.
Командор пробирался под пролетающими снарядами. Их свист раздавался над головой и отражался в ней, подобно бесконечной монотонной песни. Эстебано решил пойти один, после долгого и личного разговора с Карамазовым, не присоединившись, к какой либо наступательной группе, хотя получил цели от губернатора, на которые успешно плевал.
И он выбрал это время, когда союзники ещё не начали наступление, а враг уже прижат огнём. Ему нужно было как можно скорее достигнуть главного шпиля, именно там его цель. А артподготовка загнала и прижала к земле многих противников, что давало преимущество в скрытности. Командор бежал, сохраняя темп, что б ни израсходовать все силы уже на марш броске. Но всё равно бег давался крайне тяжело, на парне была полная экипировка полк–ордена вместе с автоматической винтовкой.
Он почти добежал до первых развалин города, уже виднелись первые развалившиеся дома. Эстебано быстро нырнул за песчаную насыпь, пытаясь скрыться за ней, а потом и оценить ситуацию.
Командор выглянул из–за укрытия, то, что он увидел, его весьма изумило. Укреплённая линия обороны: сотни метров колючей проволоки, укреплённые прямо в руинах огневые точки с пулемётами, окопы, противотанковые пушки и ежи. Эстебано покрутил визор на маске, и изображение увеличилось, он заглянул вглубь города: танки, грубо склёпанные из металлома, пулемётные точки. Это была не толпа еретиков, а мощная и натренированная армия религиозных фанатиков. Командор посмотрел немного в другую сторону и увидел небольшой прорыв цепи: уничтоженный дзот и разорванная колючая проволока. Он быстрым бегом рванул туда. Во время бега в его голову пришла одна мысль: почему на линии обороны никого не было? Почему он увидел только танки? Он не стал сейчас отвечать на этот вопрос. Он быстро пробежал через прорванную линию и поспешил укрыться, скоро начнётся штурм. Командор добежал до одного развалившегося дома и забрался в него.
Артиллерийский дождь стих. На улочках города стало тихо, только ливень барабанил по руинам. Ненадолго. У домов зашевелились люки и оттуда стали выбираться люди в самых разных одеждах, но у каждого было какое либо стрелковое оружие, причём самое разное, от самодельных пистолетов до современных гранатометов. Командор попытался рассмотреть их всех. Одежды отступников были самые разные – от военной и полицейской, до арестантской и гражданской. И все они под монотонный напев своих литаний стали занимать свои места на линии обороны.
Они встали у линии обороны и стали распевать свои молитвы и нечестивые псалмы. Из глубин города стали выезжать грубые танки, похоже, что материалы на их сборку поставлялись из мануфакториев. От их гула стало закладывать уши, а из труб танков вываливались массы чёрного дыма, будто он работал на угле. Все они тянулись занять своё место на линии обороны, чтобы защитить свою веру и как им казалось свободу.
«Штурм будет кровавым» – подумал про себя Командор. Но ему некогда было смотреть на начало наступления, ему следовало пробираться через развалины к шпилю, если он хотел добраться до своей цели первым.
Эстебано проверил оружие, протёр боевой нож и пистолет, встал и двинулся к выходу. Он незаметной тенью пополз по городу, пробираясь через мёртвый, но всё ещё живой город.
Глава 11. Идея одна, мысли разные.
В это же время. Милан.
Этот спор длился уже больше получаса. Тут не было криков, ругательств, просто захватывающее разногласие в идеях. Спор захватил всех в некое подобие транса, когда следят с особым вниманием за каждым пламенным словом участников этого умственного противостояния. Их спор больше напоминал словесную дуэль, долгую и интересную. Всё началось с того, как Давиан и Пауль разошлись во мнениях о коммунизме.
Сначала все сидели и спокойно и негромко разговаривали, будучи в тихой и мирной обстановке истинного братства и солидаризма. Кто–то говорил, кто–то ел, то, что принёс. Там были и мясо, и сыр, и мучное, и даже некрепкий алкоголь, который удалось достать только каким–то чудом. Все сидели за своими столиками или на лавках, перешептываясь, разговаривали сугубо о своих темах.
Но тут Давиан и Пауль стали говорить о коммунизме и его путях. Давиан предложил эту тему вынести на всеобщий спор. Все естественно зарадовались и ликовали предстоящей идейной схватке. Давиан начал говорить о главенствующей и всеобъемлющей роли государства в жизни общества. Начал говорить, о том, что всё должно, как он считал, находится в мудром управлении государства. Ведь, по его мнению, только государство могло обеспечить благосостояние и процветание своих граждан. Пауль говорил совершенно об обратном, излагая мысли абсолютной самостоятельности, самоуправления и полной независимости. Пауль говорил о том, что именно народ должен всё решать, о том, что сами люди знают, что будет лучше для них самих, без государства. Столкнулись два великих вечных политических противоречия: этатизм и анархизм.
Габриель сидел за столиком вместе с Верном, Артийем и Элен. Артий и девушка о чём–то дружно разговаривали, временно поглядывая на спор, Верн потягивал кофе из чайной кружки, а Габриель смотрел на жаркий спор и нервно поглядывал за Элен и Артийем. Они сидели прямо у старой кирпичной стены. Слабое освещение только придавало томности происходящему, хотя и резало по глазам.
– То, есть ты считаешь, что именно государство может обеспечить людям их жизнь, а не они сами?
– Не совсем, я считаю, что государство, как таковое, и создавалось людьми для удовлетворения своих нужд.
– Понимаешь, в эпоху коммунизма, государство не сможет существовать, даже старина Маркс, считал, что государство придется упразднить, заменив его самостоятельными коммунами.
– Не думаю, что разделяю точку зрения Маркса относительно коммунизма.
– Ну, а какие мысли?
– Если мы определяем коммунизм как мир всеобщей справедливости, мир, где царствует равноправие и законность, то это мир, который сможет обеспечить именно государство.
– Подожди, а разве не государство не главный поработитель? Разве не вовсе времена враждовали государства, а народы хотели мира? Именно государство насаждало «верные» идеи и лживые идеалы.
– Ты не понимаешь, если у государственного аппарата будут стоять именно мудрые управленцы, то жить обычным людям будет намного лучше.
– Чем лучше? Если именно государство взимает с нас ненужные налоги, насаждает ложные идеалы, принуждает нас к ненужному исполнению порой глупых законов.
Этот спор мог, продолжался больше получаса, но для Габриеля он был не больше пяти минут…. Остальное время он смотрел на Элен, всматривался в её карие глаза. Тщательно изучал её овальные черты лица. И буквально въедался своими глазами в её лицо. При каждом прикосновении взглядом его душу полоскало жарким огнём. Он понимал, что он был безнадёжно влюблён, но также, он яро хотел и понимал всем своим естеством, что необходимо попытаться что–то сделать. Конечно, не было такого, что он совсем с ней не общался. Они много раз дружно вели самый обычный разговор, порой даже шутили. Вместе ходили на дополнительные занятия, ориентированные на изучение второстепенных языков Рейха. Эта страсть, первая страсть к слову, сжигала его изнутри, подтачивала основы душевного равновесия. И поэтому он даже решил, что сделает. Но об этом потом, сейчас его ждёт полемика.
– Ну, а ты не думал о законности? Если не будет государства как такового, то и следить за порядком будет некому.
– Есть такое… но суть анархизма это построить общество умных, честных и высокоморальных людей. Суть анархизма в построении общества со свободными и хорошими людьми, а не общества с запуганными рабами.
– Рабы или люди чтящие закон? Люди готовые послужить на благо своей страны? Ты подменяешь понятия.
– Хм. Государство всегда выступало в роли великого эксплуататора. Именно оно подавляло всякую свободу и самокоррупционировалось.
– Но если и при власти государства будут люди честные и способные, свято чтящие закон и выбор человека, то и житься, и дышаться будет лучше.
– Государство это сосредоточение власти у кучки людей, которые только и повиливают. Есть такое выражение: «Власть развращает, а большая власть развращает больше». А если власть будет распределена между народом, вся и без остатка, то и люди будут честнее, осознавая свою ответственность, и не понадобится больше государства.
– Почему так? Ведь если и при государстве каждый человек будет осознавать свою ответственность и будет порядочным, то и жизнь будет намного лучше.
– Хм. А чем твои убеждения отличаются от того тираничного государства в котором мы живём?
– Чем отличается… Ну, во–первых, Рейх это государство одного деспота и тирана при всемогущей церкви и безумного Имперор Магистратос. Это государство где человек живёт под жестоким контролем и тирании. В нашем государстве хорошо живут только элиты и высшие чины иерархии. В этом Рейхе многие люди не могут себе позволить роскошную одежду или квартиру не в этих «серых монстрах», а нормальную квартиру в нормальном доме, ибо так говорят догмы религиозный морали. Якобы человек развратиться, и станет подобен животному. И вот ещё, недавно видел как человека, которого лишили работы по политическим причинам, лишили и квартиры, а потом его просто забрали в трудовые лагеря, потому, что он плохо выражался о министерстве Экологического Контроля. А я говорю о государстве, где элиты заботятся о своём народе, где нет политического произвола, принуждения на основе страха смерти и иерархических репрессий.
– Но вот сами государственные служащие превозносятся над народом? Или ты сейчас не объявлял принцип равенства?
– Я говорил о мудрости управленцев… ну а каков ваш принцип? – Ехидно спросил Давиан. Пауль собирался отвечать, на его лице проявилась небольшая улыбка.
– Ни рабов, ни господ. – Гордо ответил Пауль.
Давиан хотел продолжить, но тут дверь в подвал открылась, и вошёл хозяин магазина. Все на него бросили взгляд.
– Ребятки, вам надо бы заканчивать. – Мягко и добродушно потребовал владелец магазина, который только что появился в подвале.
Давиан и Пауль с пониманием посмотрели и ушли со своих мест на импровизированных трибунах, а остальные стали быстро собираться, старик же, увидев их поспешные сборы, слегка и добродушно улыбнулся, повернулся и вышел. И только Габриель стоял, ничего не понимая, хотя догадывался, что это может быть.
– Верн, а что это все засобирались? Что случилось? – Решил юноша спросить у своего друга.
– Да понимаешь, дело в том, что сейчас представители министерства Сбора Прибыли, и министерства Идеологической Чистоты придут взимать налог, и одновременно будут производить проверку помещения, в поисках вещей противоречащих Культу Государства. Поэтому нам нужно как можно скорее уйти, а то отправимся все на рудники, там обсуждать идеи.
Габриель слабо усмехнулся. Он осмотрелся: все уже собрались, привели помещение в свой первозданный вид и направлялись к выходу. Парень тоже неспешно пошёл в сторону выхода, не желая терять из виду Элен..
Через десять минут у входа в магазин стояли переговаривающиеся меж собой друзья. Не в полном составе конечно. Кто уехал домой, кто–то отправился по делам. Осталось всего несколько ребят: Габриель, Элен, Верн, Артий, Камилла и Понтия.
У Понтии был немного съехавший голубой шарф, на бежевой куртке, которая немного висела на её худощавом теле. Камилла подошла и с явной толикой поправила его.
– Ребят, а куда мы пойдём? Может, сходим в какую–нибудь кофейню? – Спросила во весь голос Камилла.
Все стояли, молча, и раздумывали, куда же они пойдут. Но тут в голову Элен пришла мысль получше и она решила её озвучить:
– Может, мы сходим в торговый центр «Щедрость Рейха»? Говорят, туда привезли новые вещи.
Все переглянулись между собой и дружно согласились пойти в то самое здание, ибо гулять по городу и внимать сотням проповедей, или попасться на глаза комиссарам никто не хотел.
Они шли по улочкам старинного города, болтая и разговаривая на самые различные проблемы, но никто не обсуждал, куда он пойдёт дальше работать, Рейх за них уже всё определил. Министерство Скорейшего Трудоустройства после обучения выдвигало человеку несколько мест, где он сможет реализовать свои таланты. И человек втечение двух часов должен был сделать выбор, в противном случае он объявлялся преступником против морали и идей Рейха, ведь пребывал в лени и тунеядстве. И сделав выбор единожды, гражданину было практически невозможно поменять место работы. Только заполнив специальный формуляр и отправив его в министерство По Трудовому Переустройству, пройдя специальную комиссию, где присутствовали представители от всех Департаментов Власти и убедившись, что человек достоин можно было получить разрешение. Такая система обеспечивала полный порядок и стабильность, попутно решая вопрос о безработице.
Но мало кто задумывался об этой системе, в особенности Габриель и его друзья. Они просто были рады проводить время вместе и мечтать о будущем, лишь мечтая, что когда–нибудь они доживут до времени, когда восторжествует свобода.
Ребята просто как весёлые и закадычные друзья: шли, смеялись и радовались своей жизни, они были пока беззаботны и свободны, не обременены ещё работой в царстве вечной определённости. Но не все были беззаботны: Камилла и Понтия сильно беспокоились о своём будущем. Только личная жизнь каждого могла вызвать озабоченность и беспокойство. Дело в том, что Рейх яро стремился отвечать самым благочестивым идеалам морали. А это значит, что до тридцати лет человек ну просто был обязан завести семью. Если этого не происходило, то министерство по Семейному Устройству принудительно подыскивало пару и организовывало свадьбу. Если человек отказывался, то он мог уйти в «монахи» Культа Государства, монастырь церкви или быть объявленным врагом Рейха, и арестованным за преступление.
Однако даже этот факт, что Рейх уже определил до мелочей их жизнь, друзей не особо волновал. Они просто хотели насладиться моментами юности, пока была возможность.
Но вот друзей последние переплетения улочек вывели на огромное, монолитное и гротескное здание, бросавшее свою мрачную тень на прилежащую территорию.
Это холодное здание было неимоверно огромным и таким серым, что могло родить безнадёжность в душе. Оно уходило своими размерами высоко ввысь и имело форму равнобедренной трапеции. Само оно имело бесцветный отлично отполированный фасад, большие крепкие окна, выполненные в неоготическом стиле, огромную парковку и величественный вход, представленный большими стеклянными дверями.
Друзья направились к входу здания. У здания были десятки, если не сотни автомобилей и огромная парковка, на которой копошились тысячи людей.
Ребята зашли в здание торгового центра, и пред ними развернулось огромное, гигантское, невообразимо просторное помещение. Тысячи, если не десятки тысяч полок с продуктами и товарами, практически схожими друг с другом. А где–то в углу был большой эскалатор, перевозящий на второй этаж, к следующему такому ярусу. И каждому ярусу была отведена своя специализация товаров: продукты, хозяйственные, одежда и аксессуары, ювелирные лавки, игрушки, техника, галантерея.
Но всё это разнообразие перемешивалось с неимоверно огромным обилием продуктов Культа Государства и жуткой однотипностью и серостью самого товара. Всюду стояли статуи Канцлера, висели сотни разных стягов и гербов. На всех этажах работали слуги министерств, жёстко контролируя работу всего центра, от уборщиц до директорских отчётностей. По коридорам и помещениям ходили представители Культа Государства и яро проповедовали учение первого канцлера. Откуда–то из глубины Курии послышался звон колоколов. Похоже, Империал Экклесиас была отчитана ещё одно молитва во славу Бога, Канцлера и Рейха.
Но ребята не желали на это обращать внимание. Они суда пришли не чтобы восхищаться фанатизмом и верой или осуждать это.
Перед друзьями были сотни тысяч разных продуктов, но таких однотипных и серых, ибо Рейх следил за тем, чтобы не было большого разнообразия. Как утверждал Культ Государства: «все товары должны быть настолько неброскими, насколько это возможно, ибо человек должен предаваться труду, а не бесполезному созерцанию раскрашенных безделушек. Или как заявляла Империал Экклесиас: «товар должен удовлетворять в человеке потребность, а не порабощать его своей опасной красотой и не втягивать во грех роскоши». Но они сейчас их не интересовали, они ринулись к эскалаторам и стали продвигаться к ярусу с одеждой.
Через несколько ярусов они оказались в отделе одежды. Этот ярус оказался меньше, но не из–за первоначальных размеров, а из–за бесконечного обилия лавок и магазинчиков с одеждой и лавок, стоящих на мраморном полу. На глаза попадалась самая различная одежда, которая только могла быть в Рейхе. Аж целых пять официально утверждённым министерством Одежды и министерством Идеологической Чистоты видов, наштампованных, будто под копирку.
Друзья, придя в этот ярус, стали одевать и мерить всё подряд, выбирая понравившуюся им одежду. Элен, Камилла и Понтия мерили различную женскую одежду: юбки, блузки, кофточки, сумочки. Артий, Верн и Габриель стояли в стороне и тихо разговаривали о своём в полголоса.
Узкие проходы меж лавками и различными магазинчиками, серые помещения, бесцветные стены, давили на души людей, а цветная одежда, которая оказалась сущей редкостью, была как в издёвку. Эта одежда продавалась только государством и за огромные деньги. Но друзья этого не замечали, они были счастливы и без материальных преукрас, которые и так всячески ограничивал «заботливый» Рейх. Они просто радовались жизни.
– А как вам эта блузка? – Спросила Элен, понимая, что эта одежда практически схожа с тем, что она показывала раньше.
– Просто отлично, тебе прекрасно идёт. – Вновь непринуждённо заигрывал Верн, пытаясь подыграть девушке.
– Да, классно. – Поддержал Артий.
– Прекрасно, добавить нечего. – Уже в конце сказал Габриель, помогая этой акции поддержки.
Элен радостно улыбнулась и ликующе скрылась в примерочной. Она была счастлива от мерки новой одежды. И Габриель радовался всему этому: возможности видеть улыбку на лице Элен, и видеть её саму. Он просто был рад проводить время возле неё, хотя то, что он чествовал, было схоже с помешательством.
– Слушайте, а мы в другие отделы заходить будем? – Спросила Камилла.
– Не, уже что–то не охота. – Недовольно ответил Артий, явно желая покинуть это место и скрыться дома.
Остальные стали с ним активно соглашаться и через несколько секунд, после поддерживающих ответов, отпала всякая мысль посетить ещё что–нибудь.
Девушки ещё несколько минут мерили одежду, а парни в стороне разговаривали, обсуждая самые различные вопросы. И вот настал момент, когда дамы всё обсудили, а парням надоело их ждать.
– Ну, вроде мы всё померили, пойдёмте? – Спросила с улыбкой на лице у подруг Элен.
– Да, пора бы. – Поддержал её Габриель.
– Слушайте, вы идите, а я схожу, оплачу на кассу. – Сказала Элен, держа покупку в руках.
Вообще в Рейхе сохранилась система оплаты покупок в больших магазинах и торговых заведениях как в дорейховских временах – через специальную карточку. Так было проще собрать информацию кто, где и что покупает. Если же человек оплачивает наличными, то номера купюр и монет прогонялись через специальную базу данных, обозначая, что эти деньги покинули гражданина.
И все магазины и предприниматели, называющие себя частными, должны были состоять в Корпоративной Палате. Она была как одна большая торгово–промышленная вкупе с сельским хозяйством полугосударственная корпорация, контролирующая экономику, наряду с министерствами.
Но юношеский ум эта система устройства мало интересовала, хотя и вкрапливалась им в умы как идеальная. Ребята, купив, что хотели, стали направляться к выходу из этого серого безликого здания. Они снова на эскалаторах мельком пронеслись через все этажи и ярусы, вновь узрев, все, что было связано с Культом Государства и церковью, и даже уловили нотки благовоний и услышали моления, доносящиеся из встроенной часовни.
Через пару минут друзья стояли на огромной площадке–парковке и ожидали Элен. Ребята стояли и переглядывались, высматривая комиссаров, а так же смотрели в стороны и с нетерпением ожидали свою подругу.
Стояла солнечная и хорошая погода, было тепло, над головами беззаботных друзей светило тёплое осеннее солнце. В лицо бил лёгкий и тёплый ветерок, дарящий радость счастье. И парковка, которая попалась на вид друзьям: бесконечное серое покрытие, десятки автомобилей и клубы дыма и смога, бьющего из их выхлопных труб, сотни мешающихся и толкающихся серых людей, и всё это в тени гротескного и неимоверно великого здания.
Но тут к ним подбежала низкая светлая девушка с папкой в руках, прервав их любование погодой, став просто тараторить:
– Здравствуйте, я представитель министерства по Послепраздничным Делам. Я обязана вам задать несколько вопросов.
Ребята понимали, что от этого опроса уйти нельзя было, и нехотя согласились, сделав короткие кивки.
– Как вы находите вчерашний праздник. – Разом он выпалила единственный вопрос.
– Хорошо. – Послышался хоровой ответ.
– А почему «хорошо»? Почему не отлично, прекрасно или совершенно? Почему именно такая оценка?
От такого напора друзья были обескуражены, не зная, буквально, что ответить.
– Почему вы замолчали? Вы сомневаетесь в ответе? Если вы сомневаетесь в ответе, значит, вы сомневаетесь в идеологическом курсе Рейха? Так что ли?
Ребята были в ступоре от такого поворота, понимая, что если они сейчас не ответят, то им наверняка понизят рейтинг, но всех спас Верн:
– Да ладно. Мы просто считаем, что есть только две оценки: хорошо и плохо. А у нас всё Рейхе всё хорошо. А если всё хорошо, значит плохого нет. Или вы будете говорить об обратном?
По всем правилам девушка должна была от них отстать, но она стала напористо грозить:
– Так! Я вам сейчас впишу статью «Введение служащего Рейха в смущение». – Но потом, сделавшись помягче, продолжила. – Я вас поняла. Рейх будет удовлетворён таким ответом. – Сказала представительница министерства, и тут же, молнейносно развернувшись, пошла дальше опрашивать граждан, ища «идейно нестабильных» людей.
Ещё через пару минут к ним вышла Элен. В её руках был пакет с покупкой, а на лице была лёгкая улыбка. Увидев свою подругу, они договорились не о чём не рассказывать Элен, сделав вид, что этого опроса не было.
– Ну, пойдёмте. – Не убирая улыбки с лица, сказала Элен.
– Ну, а куда пойдём? – Спросила Понтия с ноткой требовательности.
– Слушайте, я думаю, что можно уже по домам. – Предложил Верн.
– Да, я поддерживаю. – Скоротечно сказал Артий.
Ребята и были бы рады сходить, куда–нибудь ещё, но вот учёба. Не сказать, что она была трудна, просто количество задаваемого материала, порой просто поражало. Им задавали учить культуру, связанную с идеологией Рейха практически досконально. И причём, не знать культуру Рейха приравнивалось к преступлению против него.
Все друзья поддержали Верна и поспешили по серой улице к остановке.
Они были не в самом плохом районе Милана. Новые серые, громоздкие здания сочетались со старыми и уютными домами прошлых эпох. На улице было много народу. Все гуляли и как можно старались отдыхать и радоваться жизни, в таком государстве как Рейх, не обращая внимания на комиссаров и прочих слуг государства.
Вот ребята дошли до остановки, скучкававшись стали говорить и весело переговариваться, пока не пришёл автобус. Его гудок и шлейф выхлопа ознаменовали прибытие транспорта. Друзья тепло попрощались и все кроме двоих забрались в большой бесцветный коробкообразный серый автобус. Ещё несколько секунд они махали из автобуса Элен и Габриелю, которые вдвоём остались на остановке.
Девушка, мягко посмотрев на парня, ласково задала ему вопрос:
– Тебе в какую сторону?
– Мне туда. – Ответил он, с еле уловимым смущением, указав в сторону дальше по улице.
– Ну, тогда проводишь меня? – Вопросительно и немного молительно спросила Элен.
Габриель с радостью, практически ликующе, согласился и они пошли.
Они шли довольно долго. Но за это время они успели о многом поговорить. Они говорили об учёбе, музыке, тех искусствах, которые были дозволены в Рейхе. Но они в основном ликующе обсуждали, то, что было в книжном магазине. И при разговоре с ней Габриель всегда удивляло, то, что когда они были в группе друзей, то Элен как бы его не замечала, будто он был эфемерен. А сейчас она ведёт с ним полную эмоций дружескую беседу, яро обсуждая все проблемы. Но и их задушевной беседе стал подходить конец. Улица за улицей, плакат за плакатом в переулки, сквозь каменные джунгли и мелькающие золотистые деревья и они стали подходить к дому Элен. Как оказалась она не жила в «каменной коробке», а это был один из тех прекрасных и грациозных домов с дорейховских времён, который по специальному приказу министерства был сохранён.
Высокий дом, грациозный, украшенный, с крышей из красной черепицы, с небольшими садиками на балконах и из красного и белого кирпича.
– Вот я считаю, что сегодняшний режим Канцлера довольно жесток. – Неожиданно отчеканила Элен.
– Вот, с тобою полностью соглашусь. – Поддержал Габриель. Его перепирало счастьем, от возможности быть рядом с Элен. Он был готов просто светиться от всей этой радости пускай и мимолётной.
– Вот видишь, ты тоже со мной согласен.
– Элен, а какой бы ты тип правления хотела? – Спросил Габриель, сам засмущавшись подобного вопроса.
– Я? Ну, что б верховная власть выбиралась на некоторое время, что б власть делилась на несколько частей, независящих друг от друга. Чтоб не было, какой либо диктатуры или тирании. Что б у нас не было диктаторов, а был президент, как из Европы до Рейха. Что б народ мог влиять на решения власти. Что б граждане были, какой либо политической силой.
«Мысли молодой девушки». – Иронично Подумал про себя Габриель. Он не понимал, как в этом возрасте можно было думать не о красоте и любви, а о политике и устройстве государства. Не уж то Рейх настолько холодная машина, что люди, стремясь сбросить его ярмо, отвечают ему ледяной политикой. Чем тогда победа этих людей будет отличаться от правления Рейха?
– Мда, великие планы. Я в принципе с твоей идеей согласен. – Поддержал её Габриель голосом обреченного.
– Вот, и здесь ты со мной согласен. – Позитивно произнесла Элен.
Вдруг из угла к ним вышел странный человек. Пара сразу притихла, инстинктивно почувствовав некую опасность, исходящую от мужчины, и попыталась пройти возле человека незаметно. Хотя вышедший человек был одет по–обычному: серый плащ, дотягивавшийся почти до асфальта, бесцветные брюки, из–под которых выглядывали коричневые овальные туфли. Торс украшали белая рубашка и серый жилет, а голову закрывала нависшая на лицо шляпа тоже серого цвета. Этот человек шёл довольно быстро. Он вихрем пронёсся между парой, немного пихнув Габриеля. Парень оставил этот укол без ответа. Этот человек заботил его сейчас меньше всего.
Пара почти подошла до подъезда Элен. Габриеля переполняло душевное трепетание, а если говорить точнее, то у него в душе был готов разразиться приступ Паркинсона. Но он пока держал себя в руках. Юноша пытался себя отговорить себя от этой идеи, но он всегда вспоминал цитату из одной старой книги, которую каким–то чудом цензура не нашла. Книга была довольно старая, ещё с дорейховских времён. Цитата была довольно интересна, и призывала к действию. Эта фраза говорила, чтобы человек сначала действовал и только потом уже разбирался с последствиями.
Элен уже стала подниматься на ступени своего дома и намерилась прощаться с Габриелем, как он ласково, но в тоже время неожиданно взял её за руку. Глаза Элен вспыхнули от недоумения и удивления, вызванными поступком юноши, но парень начал говорить. Его сердце, что билось бешеной птице в груде, разрывало от волнения, а язык стал заплетаться как у пьяного:
– Элен, дорогая, хочу тебе признаться.
– Габриель…
– Не перебивай. Ты очень красивая и хорошая девушка. Я тебя довольно долго знал. И как только тебя увидел, я обомлел от твоего совершенства. Да, ты самая красивая девушка, которую я когда–либо видел. Я крайне долго чувствовал эти эмоции и эти чувства. И сегодня я хочу тебе сказать. Элен, я хочу сказать, что я тебя люблю.
Его слова были переполнены неопытностью и юношеской наивностью. Но это было самым дорогим и ценным, что он мог сказать другому человеку, особенно в таком государстве как Рейх.
Элен стояла ошеломлённая с расширенными глазами, от услышанного признания, а Габриеля трясло и бросало в пот, как будто у него лихорадка.
Ветер немного приутих, оставляя лежать немногочисленные золотистые листья, сорванные с редких деревьев. А шум немного спал, оставляя возможность для чёткого ответа. На улице стало жутко тихо. Пара стояла буквально на ступенях, Габриель всё так же придерживал руку Элен.
Губы Элен зашевелись, неся свой ответ:
– Габриель…
Глава 12. «Во имя великой цели».
В это же время. Рим.
Над вечным городом нависла прекрасная тёплая погода. Было хорошо и свободно. На лазурном небосводе сияло слепящее солнце. Слабый ветерок дул в лицо, освежая воздух и делая времяпровождение на улице более приятным. Рим был наполнен звуками города и цивилизации. Помимо ветерка воздух был переполнен запахами уличной кулинарии, постепенно вытесняя уже смердящий запах благовоний. Где–то голос переговаривающихся людей, где то звуки машин. Наперекор удушающему режиму Рим был жив.
Теренций размашисто шёл по улице вечного города. Рим сегодня был переполнен людьми, каждая его улица была подобна бурной реке с людским потоком. Некоторые люди шли в ресторан, кто–то шёл в ресторан, кто–то просто гулял, наслаждаясь своей жизнью, несмотря на везде снующих комиссаров и представителей министерства Повседневного Мнения, которое опрашивало людей, стараясь выяснить, как люди относятся к Рейху.
Теренций пробирался через каменные леса, минуя потоки из людской мешанины, проходя переулки, пробегая через улицы. Он не решил воспользоваться автобусом, Верховный Мортиарий ценил прогулки на своих двоих, да и к тому же билет на автобус оплачивался через специальный государственный терминал, так, что можно было отследить поездку любого человека, а это сейчас ему не нужно. Он шагал довольно быстро, преодолевая значительные расстояния за короткий срок. В ногах начиналось чувствоваться некоторое напряжение.
Так улица за улицей, юркая через переулки он вышел к старому, почти заброшенному району, который вот–вот должны были ликвидировать и построить на нём объединённую систему храмов, церквей Империал Экклесиас и Культа Государства, посвящённую славе и благу Рейха.
Это место не было заполнено символикой и пропагандой государства и сюда не смотрело всевидящее и неустанное око Рейха. Тут не было не одного комиссара или священника, несущего слово империи. Здесь даже не было представителей министерства Надзора за Заброшенными Объектами, что без устали и отдыху обязаны были следить за каждым заброшенным зданием в Рейхе.
Теренций вышел на небольшой убитый и разнесённый дворик, посреди которого стояла почти обвалившаяся часовня. На него смотрели разбитые пятиэтажные здания, с покосившимися стенами и выбитыми окнами. Двор был замусорен кусками камня и строительным материалом. Повсюду гулял и пел свои песни сухой, и едва слышимый ветер, который гонял, рои пыли и небольшой мусор, поднимая его с земли и закручивая в вихре.
Этот район должны были снести уже через месяц. Он был одним из самых старых и заброшенных районов, символизирующих долгое и неспокойное прошлое великой столицы. Это был анахронизм старого мира, напоминавший о тех временах, когда государства Европы, в своём падении, сравнивали с древней империей золотого орла. Сей район был живым воплощением мёртвой эпохи, когда Европу называли оплотом свободы и права, ставя её в пример всему миру.
Теренций бросил взгляд на часовню. Облезлая краска, прохудившаяся крыша, разбитые ступени, посыпавшаяся мозаика, где–то побитые стены, а так же паутина из трещин: всё это было её неизменным атрибутом, которые она с гордостью носила.
Верховный Мортиарий посмотрел на неё и начал свой ход к ней. Он аккуратно поднялся по ветхим и разбитым ступеням и преступил порог разрушенной часовни.
Внутри её не было, какой либо красоты: разбитые до кирпича стены, пустующие места под иконы, каменная крошка на полу и несколько зажженных свеч, стоящих на выступах и немногочисленных канделябрах. В воздухе витал запах сырости, грибка и плесени, смешенный с плотным ароматом зажжённых благовоний. Посередине стоял небольшой круглый стол, который дотягивался до пояса. А на столе лежала карта Европы. Возле стола стояло несколько человек. Теренций узнал кардинала Римской Епархии, несколько священников Империал Экклесиас, одного из генералов армии Рейха, пару других офицеров и чиновников из Имперор Магистратос.
Они стояли, образовав некоторый полукруг, синхронно повернув голову на вошедшего Теренция. У каждого из них была своя одежда, соответствовавшая их статусу и Департаменту Власти, но поверх неё их фигуры покрывал объемный чёрный балахон с капюшоном практически до носа.
– Верховный Мортиарий, ваш балахон. – Сказал один из присутствующих и протянул тряпьё.
Теренций взял его, быстро развернул и поспешно на себя натянул, стараясь как можно быстрее присоединиться к собранию.
Главу гвардии Канцлера переполняло чувство соучастия в сопротивлении имперскому режиму. Он не хотел видеть у власти, человека, который болен психическим расстройством, что по одному позыву собственной паранойи готов утопить в крови тысячи людей. И это чувство соучастия в великом деле просто переполняло его, взращивая в нём надежду на более спокойное будущее. Но всё же, несмотря на своё участие в негласной оппозиции он испытывал к своему правителю не более чем жалость, ибо считал, что Канцлер не заслуживает ненависти, которую к нему испытывают мятежники.
– Почему вы опоздали, Верховный Мортиарий? – Внезапно послышался вопрос, прервавший густую тишину.
Теренций осмотрелся в поисках хозяина вопроса и обратил внимание на кардинала Римской Епархии. Его лица не было видно, из–под капюшона показывался только овальный двойной подбородок и пухлые блестящие губы.
– Почему вы опоздали, Мортиарий? – Строго спросил генерал, среднего роста и полного телосложения.
Теренций недовольно помял губы и сморщил скулы, но всё же ответил вполне спокойно и интеллигентно:
– Господин генерал, я…
Даже, та часть подбородка, которая была видна у генерала, поморщилась, а голос выдал громкий недовольный бас:
– Здесь нет господ! Мы все здесь равны. Не стоит забывать об этом.
Верховный Мортиарий недовольно сложил руки на груди и продолжил:
– Простите, генерал, позвольте продолжить. – В часовне наступила тишина, и, осмотревшись на присутствующих, Теренций продолжил: – Спасибо. Вы спрашивали, где я был? Отвечаю. Я был у нашего Канцлера.
Одна из фигур, немного, самую толику, подалась торсом вперёд, как бы немного наклоняясь. Из чёрного балахона подалась ряса. Это был худой священник, заговоривший надменным голосом:
– Ну, и как там этот шизик?
Теренций недовольно кротко помотал головой, недовольно прицокивая, но умело скрыв недовольство, ответил:
– Как он? Временами спокойней, временами этот человек неуправляем. Если его накручивать, то он дойдёт до… нужной кондиции.
Кардинал потёр руками и сказал:
– Отлично, пусть всё идёт по нашему плану, придуманным нашим великим предводителем. Теренций, изводи его как можно дольше и насколько это возможно сильней, ты должен будешь довести его до полного сумасшествия. И только потом, когда он перед народом предстанет полным безумцем, мы сможем выйти из тени и привести к исполнению последнюю стадию нашего великого плана.
Тот же надменный священник спросил:
– А почему нам этого червя сейчас ни убить?
Кардинал мотнул головой в сторону священника. Через капюшон кардинала прям, чувствовался недовольный взгляд, проедавший человека, задавшего вопрос:
– Мы не можем исполнить последнюю стадию сейчас. Если мы свергнем его в этот период, то народ, подчинённый любовью к нему, просто нас растерзает, а наши жалкие душонки будет проклинать вечность, заклиная наше движение как тех, кто поверг «справедливость». Сначала нам надо его представить безумцем. Показать его демоном перед толпой, что б народ сам возненавидел его и возжелал свержения безумного тирана.
Теренций почувствовал, что слова кардинала были переполнены жуткой ненавистью и самым ярым презрению к Канцлеру, которое он изливал подобно желчи. Верховный посмотрел на хозяина вопроса.
Священник, получив ответ в такой форме, выпрямился и встал, не проронив больше ни слова.
Главу охраны правителя переполняло ещё чувство презрения к самому кардиналу. В ряду всех оппозиционеров выделялся своими «особыми» вкусами, о которых если узнает Империал Экклесиас, то церковного иерарха могли сжечь как еретика. Кардинал стремился не к здоровой власти, как большинство участников тайного сопротивления. Им двигали потайные и очень скрытые желания, находящиеся за гранью морали Рейха. Всей деятельностью в сопротивлении кардиналом управляли похоть и развращённость, что гнездились в душе церковного иерарха.
– У меня есть один очень интересный вопрос, можно задать, брат Кардинал?
Кардинал повернул голову в сторону Теренция, которым одолевала жажда поставить иерарха церкви в неудобное положение.
– Ну, давай. – С вызовом бросил священник.
– Брат Кардинал, а почему мы собираемся в этой старой и полуразрушенной часовне? Почему не в Великом Храме Империал Экклесиас? Почему не вашей квартире в Риме, спрятанной от министерства Надзора за Имуществом? Почему не вашей загородной резиденции, что вы так тщательно скрываете от Трибунала Рейха?
Кардинал повернулся, отчего его капюшон немного одернуло, и на вид предстали заплывшие жиром глаза, к заржавевшей железной статуэтке Богородицы, стоявшей на выступе, образованный тем, что кусок стены был отломлен. В это же время взгляд церковного иерарха переполнился недовольством. Его голос стал полыхать революционной ностальгией, в попытках сойти с неудобной темы:
– Брат мой, этот район, эта часовня… это символы. Здесь наше додиктаторское прошлое. Этот район отражает времена, когда этой землёй правила свобода. Когда люди не были обременены тяглом тирании. И мы восстанем из прошлого. Мы те призраки старых времён, которые придут из тьмы давно забытой свободы. Мы поднимемся из праха и низвергнем тиранию.
Теренций сложил руки на поясе. Его голос наполнился легчайшим весельем и он саркастично задал вопрос:
– Странные слова для священника?
Служитель церкви возмущённо спросил:
– Что ты этим хочешь сказать?
– Вы учите смирению людей и покорности, а сами готовите переворот, называя себя праведниками, стремитесь скинуть покорность Рейху. Как это называть?
Кардинал развернулся, однако оставил руки за спиной. На его губы налезла улыбка, а голос стал противно приторным:
– Брат мой, если приходит тирания, которая стремиться подчинить сами человеческие души, то это богопротивное правление, которое необходимо уничтожить. И нам выпала, без сомнения, божественная миссия – свергнуть тирана, и установить справедливое правление.
Верховный Мортиарий с презрением посмотрел на Кардинала, ряса которого на пузе жутко выпирала вперёд, а живот готов был вылезти наружу, подобно тому, как разбухшее тесто вылезает из кастрюли. Он не стал спрашивать ещё что–либо. Ему была понятна истинная цель свержения Канцлера…. любой червь стремится к власти и удовлетворить свои самые тёмные желания.
– Вот и славно! – Воскликнул Кардинал и помпезно продолжил. – Братья, у нас всё идёт по плану. Если Бог будет благоволить нам в нашей праведной цели, то мо…, простите, наш Рейх, станет первой Теократо–Милитаристской республикой. Братья военные обеспечат порядок после нашего прихода к власти, а священническое слово укажет праведный путь для людей, а так же раскроет им свет истины. Мы будем править верой и правдой, а так же стальной справедливостью. Мы даруем людям свет истинной свободы. Мы низвергнем безумного тирана. Мы воскресим из праха то, что некогда звалось свободой! Ave новой республике! – Безумно и с революционным рвением в голосе говорил Кардинал.
И в часовне раздалось, не столь громогласное, но всеобщее «Ave». Члены собрания повторили его единогласно, а кто–то даже руку, с ладонью, сжатой в кулак, вздёрнул вверх. Но только Теренций стоял, опустив голову и глубоко задумавшись.
«Безумный тиран» – провертел у себя в голове Теренций. И на него сразу волной нахлынули воспоминания, он хотел в них уйти, но тут его оборвал голос:
– Брат Мортиарий, а что ты так странно задумался, уж слишком ты стал пассивен к тому, что здесь происходит. – Въедливо спросил Кардинал.
– Ох, простите, я просто ушёл в воспоминания. – Наигранно оправдался Теренций.
– А какие это воспоминания? Или у тебя тайны от нашего братства? – Язвительно спросил кардинал.
– Хотите знать, что ж, я расскажу. – Грубо и с упрёком в голосе начал Верховный Мортиарий. – Это было около года назад. Тогда шёл лёгкий и прохладный дождь. Ветер бил нам прямо в лицо, он был агрессивно порывист и злобно холоден. Небо было занавешено тяжелыми, свинцовыми облаками. Земля у нас под ногами превратилась в жижу, а изо рта густо валил пар. Мы тогда стояли, в какой–то лесной глуши. Посреди непроходимого леса, почти у дороги, стояло старое обветшалое здание, с жёлтыми стенами. Я и мои подчинённые стояли, выстроившись возле фургона. Нас было пять человек, стройно стоящих у фургона. Мы получили приказ от одного из Высших Лордов, живых ещё тогда. Мои бойцы простояли около восьми минут у фургона, ожидая какого либо ответа. Мы, конечно же, доложили Лорду, что мы на месте. И когда пошла девятая минута, то к нам на встречу вышли два здоровых человека. Это были самые настоящие шкафы. Они в высоту были не меньше двух метров, а в ширину метра. И они под руки вели одного человека. Он был довольно опрятно одет. Его светлые волосы падали ему на плечи. Его поднесли к нам. Тут же раздался звонок, это был Лорд. Он сказал нам доставить человека к нему. К нам подвели человека, что б мы смогли его забрать, и тогда я увидел его лицо. Безжизненное, белое как у трупа лицо, отёкшие и синюшные веки, а в глазах бездонная, самая глубокая, бездна. От взгляда в его, лишившиеся души, чёрные глаза, мне стало просто тошно. Руки были костлявыми, а сам костюм свисал с него. Он не шёл, его несли. Тот мужчина всего лишь беспомощно дёргал ногами по земле и мотал головой из стороны в сторону. Я вспомнил это место. Тогда, оно называлось: «Апогей Безумия», в определённых кругах естественно. А тот человек, что ж, в фургоне он мне рассказал, что он новый Канцлер. Мне это удалось узнать каким–то чудом, я выудил это среди бесконечного бреда про предательство, любовь и какую–то Калью, про неё я позже узнал. И по приезду на виллу этого Лорда, я и узнал правду про полк–орден от владельца дома. Кто им мог подсказать про необычайные способности теневиков полк–ордена. Так ведь, брат Кардинал. – Кинув явный упрёк в сторону служителя Империал Экклесиас, закончил Теренций. – Почему вы так яро хотите уничтожить полк–орден через руки Канцлера?
Во время рассказа Верховного Мортиария, лицо Кардинала менялось, от язвительно–весёлого до угрюмо–осуждающего. И тогда Кардинал оправдательным голосом сказал:
– Это всё было во имя великой цели! Отрепье из полк–ордена это плод диктаторского греха, а посему они должны будут предаться Божественной каре! Всё во имя справедливости! Во имя великой цели!
Теренций понимал, к чему уничтожение полк–ордена. Те, кто могут рассказать истину, во все времена были не угодны тем, кто пытался её скрыть. А те, кто могли отстоять истину силой, пользовались всегда отборной ненавистью у тех, кто старался её укрыть и сделать всё так, чтобы о ней не узнали.
– Брат Кардинал, я вот, что хочу спросить. – Сказал Теренций.
– А может уже хватит на сегодня вопросов? – Недовольно попытался избежать вопроса Кардинал.
– Позвольте…
– Ладно, задавай свой вопрос
Мортиарий выдержал небольшую паузу, понимая, что все присутствующие сильно заинтересовались этим не объявленным противостоянием, и только потом спросил:
– Если вы чаете идеи республики, то какую систему правления хотите ввести?
Вопрос ввёл кардинала в ступор. Он стоял и молчал секунда за секундой.
– Я… ну…мы…
– Позвольте мне сказать? – Пронзив суматошные звуки, издаваемые кардиналом, вопросил один из присутствующих.
Подался вперёд молодой офицер, сказав это сильным энергичным голосом. Теренцию захотелось сплюнуть. Он знал этого офицера, а знал и его прилежность, верность делу, и глупую доверчивость. Кардинал сильно выдохнул, радуясь этому офицеру, который спас его от провала.
– Конечно, мой милый брат. – Сказал кардинал со слащавой улыбкой на лице.
– Спасибо. Так как мы будем республикой, причём первой теократо–милитаристской, то и будет у нас самый настоящий парламент. – С детской гордостью в голосе заявил Капитан. – В нём будут заседать двести человек. Сто военных и сто служителей новой церкви. А так же у нас будет президент. И их всех будут выбирать всенародным голосованием. Так же в Рейхе появиться разделение властей. Но это всего лишь ещё проект. Подробнее всё изложено в нашей новой конституции. Там описаны многие изменения, и их комментирование может просто длиться часами. Так что её лучше будет изучить дома вам.
Молодой капитан энергично договорил и вынул из–за пазухи большую тетрадку, около сотни листов.
– Спасибо вам, брат Капитан. – Не снимая улыбки, поблагодарил кардинал.
– Всегда, пожалуйста.
– Хватит. Нам пора обсудить следующее действие. Помощь, обращение в безумие, привязка к доверию, лорды… все эти этапы мы прошли успешно, теперь на повестке уничтожение полк–ордена. Есть предложения? – Спросил сухим голосом генерал.
– Да, есть. Так как на Иберии идут военные действия, то предлагаю отнести уничтожение полк–ордена на короткий срок. Я аргументирую это тем, что: план их уничтожение ещё полностью не продуман и на Иберии они сослужат нам хорошую службу, в миссии подавления сепаратистов. Свои рекомендации я уже дал Канцлеру. – Предложил Теренций.
– Есть другие предложения или же критика этого? – Ожидая того, кто сможет опровергнуть предложение данное Теренцием.
На вопрос генерала все стояли, молча, склонив головы.
– Ну, тогда решено. Мы будем рассматривать план по ликвидации полк–ордена тщательней, и разбирать его до долей секунды. Это понятно? – Так же сухо отчеканил свой вопрос генерал.
Все ответили только монотонным согласием. Кардинал взглянул на часы и искривив губы в кривой улыбке проговорил:
– Пора совершить нашу молитву, перед тем как мы разойдёмся. Давайте, собирайтесь ближе к столу. – По–отечески попросил служитель церкви.
Все подошли к столу, кладя на него руки и готовясь к молитве. Все кроме Теренция.
– Простите, что не могу присоединиться к вам в вашей пречистой молитве, но у меня есть множество дел, которые необходимо решать.
Все ответили молчаливым согласием, а напоследок его пронзил недовольный и полный ненавистью взгляд Кардинала, который был виден даже из–под капюшона.
В часовне спокойно горел тусклый свет, а её помещение стало постепенно заполняться молитвенным гудением. Теренций, сняв балахон, спешно покинул часовню, желая поскорее уйти от места фантасмагории похотливого кардинала.
И среди каменных великанов осталась стоять гордо старая часовня, в месте, куда не может заглянуть даже око Канцлера.
Как гласила цитата из одной проповеди одного «монаха» Культа Государства: «Ведь гады забиваются именно в те места, где царствует тьма и где их не может застигнуть свет нашего Бога и Канцлера. Они пытаются скрыться от их праведного взора и теплоты, предавая себя развращению и тьме»…
Глава 13.Встреча с «богами».
Оплот мятежников в великой пустоши. Спустя три часа.
Шёл лёгкий прохладный дождь. Дул ледяной ветер, постоянно звонко завывающий и бьющий в лицо неистовым порывом. Небо были застланы тяжёлыми свинцовыми облаками, бесконечно изливающие кислотный дождь на израненную землю.
Твердь под ногами превратилась в сплошную жижу и увязывающую грязь, так что ноги было тяжело переставлять при беге.
Взрывы и звук очередей разрезали пространство. Запах гари стал постепенно завоёвывать каждый сантиметр города. Из немногочисленных самодельных граммофонов, расставленных вдоль улиц, лились бесконечные молитвы, литании и псалмы непонятным богам, прерывавшиеся на время пламенными выступлениями архиеретика.
Бегущий по городу Эстебано сравнил эти граммофоны с тем, что стояло на улицах Рейха, назвав их в уме «сущими братьями».
Командор нёсся по разбитой и разрушенной улице. Его руки сжимали оружие, не сделавшие ещё не одного выстрела. Он пробирался подобно призраку по городу, который сам умер больше десятилетия назад, оставаясь незамеченным и вечно в тени, ускользая от противников порой в самый последний момент.
По бокам пространство сжимали огромные и высокие разрушенные и серые здания, ставшие жалким подобием улиц Рейха. В уши постоянно бились молитвенные гимны и нечестивые псалмы. По броне стекали капли дождя, а мышцы немного побаливали от напряжения. Он пробежал ещё несколько метров и увидел впереди патруль. Наверное, двадцать мятежников, в разных одеждах, с разным оружием, от пистолетов до ручного пулемёта, покрываемые саваном дождя, шли навстречу Эстебаноу. Командор посмотрев на их экипировку мог спокойно положить отступников из своего оружия, но ему не нужно было попадаться на вид. Он резко остановился, осмотрелся и залез в разрушенное здание. Притаился.
Командор ушёл далеко от наступавших союзников. Штурм оплота ереси шёл уже около двух часов. Первая и печальная атака, которую вёл сводный штурмовой батальон, недооценивший всей коварности отступников, захлебнулся собственной кровью, как впрочем, и сама атака. До своих позиций, под крики и всхлипывания, доковыляло меньше десятой части атакующих. По их рассказам, они нарвались на пулемётные точки, заградительные линии, колючую проволоку, танки и окопы, усеянными сотнями бешеных еретиков.
Естественно остальных накрыла волна праведного гнева, и они направились в групповую атаку, которую повёл сам ставленник Верховного Инквизитора, охваченный яростью, приказав артиллерии продолжать беспрестанно утюжить город. И оставшиеся части, под артиллерийское крещендо, с именем Канцлера и Рейха на устах, ринулись в атаку, преисполненные праведным гневом и ведомые священною местью. Но прорвать оборону было не столь просто. Наступающие тонули в вихре огня, цеплялись и рвали кожу об колючую проволоку, утопали в окопах или умирали в рукопашной, висли на дзотах, от выстрелов разрывались и разлетались мясом, но всё, же сумели прорвать оборону и ринуться во внутрь города. Но и это был далеко не конец. Растяжки, заминированные улицы, укреплённые позиции и целые укреплённые районы, кварталы и просто тысячи засад ждали наступающих на пути к шпилю. Защитники сделают всё что можно, что защитить себя и своих богов. Они скорее умрут, чем сдадутся.
Эстебано притаился, в каком–то разрушенном здании, предварительно забравшись в угол и спрятавшись за грудой мусора, попытавшись абсолютно максимально затихнуть.
– Командор, двадцать один человек впереди вас, собираются поворачивать обратно, можете успокоиться. – Раздался тихий голос в рации.
– Спасибо Антоний, можешь продолжать сообщать мне ситуацию. И кстати, как тебе дрон?
Из рации раздался небольшой смешок, после чего последовал ответ:
– Всё бы хорошо, но вот погода конечно подвела. Ничего, я пока справляюсь. – Прозвучал немного весёлый голос теневика.
После чего Командор прервал связь с Антонием. Встал из угла, отряхнулся от мусора и стал аккуратно выбираться из здания, пытаясь не привлечь внимания. Выйдя из здания, он увидел в небе еле видимый, парящий в вышине дрон с камерой. Антоний приглядывал за Командором, это был залог полной скрытности и не обнаруженности. Эстебано кинул взгляд дальше по улице и увидел уходящих вглубь города еретиков, которые проверили, то, что на этом участке их оборона ещё не прорвана.
Командор поднял винтовку, осмотрелся по сторонам в поисках возможной угрозы или путей продвижения, и стал дальше продвигаться по разрушенному городу, стараясь оставаться тенью. Он за два часа своего продвижения уже оставил за спиной не менее десятка патрулей и укреплённых боевых позиций. Он видел самых разных еретиков: в старой военной форме с устаревшими автоматами, в потёртой гражданской одежде с пистолетами и винтовками, оборванцев с ножами и пилами. Порой, среди толп и орд отступников, он видел грузных или высоких людей, в чёрных балахонах, с книгами и посохами в руках, распевающих нечестивые псалмы среди еретиков. Командор видел, при чтении молитв, в глазах еретиков безумное пламя фанатизма, а лица их искажались в гримасе ярости и ненависти, они готовы были идти на битву с голыми руками, они становились буквально одержимыми. И тогда эти «капелланы» указывали своими посохами в сторону атакующих мятежники, ревущей волной, бросались в сторону нападавших с дикой яростью. Командор назвал этих людей, в чёрных балахонах – «проповедники».
Эстебано продолжал тенью пробираться по улицам. Он бежал большим улицам, которые были сдавлены огромными серыми зданиями, которые были подобно призракам, старой, давно минувшей эпохи. Эстебано пробирался через целые разрушенные кварталы. Он снова увидел укреплённые посты, готовые вести ожесточённую борьбу, до последней капли крови. Он так же видел, как многие еретики просто снимались с постов и продвигались к тем местам, где шли самые ожесточённые стычки. Чем дальше Командор продвигался в город, тем меньше он становился заброшенным. В глуби его стали украшать палатки еретиков, подобие рыночных рядов, самодельные сторожки, а некоторые здания были переделаны под дома или небольшие склады, заводы, быстро сделанные госпитали и «храмы».
Особенно интересны были так называемые «храмы». Со всех больших зданий свисали рваные и грязные куски ткани, на которых были намалёваны углём или кирпичной крошкой четыре горизонтальных палки. А «храмы» выделялись по–особенному. Это были небольшие, одинокие, собственноручно сделанные из различных стройматериалов, напоминавших маленькую базилику здание. Приближение к этим явно местам культа ознаменовывал лёгкий душок из благовоний, которые чувствовались даже сквозь запах грязи, дыма и гари. Эти места ревностно охранялись, ибо возле них были возведены целые блокпосты и баррикады, с до зубов вооружёнными людьми. И как ни странно из этих из залов этих зданий даже сквозь артиллерийскую канонаду были слышны моления и хвалебные песнопения некой четвёрке.
Эстебано, проходя мимо этих «церквей» всегда задумывался, а так ли свободны эти люди, как они сами считают? Они, возненавидев одну форму подражания, яростно отвергают её и принимают новую. Теперь они не верят в Бога, Канцлера и Рейх, а на заповеди Культа Государства и Империал Экклесиас им глубоко наплевать, но люди теперь фанатично подражают некой четвёрке. Не уж то у этих людей подражание настолько въелось в душу, что они без него не представляют жизни и гнилым подобием свободы пытаются заменить опустевший пантеон в сознании? Разве свобода стоила того, чтобы стать жалким и убогим подобием самого Рейха? Все эти мысли хоть и резали Эстебаноу ум, но он на них не обращал значительного внимания, сконцентрировавшись на деле.
Пройдя еще какое–то расстояние, Командор решил уйти во двор и перевести дух. Он забежал, в какой–то переулок и наткнулся на нагромождённую баррикаду. Шины, части мебели, арматура, стальные пластины и подобное этому: всё это предстало перед Эстебаноом. Дальше прохода не оказалось. Это нагромождение мусора было не преодолеть. Эту пробку выбил только бы танковый выстрел или несколько правильно установленных взрывчаток, которых у Командора не было. Вообще, Эстебано заметил одну странность в этом проклятом городе: многие переулки были в подобных переходах, целые улицы сотнями метров были заминированы или перекрыты непроходимыми баррикадами или обрушенными зданиями. Складывалось впечатление, что всех ведут по определенному маршруту, будто ведя в «нужном» направлении. А эти баррикады были в некоторой степени корректировщиками пути. Командор уже об этом задумывался и понимал, что это самая правдивая версия, но ему нужно было как–то продвигаться.
Эстебано подошёл к началу переулка и стал вглядываться в город. Оплот еретиков покрывал саван дождя, его обволакивали порывы ледяного ветра. Из переулка оказалось трудно, что–то увидеть, но все, же он попытался. Перед взором были каменные и разбитые дома, причём довольно высокие, а сама улица оказалась довольно узкая.
Командор высунулся из переулка. Впереди улицы шёл еретический патруль, а во главе размашисто и гордо шагал «проповедник». На его голову спускался большой капюшон, закрывающий всё практически до носа, в руках был длинный посох с черепом на навершии, в другой руке он держал книгу, а за ним шагали пятеро еретиков, в старой военной форме выцветши–зелёного цвета, со старыми карабинами в руках. Обойти их никак нельзя, они шли уверенной походкой вперёд, побрякивая оружием.
Но рядом была довольно большая куча из мусора и старой арматуры, за которой можно было спрятаться.
Он буквально залёг на кусок мокрой разбитой и старой брусчатки, пытаясь как можно плотнее к ней прижаться, чтобы быть незаметней.
Процессия так и шагала, высматривая врага, а «проповедник» тем временем шёл и читал свою проповедь. Его звонкие, наполненные фанатизмом и религиозным рвением слова пронзали оркестр войны, бесконечно громыхавший в городе.
– Братья. – Всё продолжал свою проповедь, благоговейно твердил жрец отступников. – Сегодня один из самых знаменательных дней для нас. Сегодня день нашего великого испытания, которое посылают на нас боги. И мы должны его вынести. Мы должны выдержать всё, что для нас уготовят высшие силы, что бы они ни ниспослали на нас. Мы должны безукоризненно служить богам. Да, ибо в служении и заключается наша свобода. Служа богам, мы освобождаемся от раболепского и уничижительного подражания жалкому и убогому человеку. Ибо только в покорности мы обретём свободу. – И шедшее за ним солдаты, монотонно и без всякой эмоций повторили последнее предложение.
Командор не был в шоке или удивлён от сказанного отступником. Он понимал, что люди, которые десятилетиями воздавали молитву Канцлеру, уже не способны жить без веры во что–нибудь. Им нужна внутренняя мотивация, внутренний стержень, ибо самостоятельно мыслить и жить, без внутреннего тёплого прилива религии они уже не способны. В погоне за свободой они стали рабами этой погони, к тому же попали в плен новой веры. Это восхваление чего–то неосязаемого и мощного, что питает их души изнутри и дарует тепло, и стало их новым смыслом жизни, новым наркотиком.
«Религия – опиум для народа» – Подумал про себя Эстебано, вспомнив давно сказанные слова, запрещённые в Рейхе, неким древним политиком, сторонником «архаичного протосоциализма» – как бы сказали руководители Директории Коммун.
Но тут все размышления Командора разом прервались. С дома откололся небольшой кусок камня и с металлическим звоном ударился о броню Эстебаноа. Парень изрядно напрягся. Все чувства разом обострились, а в кровь ударил адреналин.
– Кто здесь! – Яро воскликнул проповедник, попытавшись взять посох как дубину и не умело опустив её, парадируя боевое положение.
Его охрана – четыре человека быстро взметнула карабины, и нервно смотрела в прицел, ища цель по сторонам.
– Обыщите здесь всё! – От явного страха – крича, приказал «проповедник».
Солдаты беспрекословно подчинились и стали бродить по улице, в поисках противника, обыскивая всё, вплоть до мусорных баков.
Командор взял свою винтовку наизготовку, приготовившись к бою, который ему не нужен был, ведь его глубокое продвижение могли раскрыть…
Единственное, что стояло между отступниками посреди улицы и Эстебаноом, забившемуся к стене здания, была огромная куча арматуры и бетона более двух метров высотой.
Один из отступников подошёл довольно близко к этой куче. Его шаги уже были отчётливо слышны, и чувствовалось его прерывистое дыхание. У края кучи уже виднелся пар от его дыхания.
Командор поднял своё оружие, готовясь сделать выстрел. Но внезапно, отступник развернулся и ушёл.
– Там всё в порядке. – Доложил он своему командиру дрожащим голосом.
Эстебано понимал, что еретик явно догадывался, что за горой мусора, кто–то скрывается, но он е хотел расставаться с жизнью, делая скидку на то, что возможно наступающего найдут и убьют в другом месте.
– Ты уверен? – Требовательно вопрошал глава патруля.
– Да просто камень откололся и ударился об арматуру вон там. – С оправдательными нотками в голосе ответил парень, указав рукой на гору мусора.
– Ну, хорошо…
Внезапно зашипела рация, весившая на поясе у «проповедника». Он её снял с пояса и активировал.
– Это шпиль. Доложите обстановку. – Искажённо, сквозь статику и помехи, в приказном тоне вырвалось из рации.
«Проповедник» поднёс рацию к лицу и ответил:
– Докладывает разведывательное братство «Тень и Кровь» славного Дома Войны. Мы выполняем разведывательную миссию. Пока никого из противников не обнаружено.
– Продвигайтесь в сторону передовой на север, там необходима ваша поддержка. – Так же грубо и еле различимо послышался приказ.
– Так точно. Будет исполнено, во славу богов.
– Слава богам.
Связь прервалась. «Проповедник» повернулся к своим бойцам и пламенно заговорил:
– Братья! Мы вступаем в бой! За наш дом! На наши семьи! За нашу свободу! За нашу веру! Мы покажем канцлеровским псам, чего мы стоим! Наши братья уже на передовой! Так давайте им поможем, обрушив всю нашу ярость на головы захватчиков и угнетателей нашей свободы! За богов!
Солдаты ему ответили фанатичным и радостным криком, подняв над головой оружие и дёргая им, имитируя стрельбу.
– На передовую! – Закричал во всё горло отступник, указав своим солдатам посохом направление.
Через минуту от них не осталось и следа, лишь вдали еле различимые силуэты, сквозь саван ливня.
Эстебано вышел из своего укрытия на середину улицы, желая дальше продолжить своё продвижение.
Дождь продолжал равномерно и плотно укрывать своим саваном город, ветер всё продолжал выть. По броне Командора текли струйки воды, аккуратно смывая всю бетонную крошку и пыль.
Достав свою рацию, он попытался уловить передачи дружественных войск. Из услышанной передачи он понял, что они ведут бои там, где он был около часа и получаса назад. Но так, же он узнал из передач, что некоторым отрядам удалось прорваться и что они почти близко Эстебаноу. Командор, подумав, вышел на волну с Антонием:
– Теневик Антоний, приём, вы меня слышите?
Через статический шум послышался искажённый голос теневика:
– Да, Командор, вызывали?
– Да, Антоний. Доложите обстановку, что показывает наш дрон?
Сначала пробежала небольшая пауза, и только потом послышался ответ:
– Господин Командор, дрон стал неисправен, он на последней тяге долетел до штаба. Вода проникла внутрь. Камера отключалась.
– То есть мы слепы? Почему мне ранее не доложили?
– Да, Командор. – Последовал повинный ответ. – Мы не хотели вас беспокоить, да и к тому же у нас и со связью были проблемы.
Настала небольшая пауза, предназначенная для раздумья. Эстебано понял, что эта временная неисправность спасла его от раскрытия, став проявлением великой удачи. После нескольких секунд раздумий Командор продолжил:
– Антоний, доложи мне, когда сможете починить дрон.
– Да, господин Командор.
– Держите меня в курсе событий в штабе. – Приказал Эстебано и тут же прервал связь.
Командор, по сути, остался пространственно слеп. Но вот ему в голову пришла мысль. Он быстро кинул взгляд на рядом стоящие здания. Старые, заброшенные, разбитые, но главное – высокие. «Если нельзя смотреть с дрона, то его отчасти заменят эти пережитки древней эпохи» – подумал про себя парень.
Командор быстро забрался в окно первого этажа, это оказалось несложно. Внутри здание оказалось почти уничтоженным: разбитые и пробитые стены, проломанные полы и хрупкая конструкция. Эстебано отыскал лестницу, она на удивление оказалась цела, но довольно хрупка. Командор стал с предельной осторожностью подниматься по ней. Во время подъёма слышался хруст крошащегося бетона и скрёжет конструкции. И в один из моментов Командор допустил ошибку: он поставил ногу на участок с хрупким бетоном. Кусок лестницы начал откалываться и понёсся вниз, утягивая за собой Эстебаноа. Он попытался зацепиться за перила, но их вырвало и понесло вниз. Командор сумел податься рывком торсом вперёд, как бы выталкивая себя. В самый последний момент он ступил на крепкую конструкцию, оставив отколонный кусок бетона в свободном падении. Переведя дух под шум разбитого куска лестницы, Командор стал продвигаться вперёд, соблюдая осторожность.
Через пару минут Эстебано уже взирал на город с плоской крыши здания. Всюду были лишь серые и убитые временем дома, среди которых горели огни и играли вспышки выстрелов и взрывов. Командор решил подключиться к радиоканалу и послушать переговоры, так как из–за высоты зданий не было видно, что происходило на улицах. Парень сразу наткнулся на сообщение от одного из офицеров армии Рейха:
– Клевер 8, ответьте. Клевер 8, выйдите на связь. Клевер 8, отвечайте.
Послышался ответ:
– Клевер 8 на связи.
– Доложите обстановку, Клевер 8.
– Клевер 8 докладывает. Мы продвинулись за линию оборону противника, направляемся в сторону шпиля, он прямо по фронту. К нам присоединились отделение трибунала «Неоспоримое правосудие» и отряд церковного ополчения «Свет веры». Противников не видно, прямо по курсу всё чисто. Каковы будут дальнейшие приказы?
– Продолжайте выполнение приказа. Прорывайтесь к шпилю. Да хранит вас Господь и Канцлер.
– Так точно!
Командор отключил передачу, взяв бинокль. Он попытался найти их, хотя это было проблематично. Но через полминуты он увидел, в узкой улочке эти отряды. Эстебано так же и увидел, что с ними было дальше: Отряды прошли немного дальше по улочке и нарвались на жестокую засаду. Впереди их блокировал самодельный танк, сзади зашёл пулемётный расчёт, а из зданий начали поливать огнём наступавших. Первым сделал выстрел танк. Из его грубого дула, с огнём и рёвом, выклюнулся неуклюжий снаряд, взорвавшийся почти рядом с наступавшими отрядами. К этому «кровавому» концерту присоединились еретики из зданий, под свои нечестивые молитвы, поливая огнём попавших в ловушку. Воины Рейха попытались уйти из кровавого рукава, но попали под очередь тяжёлого пулемёта, ставшего сзади. Отряды отстреливались, пытались укрыться, но стреляющие из зданий находили каждого и навсегда оставляли его лежать в укрытии, тяжёлый пулемёт своими очередями вспарывал отряды и разрывал их в мясо, танк, же просто стоял, за что и поплатился. Один из солдат трибунала нёс с собой гранатомёт. Спуск крючка, шлейф дыма, ведущий в танк и грозная, но грубая самодельная машина не выдержала удара. Танк оглушительно взорвался, его самодельная броня разлетелась на куски, а башня отлетела недалеко в сторону. Но всё равно это было кровавое поражение. Командор видел их предсмертные судороги, видел их муки и цепляние за жизнь, видел, как их кровь раскрасила серые улицы города, видел их героическую смерть. В душе Командора вспыхнула ярость и ненависть к отступникам, но сейчас он её проявить не мог, ему ещё нужен здравый и холодный рассудок, а тем солдатам уже не поможешь. Он подошёл к другому краю крыши и посмотрел в бинокль дальше по улице. Чисто, лишь дождевая мгла. Эстебано пошёл спускаться.
Через десять минут, после аккуратного спуска, Командор вновь тенью продвигался по улице. Он так же аккуратно шёл, пытаясь не попасться на глаза патрулям. Ещё через десять минут прямого продвижения по улице Командор оказался перед большой площадью.
Посредине площади был небольшой разрушенный фонтан. От площади исходили три улочки: одна, из которой глядел Командор, две были в конце, уходили вправо и влево. Вся площадь была по периметру окружена зданиями, переулков не было. Командор стал продвигаться по площади, но тут, же, не пройдя и пяти метров, как ошарашенный кинулся к горе арматуры, бетона и мусора. Почти добежав до горы, он упал туда, пытаясь как можно скорее скрыться.
Впереди, в здании, оказался укреплённый пост, а ближайшая часть площади к ним была усеяна молящимися еретиками. Их было не меньше трёх десятков, и обойти их будет невозможной, а незаметно пройти не удастся. Командор опустил голову вниз, впадая в раздумья. Но тут ему на вид попался на вид один листок, аккуратно лёгший под арматуру. Командор обратил на него внимание. Он был желтый от старости, а буквы потускнели. Командор с предельной осторожностью его достал. Содержание листка показалось ему интересным, и он сунул его в карман. Но проблема осталась не решённой. Что делать? Решение пришло неожиданно: на груди зашипела рация.
– Приём. – Тихо сказал Командор в рацию.
Сквозь шум помех и статику загадочно последовало:
– Нам нужно встретиться, в километре отсюда. Координаты я вам скину на дисплей в цифровой карте.
– Это кто? Представьтесь. – Потребовал Командор.
– Неважно кто я. Если у вас есть проблемы с продвижением, то обозначьте их, и мы решим всё.
Эстебано не знал, что ответить и что сказать. Он метался между тем, что это была ловушка отступников, и что неведомый союзник решил ему помочь.
– Хорошо. Впереди меня укреплённый пост врага. Обойти его не представляется возможным. – Кинул несколько обречённо Командор, согласившись на предложение тайного союзника.
– Сию минуту. – Послышалось из рации, и через несколько секунд неизвестный ещё добавил. – Встречаемся через полчаса. Конец связи.
Через две минуты позиции впереди Эстебаноа накрыло шквальным и непроницаемым крупнокалиберным артиллерийским огнём. Не было слышно ни криков отступников, ни как рушатся здания впереди. Лишь раскаты взрывов заполнили слух.
Спустя буквально полминуты обстрел спал, и Командор выглянул из укрытия.
Впереди были лишь дымящиеся руины. Осколки домов были разбросаны по всему пространству, что раньше называлась площадью. Саму же площадь перепахало снарядами, разнеся в пыль фонтан и сорвав всю плитку.
Эстебано не стал обращать на последствия обстрела. Его теперь только сжигало желание узнать, какой тайный союзник решил ему помочь. Но главное – зачем?
Командор поднялся и двинулся согласно координатам, высланными неким помощником.
Переулок за переулком, пробираясь сквозь баррикады и минуя десятки постов, так же ускользая от вездесущих патрулей он вышел на одну из главных улиц.
Она была настолько широка, что на ней могли спокойно разъехаться четыре танка и ещё пара бронетранспортёров.
С виду она была безлюдна, но Командор понимал, что не следовало здесь оставаться, ибо бесконечные патрули отступников или контрнаступление еретиков могут раскрыть его тайное передвижение по мёртвому городу. Он быстрым шагом пошёл по улице, стараясь прижиматься к правой стороне, и увидев впереди проход, выбитый крупным снарядом, немедленно юркнул в него и оказался уже на другой улице.
И снова продвигаясь по улице, Эстебано заметил непроходимую баррикаду, которую нельзя было обойти или прорвать подручными средствами, а поэтому он стал осматриваться по сторонам, в поисках прохода. Он нашёл только небольшой проход, переулок, ведущий в маленький дворик. Командор туда и пошёл.
Стрельба становилась всё плотнее, а взрывы снарядов, судя по звукам, ложились всё ближе. Похоже, наступавшие силы Рейха всё ближе продвигались к шпилю. Битва шла к своему кроваво–огненному завершению, когда правосудие Канцлера воссияет кровавой звездой над городом и его просто утопят в море напалма. Но до этого ещё долго.
И так вновь повторяя монотонные передвижения переулок за улочкой, переходя из одного двора в другой, следуя уготованному маршруту, Командор выбрался к одному скоплению врага.
Это было странное место. Оно было похоже на меленький задний дворик. Его всюду огораживали высокие развалившиеся здания, образующие двор в форму прямоугольника. А сами здания, или дворик, огораживал ржавый забор, состоявший из железных ржавых толстых спиц. К дворику вели две дороги: из того переулка, откуда и появился Командор, и большая насыпь, по левую сторону от переулка, состоящая из обломок здания. За насыпью, наверное, была какая–то дорога. А сама насыпь была хорошо утрамбована и проработана, что б по ней было легче пройти. Землю этого места устилал щебень и бетон, перемолотый в песок.
А на этом месте, во дворике, находилась около десятка еретиков, по виду, готовившихся атаковать за насыпью. Все они находились несколько в кучковатом положении, даже порой теснясь, друг к другу. Командор всё сразу увидел и понял. Из губы беспрестанно шевелились, а из горла доносились монотонные звуки. Молитва отступников. «Это прекраснейшая возможность» – грозно подумал про себя парень. Он, не раздумывая, сорвал осколочную гранату и кинул их в толпу отступников. Граната с глухим звуком упала в куче еретиков. Они даже не сразу её заметили. А когда заметили, то было уже поздно. Граната взорвалась, подняв ввысь массы грязи и разметав отступников в разные стороны двора. Никто не выжил.
Парень злобно ухмыльнулся, лишь порадовавшись смерти отступников. Эстебаноу было всё равно на то, сколько они нарушили заповедей Империал Экклесиас, законов Рейха или с каким извращением глумились над постулатами Культа Государства. Они, ведомые слепым почитанием своего лживого пантеона, убили Марка и сделали живого мертвеца из Сциллы. Не железный кулак деспотичного Рейха, а «мягкая» и «свободу почитающая» ладонь еретиков, считавших себя свободными, практически убила его друзей. И ему теперь было неважно, сколько их поляжет за собственные идеи, и с какой жестокостью с ними расправится Рейх.
Ему надо было продвигаться к шпилю. «Но вот, что это» – подумал про себя Командор. За насыпью послышался звук стрельбы знакомого оружия. Звучание оружие было очень знакомым и похожим на жуткий рёв. Пальба отдавала чеканящими и ревущими звуками.
Эстебано, не раздумывая, полез через насыпь, ведь даже координаты говорили, что место встречи за этой горой мусора. Он цеплялся на осколки бетона, за металлические детали, за арматуру, кряхтел, но медленно и верно прополз за этот вал. После чего он перевалился, встал, отряхнулся и кинул взгляд на поле боя.
Командор посмотрел налево и увидел большой перекрёсток, от которого вперёд уходила огромная дорога, ведущая прямо к высокому шпилю, который стоял прямо посередине города.
Всюду перекрёсток окружали серые разрушенные здания, в которых теплилась некоторая жизнь. На некоторых были знаки лазарета, другие были переделаны под жильё, а так же ещё множество зданий нужды. А за ними возвышался, уходил ввысь, в небеса огромный разрушенный шпиль.
Но он посмотрел на дорогу, что была под ним. И он увидел, то, что его сильно обрадовало. Эстебано был преисполнен ликования. Десять воинов, в такой же броне, что и Командор бесстрастно вели бой с наступающими нечестивыми отступниками. В их руках были улучшенные АК – 899, из дул которых вылетали роковые для еретиков заряды и валили огненные вспышки. После каждой подобной вспышке, один из наступающих еретиков замертво падал наземь с пробитым торсом.
Они вели бой у разбитого БТР, использовав его как укрытие. Десять воинов стоически держались. Командор понимал, что ему с ними не сравниться, ведь ему поручалось командование и управление аванпостом полк–ордена, а сейчас перед ним были истинные солдаты. Их натаскивали и тренировали лучшие воины во всём Рейхе. Они прошли самые жестокие, выматывающие, практически за гранью человеческих возможностей испытания и тренировки. Эти бойцы могли выполнять операции, что для обычных солдат покажутся невыполнимыми. Они были совершенным оружием войны, воплощённым в человеческом облике.
Но впереди всех, на сером разрушенном парке невообразимых размеров, что стоял, прям перед дорогой к шпилю, был один воин. Он был в самой гуще боя и разил еретиков не автоматом, а клинком и пистолетом. Под дождём, который постепенно переходил в морось, его клинок сверкал сумасшедшим сиянием, хладно рассекая одежды и плоть врагов, а пистолет периодически производил выстрелы, становившееся роковыми для еретиков. По его блестящей броне маленькими вспышками расцветали попадавшие в него выстрелы. Но они не причиняли ему никого вреда.
Командор поднял своё оружие и присоединился к обороне своих «братьев». Из дула винтовки вырвался стрекочущий залп, потом ещё один. Каждый выстрел косил тех или иных еретиков. Оружие отступников было неэффективно на таком расстоянии и пули, выпущенные из него, не причиняли никого вреда. Солдаты полк–ордена обратили на Командора внимание, но оно длилось не больше мгновения. Поняв, что это союзник, они так же спокойно продолжили свой бой.
Командор стал к ним спускаться, но делать это по обломкам здания было очень трудно. Но всё же он спустился. Но Эстебано не сразу пошёл к союзникам. Парень спокойно занял текущую позицию, потому что она была несколько выгодней для автоматической винтовки. Он укрылся за кучей обломков и взвёл винтовку. Её стрекочущие залпы косили нечестивцев.
Грохот АК – 899, стрекотание винтовки, вой оружия еретиков, лязг клинка, звон дождя и моления отступников слились воедино. Они были похожи на одну монотонную песнь войны, одну из тысячи. Но вот отступники решили отойти, зализать раны и перегруппироваться. Десятки еретиков стали отступать в сторону шпиля, оставляя своих «братьев» на обагренном поле.
Командор поднялся из укрытия и грузной походкой подбежал к своим союзникам, которые собрались у уничтоженного БТР. Они стояли, молча, переглядываясь друг на друга, ожидая, кто первый представится. Один из союзников вышел и звонким голосом спросил:
– Откуда вы? – Был задан вопрос Командору. После этого вопроса он выпрямился и ответил:
– Я Эстебано, Командор Миланского Аванпоста. А вы откуда?
Спросивший Командора человек подался немного вперёд, после чего ответил:
– Я брат–лейтенант, Тит Флоренций, командующий отделением «Ангелы Пустоши». Мы присоединились к отряду храмовников, что проходили у нашего аванпоста, командор Эстебано.
– Почему вы присоединились к храмовникам? И, чей это БТР? – Указав на уничтоженный бронетранспортер, спросил Командор.
Тит посмотрел на БТР и ответил:
– Это БТР храмовников, они прорвались дальше нас, пока мы удерживали одну улицу к юго–востоку отсюда, когда мы подошли за ними, то он был уничтожен. А почему мы здесь? Это вам объяснит вон тот человек. – Указав рукой на подходящего к ним бойца с клинком, сказал Тит.
Воин подошёл к собравшимся бойцам. Чётким движением он вложил своё обагрённый меч в ножны и убрал пистолет, выполненный довольно в архаичном стиле, в кобуру.
Его бронежилет, наручи, сапоги были выполнены в средневековом стиле, причём покрываясь тонкими пластинками твёрдого металлического сплава. На его лице была укреплённая маска–противогаз, а на голову спускался капюшон.
– Ну, здравствуй, Эстебано. – Протянув руку вымолвил человек.
Командор сразу узнал знакомый ему голос.
– Приветствую вас, Верховный Инквизитор Карамазов. Это вы тогда выходили со мной на связь? – С весельем в голосе сказал парень и протянул ему руку.
– Да. Официально меня здесь нет. Так что мне пришлось себя не называть.
– А почему тебя здесь нет? – Пытливо спросил Командор.
– Особенности профессии. – С еле заметной улыбкой ответил Карамазов.
Потом Командор и Верховный Инквизитор по–братски тепло обнялись, отбросив вездесущий формализм. Они знали друг–друг очень давно. И с самого начала их совместной работы, Великий Отец объявил их названными братьями.
– Зачем я понадобился тебе? Ты же сначала закинул меня в этот ад, а потом ещё направил. Раскрой секрет. Хотя… – Командор посмотрел в сторону шпиля и задал ещё один вопрос. – Вы можете доложить обстановку, брат–лейтенант Тит?
– Конечно, командор Эстебано. Пройти к шпилю по главной дороге не представляется возможным, так как там сконцентрированы крупные силы противника. Наш дрон показал нам, что там стоят танки, дзоты, расчёты с тяжёлыми пулемётами, несколько старых боевых машин «Шилка», укреплённые позиции, метры колючей проволоки и тонны песка в мешках.
– Кстати, а где ваш дрон?
– Его, к сожалению, заметили и сбили.
– Жалко. Но вернёмся к первому вопросу. Почему я здесь?
Солдаты, после вопроса, переглянулись и таинственно притихли. Карамазов ответил:
– Эстебано, что ты знаешь, что ни будь об истории этого городка? – Хладно спросил инквизитор.
– Нет.
– Я тогда расскажу. Очень давно, в самый разгар Европейской Ночи и Часа Зелёного Полумесяца в Конфедерации Свободных Государств, существовала одна корпорация – «Свободное Генное Конструирование». А промышляла эта корпорация, тем, что проводила свои эксперименты в сфере генетики и генной инженерии. Сам этот город был построен корпорацией для проживания персонала и работников, а так же здесь находился её головной офис, этот шпиль её штаб–квартира. И здесь проводились крайне рискованные эксперименты, связанные и с человеческим геномом. Я в старых архивах нашёл некоторую документацию, что им удалось достичь «каких–то» успехов, но каких не называется, говориться лишь, что они не связаны с человеком. В этих документах говорится, что основные эксперименты проводились под шпилем, в цокольном этаже, который и связан был с канализацией. Когда Конфедерация была уничтожена, а этот город опустошен, то «потерялись» почти все документы, связанные с экспериментами. Но остаётся шанс, что плоды экспериментов, до сих пор блуждают в канализационных системах.
Эстебано слегка усмехнулся, а потом продолжил:
– И это всё? Ради мифических экспериментов ты собрал целое отделение полк–ордена и притащил его сюда? – С возмущением спросил Командор.
– Это не всё. – Сокрушённо начал Карамазов, но потом с улыбкой продолжил. – Как я мог своего названного брата привести понапрасну, как он сам выражается в этот ад? У меня есть план. Я хочу добраться быстрее остальных сил Рейха в шпиль и увести оттуда старого учёного. Он моет многое для нас рассказать, а если его не увести оттуда, то его казнят, как архиеретика.
– Архиеретика? – С удивлением вопросил Командор.
– А как ты думаешь, кто у всего этого отступнического легиона предводитель?
– Понятно. А как мы проникнем в шпиль?
– Через канализацию. – Быстро, будто ожидая вопроса, ответил Верховный Инквизитор.
– А у нас есть выбор? – Саркастично задался вопросом Эстебано.
– Выбор есть всегда, мы можем подождать оставшиеся отряды и принять участие в самоубийственной атаке.
– Спускаемся! – Приказал своим солдатам Тит.
После чего они отправились к ближайшему люку и отворили его.
Вонь прорвалась неимоверная, но маски–противогазы сгладили этот смрад. После того как люк был отварён, то все двенадцать воинов скрылись под асфальтом.
Первым приземлился Командор. Звук удара об воняющую водную гладь раздался эхом по всей канализацией. Так приземлились и все остальные бойцы.
– Солдаты, продвигаемся по канализации с особой осторожностью. Смотрим под ноги. Строимся треугольником. – Приказал Тит. И через пару мгновений солдаты выстроились в треугольник.
– Всё, выдвигаемся. – Озвучил свой приказ инквизитор и отряд двинулся в своё путешествие по канализационным системам.
Они двигались по большим выцветшим трубообразным помещениям, сверху которых, через трещины скапывала вода, которая добавлялась к той смердящей, что была внизу под ногами. Отряд продвигался крайне медленно, соблюдая осторожность. Под ногами хлюпала смердящая вода, оружие было на взводе.
Они блуждали около двадцати минут, пока не увидели впереди двух солдат. Это были еретики, но экипированы они были по–другому. Вместо рванья и лохмотьев на них была тяжёлая чёрная броня, состоящая из пластин тёмного как смоль материала, а глаза закрывало стеклянное забрало от шлема. В руках они держали старые автоматы. Эти отступники больше напоминали бойцов спецслужб, нежели безумных фанатиков. Отряд, ведомый инквизитором, присел.
– Это броня наёмников Корпорации, похоже, еретики нашли склады с формой. Что ж, дальше будет интересней. – С предвкушением сказал Карамазов.
И действительно так было. Тех двух еретиков накрыл жестокий и настолько плотный огонь, что они даже повернуться не успели, насквозь пробивший их броню. Те два еретика пали ниц в лужу собственной крови, выронив оружие. Но этот залп пронёсся эхом по канализации, привлекая других еретиков, давая им знак, что враг уже канализации. И началось. Мятежники в броне стали сбегаться на выстрелы, но каждый из них тонул в ураганном огне. Вода под ногами стала усеиваться раз разорванными трупами и окрашиваться в багровый цвет. Воины из полк–ордена продвигались с мрачной решимостью, оставляя после себя реки крови и устилая путь из трупов отступников. Запах смрада перемешался с запахом оружия. В канализации эхом раздавались выстрелы и крики. Отряд было не остановить.
Через десять минут боя они продвинулись не больше чем на двести метров, уложив на своём пути десятки еретиков. Но вот отряд подошёл к укреплённому посту. Он был представлен мешками с песком, деревянной самодельной башней и пулемётом на ней. Хоть это и выглядело грозно, но это не спасло десяток отступников от возмездия. После первых выстрелов пулемёт замолчал, точнее его стрелок лишился части грудной клетки. Выстрелы из оружия полк–ордена в своей убийственной манере были крайне эффективны. Каждый масс–реактивный или обычный снаряд, будь то грохотающий из автомата, тонкий залп из пистолета или же стрекочущий из винтовки: все, находили свою цель. И через три минуты боя все еретики валялись в смердящей жидкости из отходов и своей крови. Хотя и состояние солдат из полк–ордена было не идеальным: боеприпас постепенно подходил к концу, броня начала поддаваться выстрелам, а выхода из канализации всё не было.
Солдаты прошли к посту и обратили внимание на одну странность: в стене был выдолблен проход, ведущий неизвестно куда, хотя как они заметили позже, указатели, висевшие здесь на стенах, показывали в другую сторону.
– Стоит посмотреть? – Спросил Тит.
– Я думаю, что там есть, что–то интересное, если еретики так яро защищали его. Да, посмотреть стоит. – Вымолвил Карамазов.
– Тогда вперёд. Аттий, стоишь в арьергарде. – Приказал Тит.
– Так точно.
И отряд пошёл вглубь этого прохода. Они блуждали не меньше пяти минут. Шли в узком проёме, сдавливающих солдат, прежде чем выйти в огромное помещение.
Воины ввалились туда, буквально толпе и увидели огромное пространство, прекрасно озарённое.
Командор быстро осмотрелся, исследуя место, куда зашёл. Судя по торчащей арматуре с потолка и бетонным балкам, это помещение выдолблено посреди фундамента некого здания и только чудом оно не обвалилось. Но, то, что они увидели впереди, было удивительней и необычней всего.
Повсюду горели жаровни, на том, что можно назвать стенами висели десятки факелов, так, что помещение было полностью видно и освещено. Здесь не было воды, а потому под ногами было положено подобие мраморной плитки. Но это помещение и имело свою извращённую роскошь. Где–то стояли изделия из серебра и золота, где–то старая архаичная техника, прерывисто стонала под тяжестью лет и работающая от аккумуляторов. Всюду стояли люди в чёрных балахонах, читающие молитвы и поющие псалмы. В воздухе витал плотный запах странных ароматов, наверное, это были наркотические благовония. Но самое примечательное было в конце помещения. В конце стояли четыре разных трона, на котором сидели четыре до тошноты ярких фигуры.
Это были размалёванные куклы, нежели люди, одетые в безвкусные цветастые лохмотья. На их лицах были килограммы дешёвой пудры, помады и туши для ресниц. Они гордо восседали на своих тронах, смотря на остальных с явным презрением. Эти люди были подобны моделям на конкурсе безвкусной красоты.
– Кто вы? Что вам нужно? – Со страхом в голосе. Но сохраняя требовательность, спросил один из «проповедников» в лиловом балахоне.
– Тут же должны быть результаты экспериментов доктора Брауна? Где они? – С недоумением вопросил Карамазов.
– Кого? – Человек в лиловом балахоне удивился.
– Вы его ещё называете Эхоном Пророком.
«Проповедник» почесал лысый затылок и спросил:
– Старик что ли? Да чёрт его знает. Главное не это. Главное, что люди верят
– Во что верят? А это что за четыре разукрашенных подиумных манекена там, на тронах? – с презрением спросил Тит.
– Это наши боги! Не смей о них так выражаться! Лучше преклоните колени перед ними!– С фанатизмом выпалил один из отступников.
– Да ладно тебе, прекращай эту комедию. Они всё равно не поверят. – Сказал тот самый «проповедник» в лиловой рясе.
Карамазов быстрым движением руки вынул свой клинок и нарочно им провёл у лица отступника, так, что тот со страхом в глазах отошёл назад. Его меч, под светом огня из жаровен, переливался мистическо–золотым. Инквизитор угрожающе подался вперёд и грубо задал вопрос:
– Рассказывайте, что здесь твориться и происходит? Где доктор Браун и что вы здесь творите?
Человек в лиловом балахоне поднял взгляд на инквизитора и сокрушённым голосом стал отвечать:
– Да что тут рассказывать. После того как Конфедерация пала, корпорация всё равно продолжила свои дела. Она продолжала свои эксперименты один за другим. Во главе корпорации встал молодой учёный и наш друг – Ёханс. Вся его семья погибла наверху, когда взрывной волной от ядерного взрыва разрушило город. Да, семьи он лишился, и всё своё утешенье находил в этих экспериментах по созданию человека нового типа. Это сверхчеловек задумывался корпорацией как средство борьбы с Рейхом. Он должен был быть сильнее, выше, быстрее и умнее. Но каждый опыт и эксперимент оказывался неудачным. И тогда Ёханс слёг. – В глазах отступника вспыхнул огонёк безумия, разжигаемый чувством гордыни и жадности. – И тогда мы решили пойти на рискованный шаг. Мы решили сказать доктору, что эксперимент удался и что его образцы начали развиваться, а на самом деле эти «плоды» опять померли. На радостях он тут же объявил их своими детьми, ведь ему хотелось кому–нибудь подарить свою отеческую любовь. А мы увидели всего лишь шанс, чтобы облегчить наше бренное существо. Мы объявили себя кругом понтификов, а Ёханса – пророком божиим. И бедная, обделённая вашим режимом, паства к нам стала стекаться. И мы должны были обязаны им предоставить «чудо». Четверо из нас стали живым чудом. Они накрасились, надели одежды разные, чтобы шокировать людей, дать им то, чего они не видели… Проклятье, а ведь все мы раньше были учёными, да, жизнь расставляет свои приоритеты. – С толикой философии закончил «проповедник».
– То есть вы обманываете людей? – Презрительно спросил Тит.
– А что нам ещё делать?! – Яростно крикнул «проповедник». – Мы и так слишком много отдали. Пришло наше время пожинать плоды! – Выпалив, отступник с упрёком добавил. – Будто в вашем Рейхе не так?
Неожиданно из строя бойцов подался Командор. Сделав несколько шагов, он подошёл на одну линию с Титом и Карамазовым.
– Вы обманываете людей, обещая им свободу, но на самом деле подменили её убогим служением фальшивым божествам. Обещая людям свободу, вы стремитесь принести их в жертву. Говоря людям о постулатах сдержанности и скромности, вы утопаете в богатстве и похоти. – С укором сказал Эстебано.
– Ха! Их никто не заставлял к нам приходить! – Оправдательно начал еретик. – Они сами захотели создать это движение и сами люди нас поставили во главе этой территории. Всё было демократично, народ сам нас выбрал, чтобы мы встали во главе всего. – Немного смягчив голос, сделав его более сладким, «проповедник» продолжил. – Да ваша церковь на парочку с Культом Государства отлично поработали в мозгах этих людей. Они теперь не могут не служить. Они обречены, быть рабами, которым нужна не свобода, а стальная рука. Да, пожалуй, они всегда теперь будут рабами… Рабами государства или рабами мысли. Наша задача была в том, чтобы это рабство использовать в своё благо.
Эстебано задумался. Эти еретики, что он сейчас перед ним стоят, были худшим воплощением тех лордов, подавшимся развращению, что были казнены. Неужели власть настолько сильный наркотик, что полностью опьяняет сознание и туманит разум. Если это так, то только самые сильные духом и волей должны быть у власти и править страной, как и завещал первый канцлер.
Карамазов возмущённо и с толикой гнева возразил отступнику:
– Но мы не обманываем людей! – Резко и злобно выпалил инквизитор. – Мы не внушаем им ложные надежды, о свободе и хорошем мире. Да, мы любим и уважаем нашего Канцлера и призывает людей к верности, ибо через неё и можно достичь просветления. Наше общество сдержано в нравах, что его и делает сильным. – Сделав голос менее злобным, но более глубоким, Верховный Инквизитор продолжил. – Да, сегодня я действительно увидел в вас богов. Это старые как сам мир человеческие страсти: глубочайшая похоть, наглейшая ложь и высочайшая гордыня. Вы теперь служите этим богам.
Лицо «проповедника» неожиданно исказилось в гримасе презрительной улыбки и из его уст с наглым тоном вырвались слова:
– И что же теперь? Что вы сделаете нам? Начнёте убивать? Так мы вызовем помощь, ибо всех сразу вам нас не перебить.
Карамазов развернулся со словами:
– Вы слишком долго верили в свою неприкасаемость.
Инквизитор положил меч в ножны и стал зачитывать «Очищение попирающих свет истины»:
– Эти еретики отказываются признавать свою вину в преступлениях ими совершённых, и в праве последней исповеди им отказано. Огнём и болью души этих еретиков будут очищены для того, чтобы они в безгрешности своей предстали перед Господом нашим. Наш великий Канцлер дарует вам очищение. Примите его с покоем и миром. Да смилуется Бог над вашими душами.
Затем Карамазов развернулся в сторону отступников и махнув в их сторону рукой крикнул:
– Брат–лейтенант, приведите очищение в исполнение!
– Хьятель, Эмиль, давайте! – Крикнул Тит.
После чего оба война подняли свои автоматы к потолку и сделали выстрелы из подствольных гранатометов. Заряды с глухим звуком вылетели из подствольника. И врыв снарядов, отразился вспышкой на потоке, в нужных местах. Потолок пошёл трещинами стал осыпаться.
– Все вместе! – Приказал Тит.
И оставшиеся солдаты, повинуясь приказу, дали залп по потолку и хрупким балкам, которые уже рвались от ржавчины и коррозии. Послышался ужасающий звук хруста арматуры и бетона. Потолок стал обрушаться и сыпаться большими кусками на землю. Упавшие куски прибили даже несколько «проповедников». Еретики, мешаясь, и давя друг друга, попытались выбежать, несясь к входу. Но их остановили разрывные очереди и несколько отступников пали ниц, как и, не добежав до выхода.
– Вперёд, все уходим! – Приказал Карамазов и стал выбегать.
За ним последовали оставшиеся солдаты. Все стали уходить через тот вход, которым вошли.
Командор подбежал к выходу и перед тем как уйти Эстебано посмотрел на то, что они оставили после себя. Он увидел не гордых людей, готовых умереть за свои идеи, а жалких и убогих человекоподобных существ, что готовы были убить другого ради своего спасения. А те размалёванные куклы, которых раскрасили, чтобы пудрить мозги людям уже прибило камнями. Отступники всё пытались спастись, ища иные выходы из зала и при этом, старясь как можно больше утащить. «Как же они убоги» – Подумал про себя Командор.
Через четыре минуты звуки обвала стихли, и наступила тишина, а отряд стоял в посту, был слышен лишь звук вдыхаемого через противогазы воздуха. Воины стояли, молча, переводя свой дух.
– Что будем делать? Куда идти? – Спросил один из солдат. Карамазов немного промолчал, но потом ответил:
– Солдат. Не сомневайся. Путь всегда найдётся. Главное, чтобы его осветило свечение Божий помощи и святости Канцлера. – Яро ответил инквизитор, после чего более по–светски продолжил. – Мы будем двигаться дальше, согласно этим знакам. Если тот учёный ещё в шпиле, то мы сможем его захватить. Даже несмотря на его провал в экспериментах, он может нам сослужить неплохую службу. – Закончил инквизитор, указав на указательные знаки, прибитые к стенам канализации.
Наступила минутная тишина, которую разорвал треск рации одного мёртвого отступника, плавающего в смердящей воде:
– Божественная гвардия – 16, ответьте… Божественная гвардия – 16, отвечайте.
В эфире было много помех, а поэтому голос был слабо различим. Тит решил попытать удачу.
– Божественная гвардия – 16 на связи. – Сказал Тит в рацию, держа её на расстоянии, что б голос был ещё хуже различим.
– Божественная гвардия – 16, доложите обстановку.
– Божественная гвардия докладывает – 16: у нас всё в порядке. Дальнейшие приказы будут?
– Божественная гвардия – 16, у вас новая задача: вы должны сопроводить наших Богов в шпиль, их вызывает наш Эхон Пророк, да будет благословенно имя его. Мы высылаем вам в эскорт нашу элитную роту «Стражи Шпиля». После исполнения данного приказа, ждите дальнейших приказаний. Всё, конец связи.
Статический треск пропал. «Ангелы Опустошения» стояли и смотрели на своего брат–лейтенанта в ожидании приказов. Тит Флоренций начал отдавать приказы, причём активно жестикулируя. Командор перезарядил винтовку, а Карамазов проверил пистолет. Следующие полчаса обещали быть напряжёнными.
Глава 14. Гражданская инквизиция.
Милан. В это же время.
Было довольно прохладно. Ветер за последнее время только усилился. На небе стали собираться свинцовые тучи, постепенно закрывавшие солнц. Немногочисленные деревья в городе стали активно покачиваться, теряя свою итак немногочисленную пожухшую листву. Усилившийся ветер стал гонять и мелкий мусор на улицах и поднимать облака пыли, кидая её в лицо прохожих. Многие гуляющие люди стали спешно собираться домой, будучи в предвкушении дождя. Уличное тепло стало сменяться ветреным и преддождевым холодком.
Улица, сдавленная серыми однотипными зданиями. Немногочисленные и аккуратно постриженные кустики. На редких газонах росла желтеющая и пожухшая трава, которую покачивал ветер.
Человек. Он был облачён в длинный серый плащ, дотягивавшийся почти до уличной брусчатки. На нём были серые брюки, из–под которых выглядывали коричневые овальные туфли. На теле была белая рубашка и серый жилет. А на голове была большая серая шляпа, похожая на головные уборы английских джентльменов конца девятнадцатого века. Этот человек шёл довольно быстро, по сравнению с прохожими, что предпочитали неспешную и расслабленную прогулку.
Этот человек шел, не обращая внимание, по сторонам, держа голову строго прямо. Он будто шёл к какой–то определённой цели, от которой зависело нечто очень важное. Мужчина шёл быстро, прямо, целеустремлённо. Его плащ развивался, сколько не от ветра, сколько от довольно быстрого шага.
Он прошёл ещё несколько метров и свернул в переулок. Человек в сером пошёл сквозь дворы нового миланского района. Старые, эпохальные домики, дорейховских времён остались позади, как и сама эра, а впереди стали появляться большие, массивные и безвкусно украшенные серые здания – символы нового Рейха. В этом новом районе ярко пестрели типичные и уже привычные для глаза плакаты и лозунге. Где–то во дворе снова сторонник Культа Государства вновь рассказывал о благе Рейха дворовым детишкам. Представители министерства Соответствия Городов Идеалам Рейха строго следило за тем, чтобы не один плакат или листок с молитвой не пропал со своего места.
Человек быстро прошёл сквозь дворы, не обращая на разнообразную символику Рейха, умело маневрируя на поворотах. Он пробирался в самую глубь района, в его недра.
Мужчина через несколько минут оказался в самой глубине серой и каменной тайги из домов. Он подошёл к одному из домов, который отличался от других. По цвету оно было таким же серым, но он не был безликим или простым. Этот дом был поменьше остальных, а поэтому казалось, что весь район его сдавливает. Это было двухэтажное строение серого цвета, в форме трапеции, крыша была немного срезана, с чёрной черепицей, с небольшой верандой, а так же с маленькой пристройкой, сделанной из белого кирпича и имевшей всего два окна. А на срезанной части крыши был небольшой крытый палисадник из множественных цветов. На веранде стоял деревянный стол и несколько пластиковых стульев вокруг.
Мужчина в плаще подошёл к деревянной двери и слегка, согнув указательный палец, постучал в дверь. После чего буквально несколько мгновений ничего не происходило. Но через полминуты дверь открылась, и мужчина спокойно зашёл.
Внутри дом был довольно широк и просторен, а так же хорошо устроен. Этот дом больше напоминал маленький дворец или высококлассную буржуазную гостиницу. Внешне, дом кардинально контрастировал с его внутренним устройством. Большие махровые, красные и богато украшенные, с красивой росписью, ковры. А там где не было ковров, там выглядывала белая мраморная плитка. Всюду стояли большие, позолочённые канделябры, на которых были ярко светящие лампочки. Сверху свисала огромная богатая и роскошная люстра, богато освещавшая всё пространство. Сами стены были окрашены в красный цвет, обвешанные многочисленными картинами. На второй этаж вела богатая и широкая лестница, снисходившая с центра второго этажа и заканчивающаяся ближе ко входу в здание. Здание пылало собственной роскошью.
Дверь открыла мужчине женщина. Она была среднего телосложения, невысокого роста, со зрелым лицом с острыми чертами. У неё были узкие и маленькие губы. Суровость её обветренного лица смягчали глубокие и добродушные синие глаза. Она была одета в стандартную униформу горничных.
– Здравствуйте, инспектор Морс. – Добродушно сказала открывшая дверь женщина.
– Здравствуйте, Грета. Как у вас дела? – Задал мужчина вопрос прислуге, при этом сняв шляпу, откуда и показалось не старое, овальное, но худощавое, как и сам человек, смугловатое лицо. Волосы были русого цвета, коротко подстрижены.
– У меня? Всё хорошо. А вы не попали под дождь? – Тёплым и мягким голосом спросила служанка.
– Пришлось постараться, что б ни попасть под дождь, я еле успел сюда дойти. Он вот–вот начнётся. Да, и, кстати, а почему мне дверь открыли вы, а не наш слуга, ответственный за это. Вы ведь знаете, что я случайно сдал ключ в стирку вместе со своими брюками.
– Простите, он отлучился по нужде, а я услышала ваш стук и открыла дверь. А вон он, кстати, уже и идёт.
– Спасибо тебе, Грета.
– Всегда рада помочь, а теперь позвольте откланяться, у меня дела.
– Да, ступай. – Отпустил инспектор женщину и тут же обратил внимание на другого слугу. – А теперь ты. – Сказал мужчина, указывая на подходящего парня, и уже обращая свою поступь к нему.
– Да господин? – Перепугано спросил слуга, одетый в красную униформу.
– Тебе за, что платят? Что б ты у двери стоял.
– Простите, господин. Больше не повторится. – Повинно опустив голову, сказал слуга.
– Да ладно уж, в следующий раз найди просто себе замену. Хорошо?
– Да господин.
Отчитав испуганного слугу, мужчина стал подниматься на второй этаж.
Первый этаж это был этаж прислуги. На первом этаже были: кухня, прачечная, мастерская, уборные и комнаты прислуги. Второй этаж это был этаж был представлен для проживающих в них людей. Комнаты были расположены по периметру, оставляя в центре место для большой залы, которую от лестницы отделяла перегородка. Полы второго этажа были застелены дорогим зелёным сукном. И в этом здании временно проживали инспектора, в том числе и этот мужчина в бежевом пальто.
Полное имя мужчины было Сантьяго Морс, и он был рядовым инспектором в «Инспекторской Канцелярии Рейха», бывшей чем–то вроде инквизиции, только она занималась различными гражданскими делами. Эта «канцелярия» была подчинена министерству Внутренней Безопасности Рейха и имела несколько отделений: «по расследованию гражданских дел» и «по расследованию разжигания сепаратизма». Первый отдел делился на четыре подотдела: экономический, государственный, уголовный и административный. Второй делился на два подотдела: первого уровня и второго. Первый уровень занимался расследованием дел, связанных с появлением отступнических от официальных идей и идеологий, а подотдел второго уровня занимался расследованием дел, связанных уже с угрозой отделений регионов от Рейха. Каждый отдел расследовал дела, связанные со своей спецификой. Каждый подотдел возглавлял, так называемый «Первый Инспектор», у которого в подчинении были десятки инспекторов. Каждый отдел возглавлял Гранд–Инспектор, а всю Канцелярию возглавлял – Генеральный Инспектор.
Инспектора были самыми настоящими профессиональными ищейками и агентами Рейха, шедшими в авангарде правосудия и находящие нужные улики и доказательства, необходимые для праведности, свершаемого правосудия. Любой инспектор мог быть следователем, в каком либо деле или агентом, собирающим информацию. Ну в самом отчаянном положении он мог взять на себя командование отрядами оставшимися без командира и свершить имперское правосудие.
Морс поднялся на второй этаж и направился в конец здания, где была самая большая комната. Он прошёл по пустому коридору и подошёл к двери с роскошной резьбой. Несколько помявшись, приведя себя в порядок, поправив одежду, проведя несколько рас пальцами по коротким волосам, постучался в дверь.
– Проходите. – Послышался приятный женский голос, и мужчина робко отворил дверь.
Комната была просторной, большой и неприлично богатой. Это помещение было воплощением старой буржуазной роскоши. В нём было бессчётное множество символов давно мёртвой эпохи. Комнату заполонили: золотые статуэтки, роскошные ковры, богатая и роскошная мебель, шкафы ручной работы, большая кровать, огромный плазменный телевизор старого типа, белые кожаные диваны, новенький компьютер, а так же прочая навороченная электроника, дорогие и красивые картины и многие прочие атрибуты жизни успешного человека. Если бы Империал Экклесиас нашла всё это у обычного человека, то его осудили за «Развратную жизнь». А с министерствами было куда проще договориться, особенно если есть связи.
И мужчине так и не удавалось увидеть всю эту роскошь в полном объеме, как впрочем, и не удавалось описать саму квартиру, так как на пороге встала, и тем самым заслонил весь вид, хорошенькая девушка.
Это была высокая итальянка. У неё были красивые зелёноватые глаза, длинные чёрные волосы. У неё лицо имело четы овала, немного расширенного внизу. Сама её фигура в идеале отражала песочные часы. Девушка была одета в красивое синее платье с глубоким декольте.
– Ох, это вы. Здравствуйте инспектор Морс. Вы чего–то хотели? – Растеряно начав, сказала девушка.
– Простите, что потревожил вас, Первый Инспектор. Я хотел спросить, получили ли вы мои отчёты по делу «Венецианского Круга»?
– Да, получала. Хороший отчёт. Я расскажу о ваших достижениях на следующем собрании и укажу их в докладе Гранд–Инспектору. Это всё? – Раздражённо спросила девушка.
– Да. А вы куда–то спешите? – Поинтересовался немного смущённый инспектор.
– Не ваше дело, а теперь если у вас нет вопросов, то позвольте. – Жёстко ответила девушка и, не дожидаясь ответа, продолжила. – Нет, вот и славно.
После чего резко захлопнула дверь, оставив простого инспектора в одиночестве, растерянно стоявшего у дверей. Мужчина, не ожидавший такого холода и скоротечных ответов, немного постояв, направился к своей комнате.
Он подошёл к простенькой двери и открыл её. Перед ним предстало его же жильё. Простенькая и практичная, однокомнатная маленькая комнатушка. Помещение было прямоугольной формы, вытянутой относительно двери. Интерьер был довольно прост: у окна, находившегося в ровно противоположной стороне от двери, занавешенного зелёными шторами, стоял телевизор на тумбе с книгами, по правую руку была двухъярусная кровать. По правую сторону стоял рабочий стол, на котором был небольшой беспорядок. Развёрнутое к стене, у двери стояло зелёное дерматиновое кресло, на полу был небольшой коврик, а на потолке висела дешёвая люстра.
Сантьяго прошёл в комнату, снял свои туфли, небрежно откинув их в сторону, после чего направился к кровати. Забравшись на второй ярус, он улёгся в кровати, не снимая своего плаща. По его телу пробежался гул, приносящий только освобождение и волну облегчения. Инспектор абсолютно провалился в глубину своей расслаблённости, позволив даже немного себе попытаться заснуть, но это ему не удалось.
Раздался звук стука в дверь. Инспектор тяжело, цепляясь локтями за постель, сминая её под собой, пополз на подушку, пытаясь занять полусидящее положение. И как только он это смог он крикнул, что б входили.
Дверь широко распахнулась, и в комнату буквально ворвался почти всегда весёлый мужчина. Он был одет в белую рубашку, заправленную в чёрные брюки. Волосы на его голове были кучерявы. Глаза имели сероватый оттенок, но через них просачивался свет. Лицо имело форму овала, но так, же оно имело не слишком острые черты. В руках вошедший держал чёрный дипломат.
– Санти! Ты чего разлёгся здесь в плаще?! Давай снимай! – С улыбкой на лице сказал вошедший человек. Инспектор, махнув рукой, тяжело ответил:
– Эштон, иди к чёрту! Я только с дела.
– Ага, только ты ещё перед этим к Адриане зашёл? Я не ошибаюсь. Ты всегда так делаешь, когда с дела возвращаешься.
Инспектор поморщился и грубо ответил:
– Да иди ты.
– Да ладно тебе. Не унывай. Ты лучше расскажи как дело, а я пока нам сок налью, который принёс.
– Сок? Я бы покрепче выпил чего–нибудь.
– Ты же знаешь. Сейчас идёт пост и ничего крепче кефира не продаётся в магазинах.
Инспектор тяжело приподнялся, пытаясь занять сидячее положение, после чего продолжил:
– Да, налей сока. Ах дело… Всё происходило в прекрасном городе Венеция. Наши информаторы доложили о необычном поведении членов Имперор Магистратос. Несколько бюрократов низшего уровня, даже не входивших в иерархию, вели себя крайне странно и несколько необычно. Они стали слишком долго задерживаться на работе, порой даже не появляясь дома. Мы сначала подумали: «Ну и что? Хотят работать и ночью, посвящая своё время труду. Хотят работать и ночью на благо Рейха». Мы сначала не хотели это расследовать. Но звонок был настойчив. И туда отправили именно меня. Сначала вроде бы всё было хорошо, без каких либо подозрений. Они показались, абсолютно чисты. Я проверил их документы, документацию градоначальства, проверил их репутации. Сверил рейтинги и даже запросил график посещение церквей. Все говорили, что они образцы для подражания, что эти слуги государства истинный пример служащего Рейху. Но всё было слишком чисто и просто. И я сделал вид, что им поверил. И якобы уехал. Шло время к ночи. Градоначальнику я сказал, что уехал и подписал бумаги, подтверждающие, что всё отлично. Я не уехал, а укрылся в одной из городских пивных. И тут я услышал разговор одного из уборщиков, работающих в том само здании. Он говорил, что как однажды задержался ночью и услышал какие–то моления и разговоры в кабинете градоначальника. Я попытался этой же ночью пробрался в то проклятое здание, но, увы, замки оказались слишком крепки. А поэтому мне пришлось стоять у окна и слушать их разговоры. Хорошо, что градоначальник решил разместиться на первом этаже, но этот жуткий садик шиповника я не забуду никогда. Да не об этом. Стоя у окна, по голову в шипастых ветках мне удалось услышать и их молитвы, и их повествования. В их разговорах стало понятно, что они не просто кружок сектантов. Собравшиеся люди были опаснейшими сепаратистами в своём регионе. Сам градоначальник говорил об отделении Венеции от Рейха и создание Венецианской Аристократии, где во главе будут знатные дома. Но так, же они хотели распространить и новую религию, основанную на поклонении, каким–то четырём богам, к ним даже иерарх прибыл из «просвещённой земли». Я там услышал голоса не только градоначальника, но и нескольких служителей полиции, членов двух, из пяти, знатных домов, голоса тех самых бюрократов и увидел служителей Корпоративной Палаты. Они разговаривали о судьбе Венеции около двух часов, после чего они договорились о встрече здесь же, в это же время через сутки. И в установленное время их ждали не дискуссии о светлом будущем, а я и служители Империал Экклесиас, возглавляемые инквизитором. Никто из них не стал сопротивляться, ввиду наличия у одного из храмовников ручного пулемёта. Но их арест не означал конец дела, это означало появление нового геморроя, связанного с глубоким расследованием во всех структурах города, с целью выявления отступников на всех возможных административных уровнях. А так же пришлось нам искать этого засланца из «просвещённой земли». Пока искусные в своём деле дознаватели из церкви и Трибунала Рейха «расспрашивали» арестантов об их последователях, об отступниках, я бегал по всему городу за этим оборванцем. Он пытался скрыться, но в городе, где ты сумел найти множество нужных «глаз», это не слишком и легко. В итоге, загнав его в угол, я нашёл его на одной из помоек, где он с голоду там крысу доедал. Но увидев инспектора он не нашёл ничего лучше чем кинуться на меня. Может в нём взыграло отчаяние, а может он действительно этот вариант рассматривал как самый прекрасный в этой ситуации. В его глазах читалось безумие, злоба и животная ярость. Он разинул свой беззубый рот, пытаясь выдавить подобие боевого клича. С его подбородка закапала слюна, он закричал в безумном порыве и ринулся ко мне, держа кусок кирпича в руке. Только вот он не подумал, что несколько пуль, выпущенных из пистолета, могут его остановить. Как только звук выстрела прогремел, только тогда его безумный рёв стих. Я подошёл посмотреть на него. Костлявые руки и ноги, морщинистое лицо, узкие глазки, а остальное закрывал балахон из чёрной ткани. Господи, мне так стало жалко… ту крысу. – Попытавшись пошутив и выдавив сквозь усталость сказал инспектор, но поняв, что юмор не удался, холодным голосом продолжил. – Но на его балахоне была странная пыль, более тёмного оттенка. Экспертизы показали, что эта пыль радиоактивна, а значит эта «просвещённая земля» была где–то в Великой пустоши. Дело стало набирать более интересный оборот, но нас попросили передать это дело в руки церкви. Говорят, что пришло прошение самого Верховного Отца. Мы подчинились. Да и, кстати, дознаватели поработали очень хорошо, перед моим уездом было казнено сто сорок три человека и девяносто два отправлены на мануфактории. На этом всё. Ну а теперь, ты дашь мне уже сок? – Требовательно, но с сарказмом в голосе вопросил Мор.
– Ой, Санти, прости! Я заслушался! – Оправдательно, с улыбкой сказал Эштон, протягивая сок.
– Спасибо Эштон, а как у тебя дела? – Отпив, спросил Морс.
– Да всё в порядке. Работы сейчас стало мало и поэтому я, слишком много провожу времени в этом месте. А оно, какое–то уж слишком ряженое. Когда уже ремонт в нашем Инспекторском Центре доделают? – Возмущённо, но, не снимая улыбки с лица, Эштон задал вопрос, который был обращён скорее самому себе.
– Согласен, а то этот дом Первого Инспектора Адрианы уж слишком пафосное место. – Допив свой сок, просто сказал Морс.
– Но не для тебя. – Пытаясь подколоть Морса, сказал Эштон.
– Ты к чему клонишь? – С непониманием в голосе спросил инспектор.
Лицо Эштона исказилось в ещё большей улыбке, а из уст полились слова, с нотками мёда:
– Да что ты строишь, будто не понимаешь меня. Эх, не надо строить, то, что она тебе не нравится. Ты влюблён в неё. Это понимают половина всего нашего отдела. Всё ж стало понятно ещё на её позапрошлом дне рожденья. Когда ты ей решил подарить ужин в ресторане. А там были уже и музыка, и лимузин и стихи в твоём исполнении, прозвучавшие в её честь ещё в нашем штабу.
– Я помню этот день. Она мой подарок не приняла, тактично променяв его на ночь в пабе, в котором тогда было большое празднество. Да и вообще, я ей не нравлюсь, не стоит питать насчёт этого, какие либо надежды. Стоит больше работать, что б я в этой рутине забыться полностью. – Подавленно сказал Инспектор Морс.
– Вот и правильно ты мыслишь. Знаешь, кого я видел у её дверей, когда заходил к тебе?
– Даже не догадываюсь.
– Инспектора Марко.
– Эту тупую гору мяса? Его ещё не выгнали? За ним столько проваленных дел было, что его уже можно было казнить за отступничество. – С крайнем недовольством в голосе протестовал Морс.
– Ха, я даже знаю, кто исполнил бы этот приговор. Сам помнишь, Адриана его столько раз выгораживала. Но это не суть. Дело в том, что у него в руках были цветы и шампанское. Стандартный набор. Понимаешь.
– Ох, конечно я понимаю. – С тяжестью в душе ответил Морс.
– Они там явно не обсуждать инспекторские дела будут. – Весело и подкалывая, сказал Эштон.
– Ты меня доконать хочешь! – Грубо крикнул инспектор, но в тоже время успокоился и продолжил. – Прости, я слишком устал и мне….
– Можешь не объяснять, я тебя понимаю. Но прости, тебе отдохнуть, не получиться, у меня тут в сумке порция антидепрессанта. – Спокойно сказал Эштон, залазив в собственный дипломат, который он принёс с собой.
– Ну что там? – Недовольно спросил Морс, собираясь слазить с кровати.
Он кряхтя сумел подобраться к краю кровати. Пододвинулся ещё. Спрыгнул. По телу, и в большей степени в ногах, пробежала неприятная боль. Эштон с улыбкой на лице стал говорить:
– Да, вот. Приказ от самого Гранд–Инспектора. Дать это дело лично тебе. Хах, похоже, у тебя намечается карьерный рост, друг мой.
– Давай к сути. – Холодно сказал инспектор.
– Как я понял из прочитанного, нам предстоит работать в здесь, в Милане. Некоторое время назад арестовали одного из учеников из «Схолум Культурик» за неуважение к Канцлеру. Его пленили и отправили в Великую Пустошь. Этого подростка звали Алехандро Фальконе.
– А почему звали?
– Ты ж знаешь, в Великой Пустоши долго прожить почти невозможно. Так вот, это происшествие заинтересовало Культ Государства, министерство Идеологической Чистоты и министерство Высшего Образования. Они нам послали прошение о проведении расследовании в отношении ребят с ним знакомых. В министерствах и Культе хотят узнать, являются ли его знакомые носителями, какой либо вредоносной идеологии.
– Они там совсем с ума сходят. Это ж подростки. – Возмущённо сказал Морс, и тут же успокоившись, и обдумав сказанное, добавил. – Давай выкладывай дела на мой рабочий стол. Я пока переоденусь.
В комнатушке закипела инспекторская жизнь. Два инспектора принялись за дело. Эштон сумел прибраться за столом, отсортировав ненужные бумаги и включив компьютер. Старая машина загрохотала на всю комнату. Тем временем Морс сумел переодеться. Он предстал в трикотажных брюках, домашних тапочках, кофте и поверх всего этого чёрный тканевый халат, принеся с собой две кружки горячего чёрного кофе. Компьютер загрузился, но прежде чем приступить работать Эштон открыл окно, пустив дождевую прохладу внутрь. Послышался приятный звук дождя. Они вскрыли полицейскую сеть, сеть Трибунала и уличных Комиссаров и стали пробивать всех друзей по разным параметрам: привлечение к ответственности, возможные судимости, нестабильное идеологическое поведение. И тут послышались крайне интригующие звуки. Они смешались со звуком работающего компьютера, смешались со звуком дождя, но в душе и сознании Морса они отдавались подобно звукам строительного молота, забивающего сваи. Этот звук чеканил и чеканил в душе инспектора, всё глубже вгоняя его в отчаяние. По всей гостинице пронёсся звук женских стонов, доносившихся из комнаты Адрианы.
– Друг. – Сказал Эштон, взяв инспектора за плечо.
– Я в порядке, давай продолжим. Да, давай работать. – Тяжело и уныло ответил Морс, с опущенным и поникшим взглядом, глядя на клавиатуру.
Глава 15. Восхождение на шпиль.
В это же время. В оплоте мятежников Великой Пустоши.
– Тяжёлый пулемёт! Уничтожьте расчёт! Живо!
– Так точно, брат–лейтенант.
Через пару секунд раздался звук грохочущего автоматного залпа и люди, нёсшие станковый пулемёт, были обращены масс–реактивными патронами в куски разорванного мяса.
Бой длился уже больше пятнадцати минут. Солдаты из полк–ордена максимально постарались укрепить сторону, со стороны которой было наступление. Они перетащили мешки с песком, создавая массивную баррикаду. Деревянная самодельная башенка имела крышу и довольно высокие стенки. На деревянном башенном укреплении разместился Командор, со своей винтовкой. Пулемёт был перетащен и закреплён среди мешков с песком. Дальше по канализации, где было раздвоение ветви на два коридора, были установлены растяжки и несколько кассетных мин, которые всегда носили с собой солдаты.
Первый взрыв растяжки оповестил о том, что враг уже почти к ним подошёл. Когда появились солдаты элитной еретической роты, по их виду стало понятно, что это уже не типичные бойцы еретиков. Своими возможностями они превосходили даже многих солдат из армии Рейха. Прозвучало всего несколько взрывов растяжек, а остальные взрывные устройства отступники сумели обезвредить.
Солдаты из роты не наступали толпой, они имели свой выверенный строй. Когда же прозвучал грохот автоматов из полк–ордена, скосивший несколько солдат – отступников, то еретики не стали безумно наступать на укрепления, будучи в праведном гневе. Они спокойно и умело сумели отступить, укрывшись за углом развилки, который был в тридцати метрах от укреплений.
Экипировка элитной роты была отличительно от всей экипировки еретиков, что раньше встречалась. Шлем был как у спецслужб, со стеклянным забралом, но он был сильно и извращённо преображён. На чёрном шлеме имелись отметины, в виде выгравированных, по–видимому, священных текстов. Под шлемом были надеты самые обычные противогазы. Экипировка торса была представлена чёрным пластинчатым нагрудником из крепкой стали, с несколькими завитками из бумаги на которых были накрапаны какие–то символы. Стальная пластина была надета поверх крепкой военной куртки, чёрного цвета. На ногах были грубые военные штаны тёмного цвета, которые уходили под низкие берцы, заканчивающиеся в пяти сантиметрах от щиколотки. На руках были длинные чёрные перчатки, которые одевались поверх рукав куртки, местами тканевые, местами кожаные, со стальными укреплениями.
Солдаты еретической роты умело держались за углом развилки. Иногда некоторые отступники, решившие попытать удачу, выбегали, что бы установить тяжёлый пулемёт на треногу и расстрелять укрепления. Но каждая такая попытка заканчивалась неудачей и потерями, со стороны еретиков. Но всё равно. Этот бой мог длиться ещё часами. Со стороны элитной роты погибло не больше двух с половиной десятков, из сотни наступавших. Но темп боя был слишком медленен. Рота отступников сильно задерживала солдат из полк–ордена, требовалось кардинальное решение, которое никак не приходило. Оставался один вариант – быть в укрытии и отстреливать предателей до последнего.
Но вдруг неожиданно, развеяв унылый темп боя, кто–то из отступников, с гранатомётом в руках решил попытать удачу. Парень выбежал на линию огня, прицелился…. Командор сумел заметить этого смельчака. Он мгновенно приложился к винтовке, взглянул глазом через стекло визора маски–противогаза в прицел оружия и спустил курок. Винтовка издала короткий стрекочущий залп, после чего из дула подался лёгкий дымок. Две пули масс–реактивного действия мгновенно достигли еретика и сразили его, но он всё, же сумел нажать на спусковой крючок. Только снаряд, еретиком выпущенный, из–за жуткого ранения, был отправлен по неправленому пути. Он пролетел над головами бойцов из полк–ордена, улетая дальше по трубе канализации, оставляя после себя шлейф дыма и ревущий звук.
Отступник упал в воду, выронив гранатомет, но только он не умер. Парень кричал и бился руками об воду, пытаясь подняться из воды, чтоб не захлебнуться. Его агония пронеслась по канализации громче, чем звуки выстрелов. Вода рядом с ним стала окрашиваться в багровый цвет. Грязная от нечистот и смердящая вода стала омывать его разворошенное бедро на правой стороне, почти оторвав ногу, просачиваясь в организм. Заражения было не избежать. Отступник был обречён на медленную смерть.
Но тут его решил спасти один человек. Он выбежал из–за стены и под плотным обстрелом молнией ринулся к умирающему и неудачливому парню. Отступники из роты выбежали из–за угла и прикрыли огнём из автоматов и телами этого человека. Их автоматы загрохотали, посылая очереди в солдат из полк–ордена, тем самым прижимая их к укрытию. Но и солдаты из полк–ордена ответили очередями. Вражеские пули вязли в мешках с песком как усовершенствованные АК –899 загрохотали. Масс–реактивные пули разом скосили несколько отступников, оставляя после них лишь изуродованные тела, которые с грохотом падали в воду.
Командор снова приложился к винтовке. За доли секунды он смог разглядеть лицо героя. Оно было белым, зрелым, но не старческим, с небольшой седой бородкой, глаза были карие. Головной убор был приукрашен несколькими вороньими перьями. Эстебано тщательно прицелился. Гул боя, крики отступников, грохот очередей: всё смешалось в один монотонный вой. Время представилось длинным коридором, уходящим в бесконечность. Командор услышал как несколько пуль отрикошетили от башни, почти рядом с ним. Его заметили. Эстебано мягко нажал на курок. Он почувствовал, как отдача отдаёт в плечо и как тело повинуется отдаче и грудь отводится назад. Дуло вспыхнуло небольшим огоньком, выплёвывая пули. Стрекочущий звук ознаменовал начало полёта пуль. Через несколько секунд пули достигли своей цели. Страшные пули попали в нагрудник. Заряды вспороли нагрудник и перепахали грудь, отрывая и смешивая плоть и металл. Отступник несколько секунд стоял, после чего его колени подломились, и он с глухим плеском упал на живот.
Еретики тут же обратили внимание на это. Они не были изумлены, а если и были, то не подали признаков. Враги так же молниеносно укрылись за углом, из–за которого и появились. Наступила напряжённая тишина, сменившая звуки интенсивного боя.
В воде валялось несколько десятков трупов из роты, источая кровь в грязную воду, делая её ещё омерзительней. Трубы канализации были запачканы кровью. В воздухе витал запах смрада воды и запах оружейного пороха. Наступившую тишину прервал звук перезаряжаемого оружия.
– У меня осталось два магазина. – Прозвучал голос, после чего последовал другой – У меня один.
Все обменялись информацией о состоянии вооружения.
– Командор Эстебано, как у тебя обстоят дела?
– Всё в порядке, брат–лейтенант Тит. У меня вопрос: что дальше?
– Не знаю.
После его слов из–за угла, где прятались еретики, вылетели два блестящих цилиндрических предмета. Они упали в воду и зашипели. От места, где они упали, повалил густой дым. Через несколько секунд этот участок канализации был заполнен беспросветным, плотным дымом, через которого не было, что–либо видно. Бойцы в беспокойстве направили автоматы в сторону непроглядной мглы. Настала напрягающая и таинственная тишина.
– Что это? – Послышался вопрос от Командора.
На вопрос тут же последовал ответ:
– Подожди. Ответил Тит, после чего приказал. – Бойцы, переведите визоры на масках на тепловой режим.
Солдаты из полк–ордена стали крутить стёкла визоров, переключая их на нужный режим. Как только это было сделано, они подняли головы и заглянули во мглу.
Прошло ещё несколько секунд, прежде чем визоры смогли настроиться и дать чёткое изображение. Как только изображение стало чётким, тишину разорвал доклад и автоматные очереди.
– Вижу множественные тепловые сигнатуры! – Прозвучал голос одного из бойцов.
Автоматы разорвали грохотом тишину. Со стороны мглы послышался крик агонии и ответом прозвучали выстрелы мелкокалиберного оружия. Мешки снова брызнули песком. Командор из своей винтовки стал искать цели во мгле, но найти не мог. Его маска была оборудована старыми визорами, которые служили только для увеличения изображения.
Эта перестрелка не была долгой. Она длилась не больше минуты, переходя в отчаянную рукопашную.
Из мглы стали появляться бойцы еретической роты. У них в руках уже не было автоматов, ибо они висели за спиной. Еретики стали выходить хаотично, без какого либо строя. Каждый нёс с собой большой тесак, занесённый для атаки.
И тогда они взревели, подобно диким зверям. Их дикий рёв пронёсся по всей канализации, отдаваясь эхом в глуби её. Бойцы из полк–ордена тут же стали отходить от своих песчаных укреплений, продолжая отстреливаться. Дикий рёв отступников смешался с криками агоний их павших или раненых собратьев. Автоматные очереди продолжали косить отступников, но те не перестали неумолимо напирать, оставляя раненых и убитых позади.
И тут в бой вступил Карамазов. Всю перестрелку он оставался бездейственным, ибо на линии непроницаемого огня много клинком не на махаешь. Он выдернул из ножен свой блестящий меч и ринулся в бой. Он первым вступил в бой с отступниками, скашивая их в прекрасном боевом танце, даря им «очищение души».
Как только солдаты роты молниеносно преодолели укрепления, то солдаты полк–ордена опустили автоматы и обнажили свои ножи, размером от ладони до локтя взрослого человека, висевшие за пазухой и присоединились в рукопашной к инквизитору.
Командор в это время стал отстреливать из винтовки наступающих отступников. Он приложился к своему оружию и стал действовать. Каждый его стрекочущий залп косил того или иного отступника, оставляя разбитое тело лежать в смердящей жидкости и источать кровь в воду, делая её ещё омерзительнее.
Эстебано достал гранату и метнул её в конец толпы наступающих отступников. Прозвучал пронзительный взрыв. Граната взорвалась, поднимая в воздух смердящую жидкость и кося солдат из элитной роты, убив не больше пяти отступников. Тем временем солдаты из полк–ордена и отступники сцепились в рукопашной. До укреплений добралось двадцать четыре отступника из элитной роты. «Ангелы Пустоши», как и все воины из полк–ордена, были непревзойденными мастерами боя. Хоть они были обучены не только для убийства, но и в сфере боя им не было равных.
Командор всё ещё держал винтовку на взводе, но не стрелял. Его заворожил бой, который разразился. «Нет, это не бой – танец» – подумал про себя Эстебано. И в действительности, воины двигались с некой боевой грацией, ловко уворачеваясь от ударов и нанося свои. Их ножи стали сверкать, достигая своих целей и неся жуткую, но в тоже время красивую смерть.
Но лучше всех «танцевал» Карамазов. Его сверкающий клинок разил врага за врагом, не давая им даже шанса коснуться своим тесаком его брони. Но тут из вала мешков с песком появился один отступник. Он не нёс клинка, в его руках покоилось большое, уродливое гротескное ружьё. Три больших длинных ствола опускались почти до стоп.
Отступник широким поворотом головы осмотрел поле боя и заметил инквизитора, а тот в свою очередь заметил еретика.
Карамазов стал подбираться к нему сквозь бой, надеясь на крепость собственной брони. Еретик взвёл ружье и, смеясь, спустил курок. Оглушающий залп пронёсся по канализации, а инквизитор и отступник пропали в облаке густого дыма, заполонившим чуть ли не всё место боя.
Когда дым рассеялся, глазу Командора предстала ужасная картина. На правом колене опираясь на свой меч, стоял Карамазов. Левой рукой он придерживал разбитую грудь. Его доспех пробило в нескольких местах, а из трещин в воду капала алая кровь.
Эстебано в ярости взвёл винтовку, но тут он услышал плюхающийся звук под башней. Он заглянул под неё. Оттуда всплыл круглый предмет болотного цвета. А на том месте, где должна быть чека, её не было. Командор понял, что это самодельная граната. Он отошёл от края башни к другой стороне. Раздался мощный взрыв. Опоры башни подломились. Послышался хруст и скрежет опор. Башня стала крениться и падать. Сооружение упало с грохотом, разбрызгав воду вокруг себя. Когда башня упала на Командора, то его накрыло самодельной деревянной крышей строения, сильно приложив его по голове. Больший урон и силу удара приняла на себя каска, причём сильно деформировавшись.
Когда грохот падения стих Командор сумел выбраться из–под обломков. Он тяжело, прерывисто дыша и кряхтя, пополз от места крушения, подняв голову верх, как собака при плавании, чтоб не захлебнуться. Всё плыло перед глазами, тело истошно болело и ныло. Руки и ноги не слушались. Командор увидел пляшущих в смертельном танце солдат. Эстебано потянулся в их сторону рукой, но тут тело стало обмягчать и наливаться свинцом, постепенно слабея. Командор упал ниц в смердящую жидкость, которая была высотой в чуть меньше двадцати сантиметров. Его экипировка была менее совершенна, чем у воинов из полк–ордена. Она не была абсолютно герметична. У него не было маленького встроенного баллончика с дыхательной смесью. Его броня была менее крепкая, чем у других бойцов. Смердящая бурая жидкость, смешение нечистот, крови и воды, стала просачиваться через одежду и трещины в маске и каске. Последнее, что попытался сделать Командор – это перевернуться на спину, что б выступающая из воды часть противогаза смогла втягивать воздух. Он стал жадно поглощать воздух, но вода всё активнее просачивалась под маску, заполняя её. Командор стал терять сознание. Последнее, перед тем как окончательно отключится, он почувствовал, как его подхватили и куда–то потащили. Парень провалился во тьму.
Спустя пятнадцать минут сознание стало возвращаться. Командор очнулся от резкого запаха аммиака. Он резко открыл глаза и увидел перед лицом ватку, промочённую жутко пахнущим раствором. Парень резко рванулся вперёд, но крепкая рука удержала его. Парень успокоился и улёгся на мешки с песком. Следующим запахом, который ударил своей «свежестью» это был запах нечистот и жуткий смрад. Тут командор понял, что находится без маски, противогаза и каски. Он затылком почувствовал мешковину. Грудная клетка жутко болела, но ещё сильнее боль раздавалась в голове.
– Как ты, Эстебано? – Послышался вопрос Флоренция, на который тут же последовал ответ:
– Я? В порядке. Голова… болит… и грудь… Спина. – Сказал Командор, отделяя слова, в промежутках тяжело дыша. В каждом слове чувствовалась нестерпимая боль.
– Это неудивительно. Если бы не каска и маска, то тебе проломило бы голову кусками крыши башни. А броня защитила тебя от падения.
– Как… обстановка? – Скоротечно спросил Командор, снова отделяя слова.
– Всё в порядке. Все противники убиты. Но одного мы сумели взять живим. Да, так же у нас с патронами проблема и ресурс нашей амуниции подходит к концу. У многих уже пластины начинают мяться. А защитная ткань рваться.
Эстебано сквозь боль тяжело спросил:
– Что… с инквизитором?
– Со мной всё в порядке. – Послышался ответ слабым голосом.
Командор кинул взгляд в сторону голоса. Он увидел, как перебинтованный Карамазов стоял, сгорбившись, придерживая грудную клетку, оперившись на свой меч. Многие бинты на его теле были алыми от пропитавшей их крови, а в воде возле него плавало несколько шприцов предназначенных для обезболивающего раствора.
– Тебе бы в больницу. – Попытавшись исказить губы в улыбке, попытался пошутить Эстебано.
– Ты тоже прекрасно выглядишь. – Отшутился Карамазов, и тут же через его губы потекла струйка крови, которую он мгновенно утёр.
Командор стал ощупывать грудную клетку, но наткнулся на одно странное открытие. Он тут же спросил:
– А где моя амуниция?
– Каска сильно деформировалась, маска с противогазом треснула, бронежилет мы сняли. – Ответил ему Тит.
Командор попытался дотронуться до головы, где напряжение было сильнее всего. Но при прикосновении по голове пробежала жуткая боль. Эстебано рефлекторно оторвал руку и слабо вскрикнул.
– О, отступник стал приходить в себя! – Воскликнул Флоренций и скоротечно добавил, протянув предметы. – Вот держи. Обезболивающее и респиратор. Тут трудно без него дышать. Давай приходи в себя и присоединяйся к нам. – Сказал Флоренций, положив рядом со Эстебаноом маленький шприц и респиратор, и отошёл в сторону очнувшегося отступника.
Отступник тяжело очнулся. Он был в полулежащем положении, сидящий спиной к стене канализации. Еретик сидел по левую сторону от Командора. Его голова болела, а руки были связаны. Предатель попытался пошевелить руками, но не смог. После чего он стал активно ёрзать и кряхтеть, пытаясь освободить руки. Но не мог.
– Не советую тебе этого делать.
– А то, что? – С вызовом спросил отступник, причём сразу дерзко добавил. – Убьёшь?
– Нет, но мучения твои могут быть бесконечно долгими, ты понимаешь?
– Ты можешь меня мучить! Ты можешь меня убить! Но я не дам тебе того, что ты попросишь! Никогда!
Брат–лейтенант схватил отступника за шиворот и стал орать на него:
– Послушай меня, предатель! Если ты не скажешь, как пройти шпиля, то я обещаю, последние часы твоей жизни окажутся довольно болезненными!
– Тихо… брат–лейтенант. Почему мы пока… говорим. Давай… переходить к делу. – Кряхтя и прерываясь, сказал подошедший Карамазов, покачиваясь из стороны в сторону.
– Подожди, как ты будешь в таком состоянии проводить допрос? Ты еле оружие держишь. – Положив руку на плечо, сказал его побратим.
– Если его будешь допрашивать ты… – Внезапно оборвался на кашель инквизитор. Но потом, посмотрев на ладонь, которая была вся в крови, он тяжко сказал. – Только не убей его.
Вид Командора был весьма потрёпанным и измотанным. Он, слегка покачиваясь, приближался к отступнику, держа при этом свой нож. Подойдя, он присел на корточки, что б оказаться на одном уровне с еретиком. Потом он взял его связанные руки, которые были перед еретиком, освободил от перчатки одну. Затем он поднёс к ней нож и резко рванул его вперёд ,и лезвие клинка вошло глубоко под ноготь. Отступник взревел жутким криком. Командор стал вертеть своим клинком, выворачивая его как угодно. В воду закапала кровь, и упал ноготь.
– Крайне опрометчиво было пойти в рукопашную атаку, не находишь? – С холодным спокойствием, но в тоже время явно издеваясь, спросил Командор. Отступник, прерываясь на словах и отделяя их порой ответил:
– Это…это месть…наша. За капитана. Вы ранили…ранили его…сына. Он понёсся его спасать… а вы…ты скотина…ты убил его…ты на башне там…
– Ты прав. А теперь ты мне скажешь, как пройти к шпилю.
Сказал Командор, всё сильнее погружая нож. Крик отступника раздался по всей канализации.
– Да…уберу…уберегут… меня боги… защ…защитят от мысли..предательской. – Сквозь боль фанатично твердил еретик.
– Ты ещё надеешься в своих богов. Тогда ответь мне на несколько вопросов: почему мы здесь, а ваша «божественная гвардия убита»? Почему из прохода, где и сидели ваши «боги», вам на помощь никто не пришёл?
Командор продолжил рассказывать все подробности того места, где были те сами «боги». Он рассказал всё до мелочей. Пока он рассказывал, в глазах отступника тускнело. Его лицо стало не выразительно, а глаза потеряли цвет фанатизма.
– Ты теперь понимаешь, что ваши «боги» мертвы и кем они были? Что они не были богами. Лишь обычные крашеные недолюди. Ты понимаешь это?! – Уже не сдерживая себя, кричал Эстебано.
– Ты лжёшь. – Поникши, сказал отступник.
– Мне не зачем тебе врать. Я тебе обещаю, если ты расскажешь, то я тебя отпущу, хорошо?
– Если ты меня отпустишь, то я тебя убью.
– Можешь попытаться. Так ты нам расскажешь?
Отступник поднял голову. Враг перестал быть похож на бездумного фанатика, он теперь был похож на человека потерявшего всё и лишённого смысла жизни. Еретик поднял искалеченные руки и указал на право, в сторону, откуда они пришли и стал говорить.
– Пройдёте туда, до развилки, повернёте направо и будите идти прямо. Так примерно вы дойдёте до распутья. Перед вами будет три пути. Вы повернёте налево и через пятьдесят метров дойдёте до огромной массивной железной двери. За ней будет старая лаборатория. Оттуда и начинается шпиль.
– Молодец, можешь, когда захочешь. Я обещал тебе свободу, я тебе её дам.
Командор махнул ножом по верёвкам и тут же разорванные путы упали в воду.
– Ты ещё хотел убить меня, так ведь?
Командор вынул из кобуры пистолет и вложил в израненную руку отступника. В глазах еретика вспыхнуло удивление от неожиданного поступка. Но ненадолго. Эстебано мгновенно возвёл руку для удара и возле шеи еретика сверкнул нож. Кровь брызнула из раны, обливая всю одежду и стекая в воду. Но рана не была такой глубокой, поэтому кровь текла струйкой. Артерия была задета лишь слегка. Отступник попытался зажать руками рану, но Командор сначала выхватил пистолет из его рук, а потом ударил ножом по кистям еретика, в месте, где сухожилия. Сначала по одной, потом по другой. Мятежник был обречён на мучительную смерть.
– Вы всего лишь рабы собственных идей! И из–за вашего слепого рабства я потерял дорогих мне людей! Вы ответите! За всё! Подыхай, тварь! – В глубокой слепой ярости и злобе, абсолютно затуманившей его рассудок, кричал Командор.
После чего Эстебано ударил ножом снова по шее, сделав рану ещё шире, позволив литься крови ещё обильней, залив всего еретика. Через несколько мгновений отступник умер.
«Ангелы Пустоши» стояли в ошеломлении от увиденной картины. Им не каждый день выдавалось увидеть обезумевшего Командора, который расправился с отступником похлеще, чем это мог сделать инквизитор. Солдаты лишь изредка переглядывались.
– Что мы встали? Нам дали маршрут. Я думаю можно продвигаться дальше. – Холодно сказал Командор.
– Эстебано, твои эмоции... у тебя слишком частые перепады. – Беспокойным и тяжёлым голосом сказал Карамазов.
– Брат, идём дальше. – Прорычал Командор.
Он спрятал нож в ножны и достал пистолет. Винтовка осталась погребена под руинами башни. Парень повернулся в указанную еретиком сторону и пошёл. За ним пошли и остальные солдаты из полк–ордена.
Они перешли на лёгкий и небыстрый бег. И даже раненый Карамазов, хромая пытался бежать. Заданное расстояние они довольно быстро преодолели, оказавшись на месте уже через десять минут. Они столпились за углом. Брат–лейтенант выгляну из–за угла. В поле обзора попала массивная железная верь и длинный коридор к ней с небольшим ответвлением.
Флоренций снова спрятался за угол. Он повернулся и обратился к своим солдатам:
– Я знаю эту часть шпиля и у меня есть идея. Там впереди есть небольшое ответвление. На картах сказано, что оно ведёт под кухню. Где стояли умывальники для продуктов. Я предлагаю пройти туда и взорвать пол кухни. А оттуда у нас появляется больше шансов пройти живыми. Наверняка за этой дверью нас встретят ураганным огнём, а прорыв со стороны кухни никто не ожидает.
Никто не стал возражать против плана Тита Флоренция, но тут произошло вполне ожидаемое. Послышался всплеск воды. Все обернулись и увидели упавшего на оба колена Карамазова. Он обеими руками держался за грудь, по его перчаткам обильно текла кровь. Меч и пистолет упали в воду. Изо рта инквизитора текла струйка крови.
– Что случилось?! – Отчаянно вопросил Командор.
– Кровотечение. – Бесстрастно ответил Флоренций, после чего указав на троих бойцов, отдал приказы. – Окажите ему помощь и вынесете инквизитора отсюда.
Трое бойцов из полк–ордена моментально подбежали к погибающему Верховному Инквизитору. Один из них подобрал его пистолет и меч.
– Нам нужно возвращаться к штурму. – Несколько без эмоций отчеканил брат–лейтенант.
Командор в ответ лишь кивнул, беспокойно смотря на Карамазова, которого уносили вдаль.
Они мельком просочились в ответвление и, пройдя несколько десятков метров, оказались под нужным местом. Потолок ответвления оказался довольно низкий, около двух метров над землёй. Закрепив последнюю дистанционную взрывчатку, они отошли на необходимое расстояние. Тит нажал кнопку активации. Прогремел оглушительный взрыв, обрушивший пол кухни. Воздух наполнился каменной пылью.
– Бегом, бегом, бегом! – Прокричал брат–лейтенант.
Все солдаты быстро поднялись в пролом. Помогая друг другу. И пред ними предстала столовая, а они были в её кухне. Столовая и кухня были отделены серой стенкой, поэтому всё увидеть не удавалось. Помещение была похожа на заводскую харчевню, только всё было заброшено. Такая просторная и огромная. Но только вся серая и разбитая временем. На кухне была обстановка заброшенности. Раскиданные вещи, заржавевшие кастрюли, погнутые столовые приборы говорили о долгой заброшенности. Тит в углу увидел кухонный лифт.
Послышался звук топота и криков приказов со стороны входа в столовую. Он взял за плечо Командора и повёл его к лифту.
– На схемах сказано, что этот лифт вёл на вершину шпиля в кабинет главы корпорации. Ему по тому лифту доставляли роскошные обеды, поэтому лифт такой большой. Эхон пророк наверняка в кабинете главы. И ты поднимешься к нему. Мы останемся здесь, и задержим отступников, и возможности попытаемся прорваться к тебе.
Командор в ответ лишь холодно и чётко кивнул, после чего забрался в лифт. Брат–лейтенант активировал механизмы, и лифт поехал вверх. Послышались звуки стрельбы в столовой, и эти грохоты выстрелов уходили вдаль, переставали быть слышимыми.
Лифт, издавая жуткий скрёжет, медленно поднимался вверх. Старые механизмы были очень ненадёжными. Командор молился, что б лифт не сорвался. Шахта была вся в пыли и паутине, которая попадалась на пути. Эстебано всячески отряхивался от всего возможного мусора и грязи, которые постоянно цеплялись за одежду и волосы.
Место выхода из лифта закрывали вбитые доски. Командор выбил их ногами и аккуратно вылез наружу, в кабинет. Перед ним предстало большое разрушенное, но прибранное помещение. Здесь был старый и порванный диван, несколько поломанных и гнутых стульев. Так же здесь была стойка, за которой предположительно сидела секретарша. Впереди был балкон, из прохода к которому доносились звуки ожесточённого боя. Кабинет был двухкомнатный. Он хотел пройти во вторую комнату, но тут его позвал голос:
– Не туда. Я здесь.
Командор обернулся. Он увидел перед собой старика. Его длинные седые волосы ложились на плечи, морщинистое лицо имело широкую челюсть. Черты лица имели треугольную форму. Глаза были широкими и синими. Губы были тонкие. Он был одет в брюки и заправленную в них бежевую, с синей клеткой, рубашку, а так же на ногах были старые, потёртые ботинки чёрного цвета на шнурках. Он стоял, оперившись на трость. Его голос был тихим, а вид изнеможенным и усталым.
Старик задал короткий вопрос. В его голосе хорошо прослеживался немецкий акцент.
– Ты же пришёл, что б меня убить? – Без страха спросил старик.
– Ты Эхон пророк?
– Я Ёханс Браун. И да, моё второе имя – Эхон пророк.
– Тогда я пришёл не убить тебя, а отомстить. – Гневно ответил Командор.
Эстебано уже не считал целесообразным брать в плен учёного. Им повелевала только жажда мести, которою он так и не мог утолить. А оправдание своим действиям он найдёт.
– Цель твоей мести убить меня?
– Ну да.
– А позволь поинтересоваться: почему ты пришёл убить меня?
– Хорошо. На одном из мануфакториев, куда проникла твоя ересь, была одна моя знакомая. Той знакомой, я обязан жизнью. Твои же собратья по ереси, из–за того, что она не захотела становиться еретиком, довели её до предсмертного состояния. Они избивали её, пытали и довели организм её до истощения. Вот я и пришёл… отрубить голову змее. – Со злобой прорычал Командор.
Глаза старика расширились от удивления, а голос задрожал:
– Не может быть. Ты не знаешь моего учения. Я всегда проповедовал мир. Нет насилию, а доброту и любовь. Мне мои помощники рассказывали, что всё хорошо. Что на Мануфакториях всё проходит миром. – С глубочайшим удивлением и оправданием сказал старик.
– Но как твои люди довели её до такого состояния.
– Я…я не знаю. Меня заверяли мои помощники, что всё хорошо. – Не меняя тона, продолжал старик.
– Похоже, ты потерял контроль над своей паствой. – Всё так же грозно говорил Эстебано.
– Я немощный старик. Я не выхожу из этого шпиля. Я всего лишь отсюда проповедую мир и любовь. Все известия приносят мне мои помощники. Они же и несут моё слово далеко отсюда.
Командор с сожалением сказал:
– Да, ты потерял контроль. Твои помощники обманули тебя. И кстати, если ты проповедуешь любовь и мир, то почему твои войны бьются с небывалым остервенением?
– Они бьются за мир и богов.
– Богов… я всё знаю, про «богов». Что скажешь?
– Я хочу рассказать тебе всё. – Дрожащим голосом начал Эхон. – Это был жуткий день. После ядерного взрыва мы были вне лаборатории. Я с группой учёных был в подвалах шпиля, прячась от взрыва. Когда ад кончился, мы поднялись наверх. Город был разрушен от ударной волны. Я нашёл свой дом. Он был уничтожен. Моя семья умерла. Мои дети умерли. Я был в отчаянии. Мне не было утешения. Моё сердце тогда охватил инсульт. Что б как то уняться я решил спуститься в лабораторию. Мы думали, что все наши эксперименты неудачны. Но мы ошибались. Хоть я и не мог продолжать работу, но мои коллеги мне помогли. Они мне рассказали, что выжило четыре ребёнка. Их показатели были стабильны и они активно росли. – После этих слов старик улыбнулся и продолжил. – И тогда я решил сделать их своими детьми. Я понял, что это был знак свыше. Они стали моими детьми взамен умерших. Учёные–коллеги были со мной согласны: эти дети не должны будут использованы во зло. Они пережили своё мученическое рождение, они явились ко мне в блеске своего совершенства. Да, они были совершенны. Эти дети были достойны называться богами. Не меньше. В этих генетических творениях я нашёл не только богов, главное – я нашёл в них детей. Кстати, они должны прийти с минуты на минуту. Давай их здесь подождём, хорошо?
Командор стоял и смотрел на улыбающегося старика. Вдруг в его душе, что–то порвалось, и парень почувствовал себя жутко мерзко. Ему стало невыносимо тошно. Он почувствовал схожим с теми фанатичными отступниками, что были одержимыми одной идей. Но ещё сильнее его вгоняло в отчаяние эта ситуация. Бедного старика обманывали и держали в неведении целые годы. Больше десятилетия росла эта ложь.
Он не мог подобрать нужных слов для старика, но все, же попытался объясниться.
– Ёханс, мы…тогда… тяжело сказать.
– Ты говори, успокойся. – Добро и ласково сказал старик.
И Командор рассказал всё Ёхансу. Он рассказал про долгий обман и бесконечную ложь. Командор не утаил и про наглых и жадных коллег, что воспользовались слабостью старика и использовали его слепую любовь для удовлетворения своей похоти и гордыни, создав новую религию. Он поведал старику, что его «детей» никогда не было, что они всего лишь плод наглой и жестокой лжи. Эстебано рассказал, кем являлись его «дети».
Старик полностью поник. С его губ развеялась улыбка, а на лице установилась маска мрака и горя.
– Ты…ты врёшь. – Слабо и тяжело выдавил из себя Эхон.
– Ёханс, ты видел, как обрушается здание и уходит вглубь?
– Мне докладывали о здании, которое ушло под землю.
– Это было под тем местом, где были твои лже–дети. Они мертвы. Я не вру. Мы убили их. – С тяжким грузом на душе твердил Эстебано.
Глаза старика остекленели. Он замер в одной позе, глядя на Командора.
Эстебано почувствовал себя ещё омерзительней. Старик внезапно выронил свою трость. Её падение раздалось глухим звуком. Эхон внезапно упал на колени и приложил руки к лицо. Ёханс зарыдал. Командор увидел, как по щекам потекли слезы, и услышал слабый вой.
Командору хотелось развернуться, уйти и скрыться, забыть всё это, но он не мог. Парню понял, что он не там искал врага. Тот, кому он хотел отомстить, он уже отомстил. Сначала у мануфактория, полосонув его, а потом и в той пещере, убив тех сластотерпцев.
Тем временем старик сумел подняться с колен. Он, держась за сердце, заковылял по направлению к балкону, удерживаясь за стены, не замечая Командора.
Эстебано медленно, крадучись пошёл за ним, смотря, что будет делать старик.
Балкон был сделан из белого бетона, без крыши. На полу балкона стоял высокий микрофон. Старик подошёл к аппарату. Он слегка постучал по нему, убедившись, что он работает. Потом он подошёл ещё ближе к нему и заговорил:
– Мои братья, говорит Эхон пророк. Наши боги мертвы. Они всегда были мёртвыми. Всё ваше сопротивление теперь тщетно, можете бросать оружие и бежать. Прощайте.
После чего Ёханс подошёл к краю балкона. Он резко подался вперёд, смещая центр тяжести вперёд. И через секунду Эхон скрылся за краем, оставив балкон пустым. Командор сам подошёл к краю балкона.
Внизу Командор увидел огромную развороченную боем дорогу. На этой дороге в кровавом противостоянии сошлись сотни бойцов. Эти бойцы были готовы убить друг друга за свои истины. Секунду назад здесь ещё гремел бой. Теперь здесь стояла тишь. Внизу на ступенях шпиля валялось тело Пророка, возле которого копошились его сторонники. Когда они осмотрели и убедились в смерти своего лидера, произошло самое логичное событие: они впали в ступор. Они не знали, что делать. И этим замешательством воспользовались солдаты Рейха. Они перешли в кровавое наступление, жестоко подавляя всяческое сопротивление. Их яростный и радостный клич раздался подобно призыву к кровавому правосудию. Они ринулись в атаку. Противостояние было сломлено.
Командор ушёл с балкона. Ком подошёл к горлу. Ему было жутко тошно. На душе стало невыносимо мерзко.
….
Шесть часов вечера. К западу от города.
Сзади Антония стояли два бронетранспортёра из полк–ордена. В БТР уже сидели десять бойцов, готовых вернуться на собственный аванпост. Они ждали только одного человека.
Командор стоял на фоне алого заката, всматриваясь в город. Он был в своей любимой манере: смотреть на что–то и выискивать там нечто. Это было подобно тому, как рыбак в реке высматривает рыбу или ювелир ищет изъян или достоинство в драгоценном камне. Он стоял, сложа руки на груди.
На нём была сухая одноцветная чёрная одежда: футболка, штаны и берцы. Он был подобен смольному ворону на фоне кровавого заката, а растрёпанные тёмные волосы только утверждали этот образ. Холодный ветер, наполненный радиоактивной пылью, ласкал его лицо и трепал футболку.
Антоний от нетерпения уже решил подойти к Эстебаноу.
– Господин Командор.
– Да, теневик?
– Все только вас ждут.
– Я понимаю, сейчас приду. И вы нашли тех людей, о которых мне рассказал Цирус?
– Друга Габриеля и его мать?
– Да, их самых.
– Да, нашли. Они завтра отправляются на мануфакторий.
– Молодцы. А теперь реализуйте для них два помилования от Верховного Отца. Не зря же он дал их.
– Но…
– Я не спрашиваю тебя о всех проблемах с этой министерской фантасмагорией, просто сделай это от имени церкви и Верховного Отца, что б заткнуть их возражения. Сделайте всё, что б восстановить их доброе имя. Мне плевать, что вы предпримете при этом: шантаж, подкуп, угрозы. Просто сделай это. – В гневном тоне сказал Эстебано, после чего смягчив его, добавил. – Потом сможешь неделю отдохнуть.
– Да, господин Командор. – Покорно ответил Антоний и тут же сказал. – И ещё: Критарх–майор, главное здешнее инспекторское отделение, двенадцать министерств и губернатор запрашивают отчёт о произошедшем в шпиле.
– Хм, а это признак того, что надо валить отсюда. – С недовольством кинул парень. – Да, возвращаемся в Милан.
– Вот и славно.
– Подожди Антоний. – Резко воскликнул Командор и тут же спросил. – Что с Карамазовым?
– Он в тяжёлом состоянии. Когда его вытащили из канализации и донесли до медицинского пункта, он был на грани смерти. Сейчас он в глубокой коме.
Проклятье! – Яростно крикнул, подняв лицо к небу Эстебано, после чего упав от бессилия на колени обратился к теневику. – Скажи остальным, что я сейчас приду.
– Да, господин Командор. – Безрадостно сказал Антоний и, развернувшись, ушёл по направлению к двум БТР.
А в это время в кармане Командора раздался звук телефонного звонка. Командор достал его, провёл пальцем по экрану и приложил его к уху.
– Эстебано, это главврач. У меня плохая новость: Сцилла умерла. Инсульт. У неё…
Командор тягостно прервал врача:
– Стой, не рассказывай мне об этом. – Подавив слезу, сглотнув, продолжил. – Помнишь, я тебе перед своим отбытием дал деньги?
– Да, а что?
– Я тебя сердечно прошу, устрой на них достойные похороны Сцилле. Пусть её тело покоится на городском кладбище, а её душу отпоют в храме. Я не хочу, что б её тело было саженно и развеяно над Великой Пустошью, и в придачу заклеймили еретиком. А если что останется с денег, то можешь оставить себе. – Горестно и печально вопросил Командор.
– Хорошо, я сделаю, как вы просите. Клянусь Канцлером и Рейхом я устрою ей достойное погребение. Вы можете не беспокоиться.
Эстебано отключил связь и положил телефон обратно в карман. Его лик стал, печален и сер, а по щеке пробежала скупая слеза. Цвет его лица стал подобен цвету радиоактивной пыли и песка в Великой Пустоши.
Командор развернулся и направился к БТР.
Он уже подходил к БТР как над головами раздался вой. Это были реактивные бомбардировщики. И их было много. Они заходили для атаки. Мёртвый город утопал в алом закате. Он купался в его лучах, отражаясь на фоне заката чёрными зданиями. Но вот бомбардировщики сбросили свои бомбы, и город искупался в напалме. Безжизненный город утонул в массивах огня, теряя всякий шанс на своё мятежное возрождение.
На фоне уезжающих машин город вспыхнул ярче заката.
Часть 2. Свет ложного рассвета.
Глава 16. Серость.
Пятнадцатое октября. Милан.
Погода как всегда не радовала. Небо, какой день уже было затянуто серыми облаками и не давало солнцу ярко светить. На улице было холодно и неприятно. Сильного ветра не было, но стояла нехорошая прохлада, поддерживаемая слабым и немощным ветерком.
Людей на улице изредка было видно в больших количествах. Все либо работали, либо были дома и не подавали носу из дома, не желая попадаться на глаза комиссарам или представителям министерства Повседневной Оценки. Праздников никаких не было, лишь серые трудовые дни, с перерывом на единственный выходной день – воскресенье.
Каждый день так и продолжали из граммофонов по утрам литься политические проповеди. По телевизору продолжали рассказывать о правильной и не крушимой идеологии Рейха. Зачитывались идеологическими литаниями про правильность иерархичности, культа личности, диктатуры и правильность репрессий, тех, кто оказался не согласен с государства. Империал Экклесиас с вдохновением распевала молитвы Канцлеру, а Культ Государства везде и всюду неутомимо искал еретиков мысли. Ничего не менялось. В воздухе, можно сказать, повисла апатия и уныние.
Но находились те люди, которые пытались подавить свою духовную и политическую апатию в бесконечных собраниях и диспутах. Это была группа молодых ребят, которая назвала себя, руководствуясь обычной юношеской неопытностью – «Братство свободы». Именно это название они выбрали для названия собственного сообщества, которое считали островком свободы в Милане. А свои собрания они называли «свободными обсуждениями», считая это проявлением вольной мысли, не зависящей от Рейха.
Эти юноши и девушки, в своём детском стремлении к мизерной и наивной свободе противопоставили канцлеровскому режиму, считая, что их собрания это первые шаги к освобождению. И эти их «собрания» были похожи на то, как маленький ребёнок шкодит в отместку взрослому, пытаясь заявить о себе как о полноценной личности и показать, что его детское «я» чего–то стоит. Но именно эти собрания для многих стали этакими лучами тёплого солнца, в этом мире бесконечной серой апатии, хоть как–то обогревая душу. Именно эти лучи действовали на душу как лёгкий антидепрессант, разгоняя нависший мрак. В это время серости именно этого луча не хватало многим людям. И многие, в этих собраниях, чувствовали нарастающую апатичность, причём, говоря, что за нарастанием тотального уныния стоит Канцлер и режим им поставленный, но никто не поднимал свою голову к небу, что б лицезреть его серое полотно.
Но и это сообщество ребят претерпело некоторые изменения, которые не сменили общей апатичной обстановки. Давиан дружил с многими учащимися других городских Схол. И он силой своего убеждения, мастерством красиво говорить, искусством обещать несбыточное сумел привлечь внимание многих ребят к этому движению. Вообще, молодёжь Милана не очень любила и жаловала устоявшийся режим, но тщательно скрывала эти мысли от бюрократического молота – Имперор Магистратос и всех остальных Департаментов Власти. Давиан в придачу придумал и специальные отличительные знаки для своего «братства». Он придумал делать на куртки нашивки красно–синего цвета.
Эти ребятки жаждали свободы, будучи ослеплённые юношеским максимализмом и не понимая, что для Рейха они не более чем мухи перед несущимся грузовиком, который за доли секунды способен их размозжить, не оставив при этом никакой памяти, вычеркнув даже имена мятежников.
Ребят ещё объединила и общий дух некой свободы, чувство соучастия в праведном, как им казалось, деле. Давиан умело использовал дух совместной работы, единой идеи и юношеский максимализм, сплотив сообщество в некий монолит. И скрепив всех в единое сообщество, он предложил ввести чёткую систему должностей, якобы для лучшего порядка. Ему, конечно, воспротивились, те, кто был раньше в этом «братстве», но тех, кто пришёл за Давианом, из других Схол было больше. И на всеобщем голосовании было принято ввести иерархию, под предлогом стремления к повстанческим идеалам тех, уже ушедших и вычеркнутых из истории революционных партий. Его за это даже Пауль за это упрекнул в иерархизме, на что Давиан спокойно с сарказмом ответил: «Да ладно тебе, обижаешься, что всё не по–анархистски. Мы прогрессируем, движемся вперёд, и это главное. Нам, для дальнейшего существования понадобилась иерархия, мы её и получили. Если понадобится ещё, что ни будь мне, я сделаю». И в своём стремлении к прогрессу это «братство» было похоже на детей, играющих в протогосударство или недопартию. Ни больше этого.
Но даже этим солнечным лучам, этим изменениям, этому детскому либерализму и этой юношеской свободе было не пробить каменную стену, выстроенную в душе одного человека.
Он уныло, поникши духом, шагал по улице после занятий. Тягостно шёл по знакомой дороге к книжному магазину. Габриель не замечал вокруг идущих людей, что стремятся буквально слиться с серостью и стать невидимыми для ока Рейха. Не замечал сотен бюрократов, неустанно роящихся в городе и контролирующих всю жизнь Милана, от командования дворниками до контроля огромных зданий и целых кварталов, за которыми следили, чтобы и там не сомневались в идейной верности курса государства. Парень не замечал десятки сторонников Культа Государства, что неустанно ведут свои проповеди на улицах и побивают розгами тех, кто посмел поспорить с ними. Юноша пропускал мимо себя комиссаров, что взахлёб зачитывались законами Рейха, указывая на нарушения и выявляя новых преступников, что являлись обычными людьми и не знали основного закона досконально. Он и не хотел смотреть, как полицейские спасают несчастных людей попавших в лапы комиссаров, заступаясь за них.
Габриель тихо, без внутреннего недовольства прошёл мимо сотен плакатов, что своим холодным взором осуждающе смотрели на него.
У юноши был довольно растрёпанный вид. Серая куртка нараспашку, не глаженная белая рубашка, помятые слегка брюки с запылившимися туфлями и растрёпанными волосами. Габриель шел, опустив голову и положив руки в карманы. Шёл парень медленно и лик его был уныл, он будто пытался слиться с окружающей серостью и теми людьми, что в этой безликости хотели укрыться от правосудия империи. Юноша пытался со своим внутренним отчаянием слиться с окружающей апатией.
Габриель дошёл до нужной двери, не поднимая головы, причем, не взирая по сторонам на улицы. Он небрежно постучал, сразу убрав руку обратно в карман. Ему открыл владелец магазина – тот же самый добродушный старик. Габриель небыстро зашёл.
Юноша апатично оглянулся по сторонам и отыскал взглядом нужную дверь. Подойдя к ней, он кинул взгляд на деда. Этот был тот же продавец, что и прежде. Такой же добродушный и милосердный. Старик в ответ лишь кивнул, с лёгкой улыбкой на лице, стоя у двери и слабо придерживая её. Владелец магазина всматривался по сторонам и придерживал дверь, стоя у прохода и загораживая вход, что б никто лишний не прошёл или не увидел того, чего не нужно.
После этого кивка юноша быстро метнулся в подвал. И даже, несмотря на добродушие старика, Габриелю было тошно на него смотреть.
В подвале было шумно. За короткое время Давиан сумел привлечь к своему делу ещё больше сторонников, чем когда либо. И этот подвал, эта обитель и сонм игрушечной демократии стал больше похож на ночной клуб, нежели на место сбора миланской оппозиции.
Табуретки поменяли на старые стулья. Скамейки были убраны, их поменяли на небольшие круглые столики. Освещение было направлено только на место, где стояла трибуна на импровизированной сколоченной сцене, представленной самодельной деревянной площадкой, возвышавшейся примерно на метр над уровнем холодного бетонного пола. Практически всё освещение стало смещено на площадку, что б легче и яснее было видно выступающих ораторов, поэтому остальная часть зала получала свет по остаточному принципу. И чем дальше от сцены, тем сильнее погружалась во тьму остальная часть подвала. Вход в подвал был почти во тьме и лишь немного света падало на дверь. Но холодные кирпичные стены закрыты не были, а поэтому в помещении было довольно, холодно и неуютно. Из–за нагнетающего холода все седели в верхней одежде, хотя и расстёгнутой.
На новую мебель они собирали всем «братством». Старая мебель – скамейки, табуретки и некоторые полки были сданы в переработку или рейхс–комиссионку. Но сначала ребятам пришлось заверить это имущество, доказать, что оно им принадлежит. Для этого им пришлось идти в министерство Внутреннего Движимого Имущества. И для той миссии они выбрали самых идеологически чистых и отлично разбирающихся в законах ребят, способных ответить на все вопросы, которые им могли задать в отделении министерства. Потом эти ребята прошли беседу с «монахом» из Культа Государства и священником церкви. Проверили их «рейтинги» и подняли о них всю информацию, которая была только возможно. И убедившись, что это законопослушные граждане, чтущие идеалы Рейха, поставили их в очередь. И через неделю, когда мебель была проверена досконально, им было выдано разрешение на сдачу этой мебели в рейхс–комиссионку по строго установленным тарифам.
И на вырученные и собранные средства была куплена новая и хорошая мебель, которая прошла свою проверку в министерстве Внутреннего Имущества. Все конечно возмутились подобному железному контролю со стороны Рейха, но чувство радости от прохождения всех бюрократических преград порадовала ребят, ещё сильнее в них утверждая надежду на лучшее будущее.
Габриель прошёл в помещение. Он кинул свой унылый взгляд на залу. Перед ним открылось прохладное и плохо освещённое помещение полностью, наполненное людьми, усевшимися за столиками. В помещении стоял невыносимый гул, ибо все переговаривались. Юноша прошёл за один из столиков, стоявших слева от входа у стены. И в своей растрёпанной и небрежной манере уселся за него.
Через минуту к нему подсели Давиан и Алехандро Фальконе. Давиан был одет в бесцветную куртку с тёмной кофтой с джинсами и ботинками. А Алехандро в светлый свитер, выбеленные джинсы и кроссовки старого докризисного стиля. Габриель поздоровался со своими друзьями и тут же задал вопрос:
– Ну, как ты, оклемался? – Обратился он к освобождённому другу.
Алехандро усевшись, слегка улыбнулся и ответил:
– Со мной всё в порядке. Ты как?
– Всё хорошо. – Быстро проговорил Габриель и тут же добавил. – Это нам нужно беспокоиться о тебе.
– Да, что обо мне беспокоиться. – Небрежно и с бравадой в голосе сказал Алехандро и продолжил. – Я даже на мануфакторий не попал. Оставался в распределителе.
– Расскажи, что было с тобой. – Поинтересовался Габриель.
Алехандро отодвинул стул, облокотился на спинку его и начал свой короткий рассказ:
– Когда меня повязали, то сразу кинули в машину. Там я несколько часов барахтался, пока она не остановилась. Мы вышли в какой–то глуши. Всюду был лес, непроходимый и чёрный. Да, он был жутко чёрный, ну или может так ночь повлияла. Я даже не успел повернуться, что б взглянуть на здание. Мне накинули на голову мешок и вкололи что–то. Я сразу выключился. Но всё же краем глаза я увидел её. Тюрьму. Она находилась на возвышении, наверное, искусственная насыпь. По периметру был сетчатый забор и вышки, с охранниками на них. А саму тюрьму я почти не уловил. Лишь огромное серое здание, неимоверных размеров. И последнее, что я услышал, перед тем как окончательно выключиться это лай сторожевых псов. Мерзкие твари. Потом я проснулся в какой–то камере. Она была неприлично маленькая. Из мебели там была лежанка. Ах, ещё и унитаз с раковиной. Я не знаю, сколько там сидел, часы, дни, неделю, но меня буквально сводил плакат с Канцлером там повешенный. Вы не представляете, как я хотел его изгадить, но камера и охрана не позволяли мне это делать. Мне только заносили еду и бумагу, что б я от голода или антисанитарии не помер. И раз в пол дня ко мне заходил этот чёртов культист. Я думал, с ума сойду или в зубы ему дам. Он меня достал своими проповедями про благо Рейха. Потом за мной пришли люди в форме. Они меня вывели из камеры и направили, в какой–то кабинет, снова с мешком на голове. Меня усадили в жёсткое кресло. Вокруг было несколько человек. Я слышал, о чём они говорили. Эти гниды обсуждали, в какой мануфакторий меня отправят. Те гады, возможно, спорили уже несколько часов, может я ошибаюсь. Потом зашёл ещё один человек. Этот человек сказал, что принёс какой–то указ. Наступила тишина. Кто–то серьезно выругался. Меня повели обратно. И через несколько часов нам принесли извинения и довезли меня с матерью до дома. А потом я восстановился в Схоле. – Алехандро немного примолк, но потом, усмехнувшись, продолжил – Помню ваш взгляд, когда я вернулся.
– Да, это было неожиданно. Но главное, что ты обратно к нам вернулся.
– Да, меня приняли обратно и это пока главное. Ещё бесит, что я теперь каждый месяц проходить тесты на «идейную деформацию» и если я ошибусь где–нибудь, то меня поведут на пятнадцати часовой курс лекций по идеалам нашего тоталитарного государства.
Тут в разговор решил ввязаться Давиан. Он пододвинул стул и сел прямо:
– Ну, насчёт «приняли» не думаю.
– Не понял. – Удивлённо сказал Алехандро, после чего добавил, так же удивлённо – Ты к чему клонишь?
– Ну, ты же терпишь нападки со стороны учителей и некоторых наших товарищей. – Заумно и до тошноты нудно спросил Давиан.
– А, понял. Я стараюсь не обращать внимания на учителей – не здравомыслящих марионеток государства и товарищей – бессильных кукол режима, которые верят предрассудкам и больным идеалам. Им же не понять, что меня оправдали, они до сих пор видят во мне врага народа, за которым должно следить министерство Надзора за Освобождёнными. – Ответил Алехандро, причём выделив последнее предложение саркастичным тоном.
– Они верят приговору, а не оправданию. – Иронично сказал Габриель.
На что Алехандро ответил:
– Ну, раз так, то и ума у них немного.
– Ну, а отец? Ты хоть в порядке после его смерти? – Въедливо спросил Давиан.
– Честно. Ну, умер и умер. Рано или поздно мы все, когда–нибудь, умрём, что по этому поводу беспокоиться? Наша жизнь нам дана не для слёз, а для борьбы. Вот я буду бороться за свои права. – Гордо заявил парень.
На несколько секунд наступило молчание за этим столиком, но Алехандро широко улыбнулся, положил обе руки на стол и с усмешкой в голосе стал говорить, пытаясь подколоть собеседника:
– Ну, тебе–то пришлось сложнее, Габриель. Признаться в чувствах, почти на голой почве. Давиан, что ты думаешь?
– Да мне в принципе всё равно. Но с тобой, Алехандро, я соглашусь. Нужно было сначала тебе хоть поухаживать за ней.
– Да ладно вам, мне стоит забыть о ней. – Грустно сказал Габриель.
– Забыть, не забыть, выбор в принципе твой. Хочешь ещё раз попробуй. Право твоё. А где кстати она? – Спросил Алехандро.
Габриель провёл взглядом по помещению, проредил взглядом столики. После чего махнул рукой немного вперёд, при курсе направо и сказал:
– Вон она, с Артием и Верном.
С лёгким неудовольствием сказал Габриель, приковав на ней свой взгляд.
Ребята несколько минут сидели и разговаривали. Алехандро с остервенением говорил о своих правах и свободах, Давиан внимательно слушал и вставлял своё коммунистическое слово, а Габриель всё поглядывал на Элен, которая весело общалась с Артием и Венедиктом. В глубоких карих глазах девушки играла радость и плясала детская беззаботность. Её лёгкий, но выразительный и красивый смешок был слышен Габриелю даже через весь гул, стоявший в зале. Но этот смешок не нёс радости для парня, он скорее раздавался горем и недостигнутым счастьем в душе. И тут Алехандро спросил, вырвав Габриеля из его сладко–горестных созерцаний, облокотившись на свой стул:
– А когда начнётся наше собрание?
– Ещё подождём некоторое время. Подождём, когда народ соберётся, а то нет смысла говорить с пустыми местами и заново объяснять пришедшим. – Ответил Давиан.
– Давиан, а что ты вообще видишь в конце своей кампании? – Спросил Алехандро и с вызовом в голосе добавил. – Что ты ждёшь?
– От какой кампании? – Спросил с удивлением Давиан, причём пожав легко плечами.
– Что ты ждёшь от идеи создания «братства», что ты ожидаешь от постоянных собраний, что ты вообще хочешь от нас здесь? – Напористо спросил юноша.
– Я боюсь, что не до конца понимаю, о чём ты говоришь.
До сих пор, сохраняя удивление в голосе, ответил Давиан. И тут решил вмешаться Габриель:
– Я думаю, Алехандро спрашивает о смысле существования «братства». Зачем мы его создавали?
Давиан начал говорить, придав монотонности в голос:
– Ну, я думаю, что понял, что вы хотите спросить. Я постараюсь вам ответить, в соответствии тому, как понял ваш вопрос. – Сказал Давиан, продолжив уже без монотонности в голосе. – Мы здесь просто собираемся для обсуждений вопросов, связанных с нашей жизнью и политикой. Мы здесь занимаемся развитием демократическо–коммунистической мысли. – Сказав последнее предложение с самодовольством, напыщенной гордостью и уверенностью, Давиан продолжил – Именно здесь люди могут свободно говорить, без угрозы оказаться в заключении.
– И это всё? – Быстро и негромко, почти шепотом, с неудовлетворением, сказал Алехандро.
– А, что ты от нас ещё хочешь? – С вызовом спросил Давиан и саркастично добавил. – Что б мы на революцию пошли?
Алехандро оторвал спину со стула и накатился на стол. Поставив локти на стол и ладони тыльной стороной, позволив подбородку лечь на ладони. После того, как Алехандро занял удобную позицию, он приподнял голову. В его глазах загорелся огонь, сродни фанатическому пламени, оторвав подбородок от ладоней, и заговорил:
– А перспективы? Развитие? Или, то, что теперь ограниченный круг людей может, что–то обсуждать, ты готов назвать пределом мечтаний? Ты не готов развивать всё дальше? Ты хочешь, что б всё осталось как есть сейчас? Ты готов…
Габриель мысленно ушёл от разговора. Ему стал не интересен этот спор. Этот спор напоминал ему спор малышей в песочнице или спор детей играющих, в какую ни будь игру. Габриель знал, что без могущественного покровительства – они никто и ничто. А покровительство над «братством» это по сути дисседенство и предательство, в глазах идеологии Рейха, конечно, которое карается самыми суровыми методами. Быть их покровителем это значит быть оппозицией, а это было незаконно и небезопасно для жизни. А поэтому реакционные высказывания Алехандро были не, сколько пусты, сколько несбыточно далеки и недоступны. Но в тоже время они были порождением чего–то глубинного, нежели фантасмагории демократии. Габриель понимал, что эта серость и апатия коснулась и их «братства» и все хотят, хоть какой ни будь искры рвения. Хотели действия и изменений. Все хотели просто действовать и понимать, что от их действий, происходят какие либо изменения. Но все прозябали в бездействии. Единственным встрясками были покупка мебели и введение иерархии, которая ещё не была определена. Не самые великие достижения, которые даже не подходят даже под пословицу: «И Рим не в один день строился», ибо достижения были ничтожно мизерными. Апатия и уныние накрыло «братство».
Габриель, под шум спора и гула, запустил руку во внутренний карман куртки. Оттуда он достал небольшой, пожухший и золотисто коричневый листок. Он был уже пожухший и сухой, но в кармане каким–то чудом он не разрушился. Юноша положил этот листок на середину ладони. Он казался прекрасным, но для Габриеля он нёс воспоминания об унынии и отчаянии. Для парня он служил началом его собственной душевной серости. И воспоминания тут же нахлынули его в его память и захлестнули его душу. Габриель вспомнил серый путь, с редкими деревьями. Парень вспомнил каменные леса. Юноша смог даже вспомнить человека в сером одеянии. Но это было не столь важно. Главное, что он помнил хорошенькую спутницу, что шла рядом. Он вспомнил тот двор. Он вспомнил, как притих ветер и как он стоял, держа ту прекрасную девушку за руку. Её кожа была ухожена, мягка и бархатна, приятна на ощупь. Чёрные волосы девушки опускались до поясницы. Они были слегка потрепаны только, что унявшимся ветром. Её глаза были схожи с двумя прекрасными топазами, но они отражали не готовность услышать, что–нибудь прекрасное, они отражали искреннюю беспокойность происходящем. Парень, что–то говорил дрожащим голосом с глубокими оттенками волнениями. Это были слова признания, сказанные в торопливости и беспокойстве. Сейчас он презирал эти слова, считая их глупыми и приторно банальными. Люди общаются и встречаются. Он так думал. Но общения было не достаточно, и он это понимал. Юноша вспомнил свои слова и усмехнулся над ними. Но он ещё и вспомнил слова ответа. Они усмешки не вызывали, ибо они несли только уныние, не более. Парень вспомнил, как прекрасные уста девушки разверзлись и понесся рок: «Габриель… я… я… я не знаю как сказать. Всё довольно сложно. Габриель…понимаешь…Ммм…Ты хороший парень, довольно приличный. Ты мне…ты не в моём вкусе. Прошу не расстраивайся, но ты мне не нравишься. Прости, но это так». Габриель с горечью вспоминал эти слова, каким адским огнём они пронеслись по душе, буквально выжигая её. Он вспоминал, с какой душевной болью они раздавались. Парень вспомнил, как титаническими усилиями приобрёл спокойствие и сдержанность, ведь он сдержал себя, что б во всё горло ни выкрикнуть – «Почему?». Но попавший в заключение Алехандро позже скажет, что это обычная влюблённость и что она пройдёт, а Давиан говорил, что это обычная игра гормонов, не больше. Но Габриель остался тогда один. Элен это сказала, ещё раз извинилась и скрылась во тьме подъезда, оставив юношу одного. Он стоял у подъезда около полуминуты, после чего, с каменным лицом и грустью в глазах он повернулся и сделал первые шаги прочь от её подъезда. Но тут внезапно поднялся ветер, поднимая те немногочисленные листочки в воздух. Они закружились и довольно высоко поднялись. И один из этих листков, проделав замысловатый путь, нарисовав крайне интересную траекторию, попал в лицо Габриеля. Он жёстко ударился в щёку парня и тот его взял и стал оценивать. Жёлтый. С земли. Пожухший. Сорванный пожухший лист в эту серую осень. Габриель взял его с собой, как напоминание об этом дне. Как напоминание о том, чего делать не нужно. Но именно этот лист стал началом серости для отдельно взятой личности. Ни этот лист был не просто листом или вестником начала уныния в душе Габриеля. Он был символом начала целого периода серости. Этот листок был символом самого серого времени года. Этот листик был порождением осени, её ребёнком. И это чувство, что теплилось паразитом в душе человека, было из той же породы. Это чувство взывало к осени внешней и порождало осень душевную. Это чувство было нездоровым воплощением осени в душе парня. Габриель понимал, что его попытка была обречена на провал, но он должен был. Не иначе. Парень вспомнил свой путь до дома. Это был серый марш уныния, который продолжался вот уже больше двух недель.
Но тут звуки возрастающего спора вернули Габриеля к реалиям происходящего. Алехандро и Давиан так и не смогли сойтись во мнениях. Один говорил об осторожности и аккуратности, другой же уверял, что б люди стали проявлять инициативность и рвение в стремление к целям. Давиан уверял Алехандро в том, что необходима осторожность, медленность и выдержка для людей. Что пока не время проводить в жизнь, что ни будь радикальное. Алехандро наоборот, говорил о мощной инициативе и действенности, уверяя, что без этого не будет пользы и какого–либо эффекта.
– Мы не должны сидеть на месте! Так мы ничего не достигнем, лишь упустим драгоценное для нас время. Наше идеи должны соответствовать нашему рвению и целеустремленности, если же у нас есть цель, а нет действий, ведущих к цели, то и кто мы после этого? Не больше чем клуб по интересам. – Сказал Алехандро, сохраняя фанатизм в глазах и голосе. Давиан решил парировать:
– Я искренне разделяю твой фанатизм и твоё рвение. Но прежде всего нам необходима осторожность. Мы набрали слишком много людей, мы можем привлечь к себе ненужное внимание. К тому же, почему мы не стремимся ни к чему? Мы недавно ввели иерархию. Разве этого мало?
– Ха! Иерархию, которую даже не обсудили и не ввели. – Издевательски и саркастично сделал укол Алехандро.
– Мы её обсудим, но позже. А сейчас нам нужна осторожность. Сказал Давиан и иронично, с толикой сарказма продолжил – а то иначе мы все отправимся обсуждать проблемы в Великой Пустоши. Будешь ты там проявлять собственную инициативу по полной.
– Ну–ну, без инициативы наше «братство» просто сгниёт.
И тут Давиан громким голосом и с вызовом спросил:
– Ну а что ты предлагаешь?! Что мы, по–твоему, должны делать?! – И дальше, уже спокойней продолжил. – Если ты выдвигаешь какую–нибудь идею, то ты должен что–то предложить. Пустословию здесь не место. Ну, что ты готов нам предложить?
Алехандро отодвинул стул от стола. Он оглядел всю залу, всматриваясь в каждое лицо, в каждые глаза. После чего парень достал из куртки небольшую пластиковую бутылочку. Открыв её, Алехандро приложился губами к горлышку и через несколько секунд опустошил её. После того как вода была выпита, он бутылку поставил на стол и заговорил:
– Хочешь услышать мои идеи?
– Да. – Ответил Давиан и добавил – Хочу.
– Ты хочешь их обсуждать?
– Да.
Алехандро ещё раз оглянулся по сторонам, после чего он встал и сказал Давиану:
– Так пойдём, люди уже собрались.
– Ну, пойдём. – С вызовом сказал Давиан.
Алехандро и Давиан встали из–за стола и направились к сцене, а Габриель, развернувшись, стал за ними наблюдать. В зале гул стал стихать. Воздух постепенно начинал раскаляться идей.
Глава 17. На дальних рубежах.
В это же время.
Было пасмурно, но дождь не шёл. Небо затянулось свинцовыми облаками и густым дымом, который бесконечно валил из руин разрушенного обстрелами города.
В небе над разрушенным городом постоянно свистели снаряды, выпущенные из гаубиц. Защитники города отвечали слабым минометным огнём, удары которого небрежно ложились у укреплений наступавших.
За помещением раздавались глухие звуки выстрелов из миномётов и грохот снарядов, выпущенных из крупнокалиберной артиллерии, которая беспрестанно и беспощадно молотила по городу.
Это было обычное бункерное помещение, построенное под дзотом. Внутри помещение было строго квадратной формы, как в бетонной коробке, выкрашенное в светло–серый цвет. Бесцветные холодные стены, прохладный бетонный пол и серый потолок: всё по–солдатски просто. Посередине помещения стоял большой квадратный стол, на котором располагалась тактическая карта города, изрисованная линиями укреплений, разными обозначениями, расположением войск, разграничением на квадраты и направлением ударов.
По полу были хаотично проведены провода, отчего они постоянно переплетались меж собой. У стен стояли работающие компьютеры, за которыми сидели люди в военной форме, обрабатывающие массивы самых различных данных, игравшие важную роль в составлении общей картины на поле боя. От компьютеров исходил характерный потрескивающий звук работающего устройства. В помещении не было окон, а поэтому всё освещение поступало от нескольких холодным ионовых ламп, аккуратно прикреплённых к потолку.
В бункер ввёл всего один вход, а его закрывала массивная железная дверь, у которой помимо нескольких обычных замков на нём еще висел и электронный замок. Но сейчас дверь была достаточно широко открыта, что б туда мог зайти человек. В углах висели несколько работающих камер наблюдения, которые постоянно следили за обстановкой. От них исходило слабое свечение микро лампочки, означавшее, что камера в рабочем состоянии. Воздух в помещении был прохладным и сухим.
Вокруг стола собралось несколько человек, одетых иначе, нежели те, кто сидел за компьютером. Они стояли прямо, не согнувшись над картой или вольно. Они стояли смирно, лишь немного жестикулируя при ответах, напоминая больше запрограммированные механизмы. Люди расположились по двум сторонам от стола. Три человека с одной стороны, два с другой.
Два человека из трёх, стоящих по одну сторону стола, были одеты по–офицерски. На них была тёмно–серая шинель, снисходившая до колен, высокие чёрные сапоги поверх серых брюк, так же на каждом была серая кепка, а отличались они только по количеству и цвету полос на одном погоне, висевшем на левом плече. На первом человеке было три серебряных полосы, а на втором две золотых полоски.
Вообще армия Рейха придерживалась традиционной форме организаций подразделений, которые были ещё в старой Европе. Но количество и цвет полос определяли звание. Ефрейторы носили одну белую полоску, сержанты имели зелёные полоски, младшие офицеры бронзовые полосы, старшие офицеры имели серебряные полосы и высшие офицеры имели золотые полосы.
Лицо первого, с серебряными полосками было несколько молодым, будто человеку было чуть больше двадцати лет. Лицо второго человека, с золотыми полосками было уже зрелым и местами морщинистым, обозначая его суровость и испытанность боями.
Третий человек стоял в стандартной броне полк–ордена со шлемом маской и противогазом на лице.
С другой стороны стола стояли два человека одетых несколько иначе. На первом было длинное кожаное пальто чёрного цвета и такого же цвета длинные сапоги. Руки его покрывали чёрные кожаные перчатки. Лицо его было острым и коварным, а светлые волосы падали на плечи. На втором была зелёная военная форма, с пиксельным камуфляжем. Его ноги покрывали короткие ботинки. А на его руках были обычные военные перчатки, сделанные из крепкой ткани тёмного цвета.
В это время в комнату зашёл человек, одетый в военную форму армии Рейха: сапоги чёрного цвета и военная одежда серого цвета камуфляжного типа. В руках человек держал небольшой планшет. По комнате раздались, в которой, несмотря на звук работающих компьютеров, была тишина, слегка прерываемая обстрелами, звуки стука сапог о бетон. Он, войдя в комнату, сразу отдал честь и протянул планшет:
– Господин Генерал, ваш корпус замкнул кольцо окружения. Железнодорожная станция в пяти километрах от города взята. И вот последние данные с поля боя.
Генерал взял планшет и сказал вошедшему человеку:
– Спасибо солдат, свободен.
После этих слов солдат мгновенно и чётко развернулся и быстро покинул комнату, благоговейно посматривая на человека в чёрном пальто.
Генерал стал исследовать отчёты и доклады. В некоторые он тщательно всматривался, досконально просматривая каждое словосочетание. А некоторые быстро пролистывал, удостоив на них всего несколько секунд.
– Ну, и что же говорят данные? Скажите мне, генерал Марко. – Смакуя сказанное, сказал человек в чёрном пальто, причём сложив руки на груди.
Военный не был удивлён этим вопросом, но все, же его лицо слабо, почти незаметно, передернулось от недовольства, от того, что его оторвали от прочтения важных данных.
– Господин Канцлер, в докладах говориться об успешном протекании нашей операции по подавлению мятежа в восточной Иберии.
– Правда?! – Воскликнул Канцлер, с такой громкостью, что на него обернулись военные, работающие за компьютерами. – А маршал, на заседании, говорил нам, что для подавления мятежа понадобиться всего две недели, не больше.
Генерал не опешил от упрёков и воскликов, он, сохраняя спокойствие, бесстрастно ответил:
– Господин Канцлер, наш маршал не был в восточной Иберии. Он лично не учувствовал в операциях по подавлению мятежа и не испытывал на себе ожесточённого сопротивления. Наш маршал не видел здесь города, превращённые в крепости, и поля, ставшие братскими могилами для нескольких тысяч солдат. Он нам обещал здесь авиацию, но её нет. Последние четыре истребителя, выделенные для наступления, были сбиты ПВО. Остальные стоят в тылу, потому что нам было запрещено использовать их в целях самообороны и безопасности. Он нам обещал артиллерию, но большинство батарей осталась в тылу, потому что по документам она должна находиться там, где сейчас стоит. У нас только артиллерия и танки, которые приписаны к моему корпусу и к полку полковника Даниеля. А когда наш маршал докладывал о двух неделях, он, наверное, не знал, что расстояние до столицы противников было превращено одну огромную цитадель, а наше продвижение превратилось в марш смерти. Простите, конечно, но то, что мы превысили две недели, не наша вина. Мы сражаемся с сепаратистами на грани возможностей.
– Генерал, что вы имеете в виду, говоря «на грани возможностей»? – Требовательно спросил Канцлер, сменив тон в голосе на мрачный и тяжёлый.
– Господин Канцлер, нам пришлось оставить колонны с провиантом позади и взять с собой только сухой паёк и технику со снаряжением для земляных работ, чтоб вырыть командный бункер. Мы не стали их дожидаться, так как это замедлило бы наступление на день, или два. – И сменив тон на более сухой, Генерал продолжил. – Из техники с нами всего несколько танков, не более полтора десятка, несколько БТР, десятка три, тяжёлая артиллерия, приписанная к корпусу и полку, несколько десятков единиц вычислительно измерительной техники, в том числе и компьютеры, средства связи. У нас нет ни авиации, ни реактивной артиллерии, ни провианта. Простите, Господин Канцлер, но если мы в ближайшие два дня проведём атаку, то мы потеряем и корпус, и полк.
Неожиданно для окружающих Канцлер ответил с пониманием:
– Не извиняйтесь, генерал Марко, это не ваша вина. Я на досуге проведу беседу с Лорд–Магистрариусом, о проколах в его бюрократической империи. – Серьезно высказался Канцлер, после чего вдруг громко и с сарказмом обратился к одному из стоявших:
– Ох, а, что же нам скажет брат–капитан, прославленного полк–ордена? А!?
Несмотря на явное неуважение, брат–капитан слегка подался вперёд и, сохраняя спокойствие, стал докладывать:
– Господин Канцлер, наша разведка докладывает, что мятежники имеют противотанковую артиллерию, самодельные миномёты и гаубицы, а так же они размещают множество противотанковых и противопехотных мин и растяжек по всему городу. В укрытых от артиллерийского обстрела местах они держат танки и тяжёлое вооружение. В складах у них хранятся километры колючей проволоки, которую они могут растянуть в любой момент. В канализации и подвалах у них неисчислимое количество снарядов, медикаментов, пищи и иных припасов. По различным данным в столице мятежников находятся два боеспособных корпуса, способных держать оборону несколько месяцев. Но самое главное: военный совет и гражданское собрание были перемещены во дворец наместника федерации.
Канцлер резко прервал и небрежно спросил:
– Что было перемещено?
На что брат–капитан бесстрастно ответил:
– Вас не проинформировали? Военный совет – орган управления армейскими подразделениями и управлением армией на территории отступников. В него входят генералы, полковники и подполковники. Председатель совета – Верховный генерал, у которого в руках большие полномочия. Сам военный совет сформировался после того как Рейхом было отвергнуто их предложение о мире. А Гражданское собрание – это орган управления и законодательства, созданный для решения вопросов, связанных с гражданской сферой. В него вх…
– А стой! – резко прервал Канцлер брат–капитана. – Можешь не продолжать, я понял.
Рядом стоящий генерал и полковник сильно удивились панибратскому и неуважительному отношению Канцлера по отношению к воину из полк–ордена. Но удивления своего они не подали, лишь продолжили стоять с каменными и официальными лицами, которые были утверждены стандартами министерства Этикета.
Канцлер немного постоял в молчании, лишь держав ладонь у подбородка, обхватив его. Но всё же потом спросил у брат–капитана важную информацию, как ему казалось, от которой зависела судьба наступления.
– По вашему мнению, каков может быть исход наступления, если мы начнём штурм в ближайшие два дня?
– Господин Канцлер, прогноз не утешителен. Запасов снарядов для артиллерии осталось не много, по расчётам на четыре дня. Сухого пойка осталось на три дня. С учётом ещё и наших танков, то у нас получается двадцать шесть боевых машин. У меня двадцать бойцов было убито. Из–за бюрократических проволочек мы не имеем ни ПЗРК, ни авиации, ни провианта, ни боеприпасов, ни боевых машин, ни хорошего снаряжения, потому что, почему то были брошены полк и корпус, не прошедшие перевооружение. Без всего этого наше наступление может попросту захлебнуться. Мы можем подождать несколько дней всего нам необходимого и потом начать наступление.
Канцлер внимательно выслушал доклад брат–капитана, после чего въедливо спросил:
– У вашего полк–ордена самая лучшая и современная техника, и поэтому я хочу спросить: вы готовы пойти на штурм дворца наместника федерации?
Брат–капитан постоял пару секунд, точно подбирая нужные слова, после чего без колебаний, с уверенностью и преданностью в голосе сказал:
– Господин Канцлер, что вы прикажите, то мы и будем исполнять. Если вы нам прикажите сейчас пойти на самоубийственный штурм столицы повстанцев, то мы пойдём. Если вы прикажите, то мы войдём в Сантьяго де Компостела. Если вы нам прикажите штурмовать укреплённый дворец наместника Иберийской Федерации, то мы без колебаний и страха пойдём на штурм дворца повстанцев. Что вы прикажите, то мы и исполним.
Канцлер немного опешил от такого ответа, его взгляд сделался глубоким и удалённым, а лицо, застывшее в гримасе удивления. Но он не поменял мнения о полк–ордене или планов насчёт него, его всего лишь удивила такая решимость и готовность пойти на верную смерть. Он постоял несколько секунд, размышляя о сказанном, потом, отделяя слово от слова, сказал:
– Спасибо, я, понял. – Но потом внезапно пренебрежительно кинул. – Не нужно было здесь разводить этот пафос.
– Господин Канцлер, простите, я всего лишь заявил, что мы готовы выполнить любой ваш приказ. – Покорно ответил боец.
– Да, спасибо. – С пренебрежением и лёгким отвращением в голосе сказал правитель, надменно добавив. – Я понял.
Все ещё стояли несколько секунд в молчании, пока молодой полковник не спросил:
– Господин Канцлер, мы будем ожидать подкреплений или пойдём на штурм столицы повстанцев?
Канцлер задумался, приложив худую руку к подбородку. Но все, же через некоторое время удостоил вопрос собственным ответом:
– Полковник, вам придётся подождать. Иначе, как только что выяснилось, вся наша атака превратиться в кровавую баню, и захлебнётся слишком рано… кстати, генерал, а сколько нам ждать подкреплений, провианта и вооружений.
– Господин Канцлер, провиант и три роты нам ещё придётся ждать около двух дней. – Ответил генерал, и дальше продолжил, еле сдерживая злобу и ярость. – А насчёт вооружения я не знаю. Я уже говорил, что нам, по бумагам, которые как окозалось, может оспорить только Лорд–Магистрариус, нам нельзя изымать технику и вооружение с тыловой зоны, куда они были приставлены. Без разрешения этого верховного бюрократа, мы получим технику, если только будем собирать её из мусора, не иначе.
Канцлер кинул удивлённый взгляд на генерала, удивляясь несдержанности его речей и пламенности критики в сторону главы всего имперского правительства.
– Генерал, вы зарываетесь, сохраняете самообладание. – Прохладно сказал Канцлер. – Вспоминайте стандарты общения, установленные министерством Этикета.
– Простите. – Опустив голову, и повинно сказал генерал и добавил в этом же тоне. – Больше не повторится.
– Ничего, генерал, я понимаю ваше недовольство. Я обещаю ещё раз, что проведу увлекательную беседу с, как вы выразились, верховным бюрократом.
– Господин Канцлер, благодарю вас от имени всего корпуса. – С лёгкой радостью сказал Генерал.
За ним сразу заговорил полковник:
– Господин Канцлер, значит, ждём два дня.
Канцлер, было, хотел уже ответить, как в помещение вошёл запыхавшийся человек. Он был одет в обычную униформу армии Рейха. Но вот только вся одежда была потрёпана, сам человек тяжело дышал, его кожа, на непокрытых местах блестела от пота. Он тяжело поковылял по направлению к Генералу. В руках его был небольшой листок, сложенный вдвое, местами мокрый от капель пота, на него упавших.
– Гос…Фуф, Господин Ген…Фуф... Генерал. – Тяжело стал говорить солдат, подошедший к генералу, что б передать листок.
– Отдышись солдат. – Генерал строго приказал воину.
После этих слов боец, опершись ладонями на колени, немного согнулся. Ему хватило несколько секунд, что бы прийти в себя. Он встал, выпрямился и нормальным голосом заговорил, протягивая листок генералу:
– Господин Генерал, сообщение от полковника Новьембре. Колонна с его полком остановлена…
Генерал неистово выхватил бумажку.
– Свободен рядовой! – Импульсивно сказал генерал.
Солдат испуганно развернулся и спешно покинул помещение.
Генерал торопливо развернул бумажку и стал вчитываться в донесение, тщательно исследуя каждое предложение и словосочетание. Вдруг он быстрым движением передал её полковнику, да так, что–то немного дёрнулся, повинуясь условному рефлексу, потеряв ровную осанку. Полковник взял бумажку, а генерал гневно и, переполнившись злобой, стал говорить:
– Проклятье! Колонну сумели остановить возле одного из населённых пунктов. Сначала оказалась, что дорога заминирована, но потом полк был атакован со всех сторон силами партизан – сепаратистов. Полк был окружен по всем направлениям. Вперёд он податься не мог, а по сторонам его теснили силы повстанцев. Количество сепаратистов измерялись в размере трёх батальонов. Их поддерживали танки три старейших экземпляра и авиация – два самолёта. Атаку отбить удалось. Но потери полка измеряются в восемьсот тридцать два человека убитыми и триста сорок четыре один ранеными. Большинство транспортных машин, перевозивших провиант и боеприпасы, были уничтожены авионалётом, который удалось отбить, только когда были подняты самолёты Рейха по тревоге. Полка, а точнее того, что от него осталось, не будет около недели.
Канцлер пристально всматривался в генерала, как бы выгрызая его собственным взглядом, после чего импульсивно спросил его:
– Генерал! Как так? У вас в тылу существует группировка мятежных войск, в немаленьком исчислении, обладающая аэродромом и ангарами, а вы её не обнаружили? Это некомпетентность, генерал. Что скажите в свою защиту?
Генерал поник взглядом, он слегка опустил голову. И, подавив гнев, негромко и тихим тоном ответил:
– Господин Канцлер, простите, я подвёл вас. Мы прочёсывали этот район несколько раз, но мне докладывали, что там ничего не обнаружили, надо было самому, со своим батальоном прочесать его ещё несколько раз.
– Ладно, генерал, потом разберёмся, кто виноват. А сейчас у нас единственный вопрос: что мы будем делать дальше? Как я услышал, у вас подкреплений не будет около недели. А сухой паёк и боеприпасы для тяжёлой артиллерии остались не больше чем на три дня. Ну, господа, ваши предложения?
Все стояли, молча, лишь звук работающих компьютеров был слышен. В комнате повисло напряжение, которое Канцлер вновь решил прервать.
– У меня ещё один вопрос созрел: а когда мятежники поймут, что у нас нет ни боеприпасов, ни провианта они не пойдут ли в контратаку?
Брат–капитан хладно ответил:
– Исключено. У них преимущественно оборонительное вооружение, и они уже тщательно приготовились к долгой обороне, так что если они пойдут на вылазку. То это может быть чреватым именно для них.
– Ага, понятно. – Кинул правитель Рейха.
– Господин Канцлер, столица мятежников в окружении, мы можем держать её под осадой столько сколько нам необходимо, а провиант мы сможем достать из соседних населённых пунктов, попросту изъяв его во имя Рейха, перебив при этом несогласных. – Сказал Полковник.
На лице Канцлера пробежала лёгкая и острая улыбка, зловеще раскрывающее его глубокое безумие, которое он на людях пытался так тщательно скрыть. Но все, же искра безумия в нём проскочила, и следующие слова Канцлера прозвучали отголосками безумного цинизма:
– Ну, вот, полковник, когда хотите же можете думать. И не нужно разводить пафос, что вы сражаетесь на грани возможностей. Главное мотивировать, а выход найдётся.
– Господин Канцлер, мы можем провести ряд диверсий внутри самой столицы повстанцев, что бы обрушить подорвать их моральный дух.
Ввязался брат–капитан полк–ордена.
– Ага, давай. – Пренебрежительно кинул Канцлер.
Правитель Рейха уже хотел распустить совещание, как в двери появилась новая фигура.
Это был высокий стройный мужчина с бритой головой. На нём была броня, имитированная под средневековый доспех, глубокого чёрного цвета. Под «панцирем» была чёрная военная курка из крепкой ткани. Его ноги покрывали смольные сапоги до колен, сделанные из крепкого кожеподобного материала, способного выдержать попадание снайперской пули. Штаны так же были сшиты из этого материала, только на ногах имелись защитные стальные щитки чёрного цвета. Перчатки были сделаны из крепкого материала, тоже по типу кожи и были такой длины, что подминали под себя даже рукава. Глаза человека были зелёного цвета, очертания лица напоминали немного вытянутый овал.
Зашедший человек с благоговением стал говорить:
– Господин Канцлер, для меня честь вас лицезреть.
– А вы, простите кто? – Канцлер, прервав, спросил вошедшего человека.
– Mea culpa. Господин Канцлер, забыл представиться. Я Карлос Дециан. Генерал–храмовник Корпуса Веры. Веду пять полных рот храмовников в Иберийский Крестовый Поход, по приказу его Святейшества Верховного Отца.
– Вам есть, что доложить, генерал–храмовник? – Заинтересованно и с огоньком в глазах вопросил Канцлер.
– Да, господин Канцлер. В двенадцати километрах от столицы отступников мы зачистили небольшое селение, оставленное наверняка как штаб для партизан отступников. Проведя в жизнь возмездие, и покарав отступников огнём, мы сделали одно небольшое открытие. В этом селении расположен небольшой, но ухоженный, аэропорт. Я слышал у вас проблемы с продовольствием и боеприпасами. Так вот, мы можем использовать этот аэропорт, как посадочное место для небольших самолётов Империал Экклесиас. На них мы сможем понемногу перевести необходимое количество боеприпасов, снаряжения и провианта, предоставленное нашей великой церковью.
– Господин Канцлер. – Вмешался стоящий позади Канцлера человек. – Если этот аэропорт будет использоваться, то я смогу перебросить сюда два батальона своих людей.
– Да, Теренций, это будет прекрасно. – Ответил правитель Рейха.
– Господин Канцлер. – Заговорил вновь генерал–храмовник. – Так же в селении мы обнаружили три цистерны со старым добрым напалмом. Мы можем использовать его для выжигания отступников, и той ереси, что они несут. Мы выжжем каждого отступника, неважно от того, кто он. Они все будут корчиться от боли и страдать от священного огня. – С нескрываемым фанатизмом говорил Карлос. В его глазах горел жестокий огонь религиозного опиума.
Но при каждом слове Карлоса огонь безумия в глазах уже Канцлера разгорался всё сильнее и сильнее. На его лицо всё же выползла ужасающая улыбка маньяка.
– Да, генерал–храмовник, приумножьте их страдания и отчаяние! Я хочу, что б каждый живущий отступник, каждый мужчина, женщина или ребёнок, помысливший против меня затеять бунт, познал ласкающее прикосновение очищающего огня! Я хочу, что б это отступничество было выжжено на корню!
После слов Канцлера в бункере поселилась жуткая тишина. Стало такое ощущение, что и сами компьютеры притихли, в ошеломлении от слов правителя. Полковник стоял, не проявив никаких признаков возмущения. У генерал–храмовника в глазах всё горел фанатичный огонь, зажегший безумие в глазах и душе Канцлера, а на губах была лёгкая зловещая улыбка. На лице же генерала повисла еле уловимая гримаса отвращения, к этому безумному существу, что звалось Канцлером. Теренций уловил всю неловкость момента. И Верховный Мортиарий пошёл на рискованный шаг, для человека его положения, он подошёл поближе к столу, и аккуратно, тактильно намекая, пихнул Канцлера локтем. Правитель не покачнулся, даже не подал знака, что его пихнули, но в глазах тут, же безумие развеялось. Теренций, что б развеять напряжение задал вопрос:
– Господин Канцлер, каковы будут ваши конечные приказания?
Повелитель Рейха сложил руки за спиной и выпрямился с такой силой, что кожа, из которой была сделана его одежда, раздалась характерным скрипом по бункеру.
– Господа, предлагаю поступить таким образом: Штурм начнётся в пределах недели. В первую очередь Теренций перебросит два батальона. Затем переброску всего нам необходимого начнёт Империал Экклесиас, но в первую очередь это должен быть не провиант, а боеприпасы, для того, что б артиллерийский обстрел, ни стихал, ни на минуту. Генерал–храмовник перебросит вам в помощь пять полных рот воинов, дабы они обрушили на врага свой праведный гнев. Ну и есть роль для полк–ордена: всю эту неделю вы должны будете проводить диверсии и саботажи, а во время финального этапа штурма вы будете брать резиденцию наместника Федерации.
Все переглянулись, ища несогласных в друг друге.
– Ну, если несогласных нет, то думаю можно закончить наше совещание. – Выдохнув, уже спокойно, без следа безумия, сказал Канцлер.
После его слов все спешно покинули помещение, выходя из него и направляясь по своим делам, занимая свой пост.
Канцлер и полковник позже всех вышли в длинный бетонный бункерный коридор. Коридор представлял длинный бетонный рукав к стальной лестнице, что выводит на поверхность. Внутри бетонного коридора освещение, которое отдавало слегка зеленоватым на бетонных стенах, было жутко тусклым, поэтому, подолгу там находиться было трудно, начинало глаза рябить.
Канцлер незаметно положил руку на плечо выходящего из помещения полковника, который уже почти покинул помещение, и ему пришлось замедлить свой шаг, почти остановившись ровно за порогом комнаты
– Полковник Даниель, вы же помните наши договорённости? – Грозно спросил Канцлер в требовательном троне, продолжив. – Вы же помните, за какие обещания вы получили полковничьи погоны?
– Конечно. Я знаю, что делать.
– Я напомню ещё раз, чтобы вы не забыли. – Дёрнув за рукав полковника, сказал Канцлер. – Во время штурма дворца наместника федерации я хочу, что б ваши силы оказались ровно позади бойцов полк–ордена. И пусть они возьмут дворец, раньше срока. То ваши люди не должны терять их из виду. И когда вы получите приказ, то ваши люди должны его исполнить, ни смотря ни на что. Это понятно?
– Да, великий Канцлер. – С фанатизмом и полным подчинением ответил полковник Даниель.
Глава 18.Последний лорд и Командор.
Тем временем. В пригороде Милана.
За городом было вполне прекрасно. Несмотря на серый небосвод, нарастающее уныние и вечную апатию, что поселилась в сердце каждого жителя Милана, за пригородами большого города, где в основном и была наибольшая концентрация серости, было прекрасно и свободно. Воздух был свеж и прохладен, отчего дышалось легко и свободно, ведь у Милана не располагались большие заводы, чего нельзя сказать о Риме, где за городом были десятки больших заводов, обеспечивающих город всем необходимым.
Загородом, помимо свежего воздуха была ещё и прекрасная природа, ставшая ознаменованием перехода времени года. Она отражала последние дни прекрасной осени, всего лишь чуток омрачённой серыми днями. Эти дни выражали осень старую, ветхую практически ушедшую и давшую место ранней зиме, что потихоньку подкрадывалась.
Деревья были полностью оголены, лишены листвености, даже последних пожухших листков, которые уже давно были сорваны шальным ветром, ушедшим вдаль. Трава из ярко–жёлтой превратилась в серебристо–увядшую, как бы обозначая, что скоро должна прийти долгожданная морозная зима.
И в самом разгаре этой осенней красоты, подаренной замечательной природой, гордо возвышалось небольшое строение, ставшее самым заброшенным и забытым аванпостом.
Это был загородный оплот полк–ордена. Строение было представлено зданием, в форме креста, что расположилось на небольшом возвышении. Каждый «луч» был представлен двухэтажным зданием, посреди которых была крупная башня, возвышавшаяся над всем аванпостом. Каждое здание было отведено для особых нужд, у каждого «луча» была своя специализация. Где то место для обслуживающего персонала, который занимался уборкой, стиркой, приготовлением пищи и поддерживанием коммуникаций. В другом луче место для персонала управления, который занимался всей бумажной и координационной работой и поддерживал весь аванпост в порядке. В другом здании располагалось место для солдат полк–ордена. В ещё одном луче располагалось место для проведения досуга, когда можно было расслабиться.
А на вершине, там, где возвышалась потрепанная временем башня, распологался кабинет Командора.
Аванпост был сделан из кирпича, отделан штукатуркой и известью серого цвета, как бы потакая тотальному унынию. Впереди него была большая площадка, вымощенная уже из чёрного асфальта. На площадке стояло несколько автомобилей, предназначенных для служебного персонала или для работавшей там бюрократии полк–ордена. По правую сторону от аванпоста стоял железный ангар, выкрашенный в красный цвет. В этом железном «ящике» хранилось тяжёлое вооружение, два бронетранспортера, несколько вездеходов и боевой вертолёт. Всю территорию, которая была перед аванпостом, окружал забор. Забор был сделан из железа, а точнее толстой проволоки, и выполнен в сетчатом стиле, высотой около трёх метров и щедро обвитый сверху колючей проволокой. На двух углах забора, периметр которого имел прямоугольную форму, стояли две железные сторожевые башни. Эти две башни возвышались на пять метров над асфальтом. Два этих сторожа гордо стояли и возвышались над всей асфальтовой площадкой, и только выше их была башня командора, которая вздымалась над всем аванпостом.
За аванпостом была построена полоса препятствий для тяжелейших тренировок солдат полк–ордена. Вообще все полосы препятствий находились за городами и были поодаль от многих аванпостов, но этот был исключением. Он был построен сразу после усмирения, а если быть точным, то уничтожения, Альпийско–Северо–Итальянской Республики. Этот аванпост в своё славное время был возведён по двум причинам. Во–первых для скорейшего подавления возможных мятежей в этой области, для чего он и пригодился, а во–вторых для того что б первыми принять удар от северной враждебной державы, в её случае нападения.
Этот аванпост не был большим, скорее одним из самых маленьких, что были россыпью, раскинуты по всему Рейху. Одни из самых больших аванпостов могли быть высотой как пятиэтажный дом, перед ними стояли десятки машин, а в их ангарах хранились до несколько десятков бронетранспортёров, около десятка тяжёлых танков, вертолёты и даже самолёты, способные вести долгий воздушный бой. А в казармах находилось солдат, численностью до нескольких отделений, способных выполнить любую задачу, которую перед ними поставит их командир.
В этот день практически все окна в аванпосте были открыты, в целях проветривания помещений, и только окно главной башни оставалось накрепко закрыто.
В кабинете Командора стояла непроницаемая, практически невыносимая духота. Помещение было практически пустым. Рабочий стол в углу с компьютером, потёртый ленолиум, серые обои, шкафчик для вещей и один диван у входа, обтянутый чёрной кожей. И ничего больше, лишь то, что могло создать впечатление, будто это келья аскета, нежели кабинет представителя одной из самых могущественных организаций.
В кабинете было два больших пластиковых окна, через которые в основном и поступал тусклый свет, так как люстру, выполненную в стиле канделябра, довольно часто коротало из–за старой и поносившейся проводки.
Эстебано расположил своё тело на старом диване, не замечая, что уже наступил новый день. Он лежал на спине, накинув правую руку на глаза, глубоко провалившись в непроницаемый сон.
Командор был в обычной классической светло–синей рубашке, которая стала слегка серой, и местами покрылась пятнами. На ногах были чёрные классические брюки, имевшие белые пятна, а у дивана стояла пара грязных и запылённых туфель с протёршимися подошвами.
Деревянная дверь со скрипом отварилась, без предварительного стука. В комнату спокойно вошёл человек. На нём была чёрная куртка и военные штаны под ботинками.
Мужчина прошёлся по комнате, с жалостью и негодованием посматривая на дремлющего Командора. Дойдя до середины, он осмотрелся по сторонам, причём расстегнув куртку из–за сильной духоты, и в то же время помахал рукой у лица, отгоняя смрадный воздух, пропитанный жутким запахом перегара. За тем он подошёл к запятнанным окнам. На белоснежных подоконниках стояло несколько полностью увядших цветков. Вошедший человек покачал головой и взялся за ручку окна, подняв её по направлению к верху. Сделав движение, мужчина приоткрыл полностью окна, так что свежий воздух стал поступать в обильных количествах для того, что б проветрить комнату. И в момент, когда человек открывал окна, у него на лбу проступили небольшие капельки пота. Через несколько мгновение стало намного легче и прохладней в комнате, заполняя её свежестью. Потом он подошёл к Эстебаноу и, склонившись над ним, стал говорить, резко его, подёргивая за плечо:
– Господин Командор, очнитесь.
– Да. – Тяжко начал Командор, откинув руку со лба и начиная вставать, пытаясь занять сидячее положение. – Что от меня требуется? – Тяжко продолжив.
– Вы просили вас поднять утром, вы хотели поговорить с нашим гостем.
Командор с недоумением взглянул своим массивным взглядом и тяжело, исторгая сиплый голос и пары перегара, спросил:
– Когда я просил такое.
– Неделю назад. – Ответил человек, и даль с небольшим возмущением продолжил. – Вы неделю назад просили вас на завтра предупредить, а сами пропали практически на все семь дней. Некоторые люди даже хотели уже писать жалобу в Рим. Обвиняли вас в некомпетентности.
– Назови мне этих людей! – Громко взревел Эстебано, продолжив – Я должен знать своих героев!
– Вам сейчас нужно прийти в себя. Этих людей понять можно. Глава аванпоста пропал на неделю без вести. Единственное, что вам нужно знать, так что я отговорил их подать жалобы и решал возникающие проблемы, по мере возможностей естественно. – После чего немного усмехнувшись, продолжил. – Новую краску и кирпич я, конечно, не смог заказать, потому что нужна ваша роспись, но что касается проблем по управлению аванпостом, то тут можете не беспокоиться, я всё решил.
Командор полностью занял сидячее положение и осмотрелся в комнате.
– Ладно, я пойду, вы приходите в себя, и спуститесь уже к нашему гостю. Информация не ждёт.
– Антоний. – Окликнул Командор человека.
– Да, господин Командор.
– Спасибо тебе, я не забуду. – Тяжело и подавленно сказал Командор.
– Всегда, пожалуйста, а теперь приходите в себя. И кстати, в шкафчике для одежды есть чистый френч, можете одеть его.
За вышедшим теневиком захлопнулась дверь, и Эстебано остался один. Он медленно и тяжело встал с дивана. Голова несколько побаливала, ноги и само тело трудно повиновалось, то и дело Командор терял равновесие и слегка нагибался, но сразу же выравнивался, делая шаги на пути к шкафчику с одеждой.
Похмелье давалось тяжело Командору. Так как пост окончился, он несколько дней подряд опустошал бары и пригородов Милана, несмотря на множественные предупреждения со стороны служащих министерства Надзора за Потреблением Алкогольной Продукции, министерства Здравоохранения, министерства Здорового Образа Жизни и Культа Государства. Каждый божий день он пил по чёрному, а на утро отправлялся к следующему бару, стремясь его опустошить.
Несколько дней подряд он пытался забыться и забыть то, что произошло в канализации и шпиле. Командор не был бездушным солдатом, что с хладностью взирал на происходящее, не чувствуя эмоций. Эстебано не мог забыть и не смирялся с тем, что, по сути, убил ни в чём неповинного человека, не смог уберечь побратима, да ещё и к тому же смерть Сциллы отозвалась режущим криком и легла на сердце тяжким грузом, который он пытался утопить в выпивке. И именно ранение Карамазова его ввергло в эту яму. Он буквально съедал самого себя за то, что не смог уберечь своего лучшего друга, чуть ли не брата, от пуль отступников. И сейчас он беспомощный лежит в больнице. Эстебано даже себя сейчас сжигал за то, что с похмелья забыл спросить у теневика про состояние своего побратима. Его не тренировали переносить все тяготы военной службы, в том числе тяжесть морали на войне. Его научили управлять узлом полк–ордена – аванпостом и дали пройти короткий военный курс. И поэтому весь тяжкий груз он смывал литрами алкоголя, не в силах его выдержать. И весь этот алкоголизм тщательно скрывался им самим и одним из немногих из друзей – Антонием, иначе Командора выгнали бы из полк–ордена, за не соблюдение стандартам. Да и сам алкоголизм не влиял никак на работоспособность Эстебаноа и продуктивность работы аванпостов, ведь проявлялся он довольно редко и друг всегда был готов прикрыть.
Командор натянул на себя серый длинный пиджак, поверх грязной рубашки, а так же в кабинете нашёл вонючие духи и чуть ли не облился ими, в стараниях отбить запах перегара. Но духи были такие смердящие дурно пахнущие, что запах перегара на их фоне представлялся дешёвыми, лёгкими и немного приторными духами, купленными на распродаже.
Командор подошёл к открытому окну и втянул воздушной массы. Свежий воздух разом наполнил лёгкие парня, по пути освежая сознание. Эстебано простоял несколько секунд у окна, жадно поглощая воздух, и освежаясь после неисчислимого количества попоек. После того как разум более менее прояснился, а лёгкая головная боль отступила, Командор решил приступить к исполнению своих обязанностей. Но сначала он решил побеседовать со «знатным гостем», как выразился теневик.
Эстебано открыл дверь и отправился в подвалы, в карцер. Башня, которая была посередине крестообразного аванпоста, была местом переходов между крыльями зданиями, и только на самом верху башни находился кабинет Командора. Но под самой башней располагались подвалы, где хранился всякий нужный хлам, а также несколько бочек вина, купленных при переезде Командором. Но под самим подвалом располагался тёмный карцер, сделанный в стиле средневековой темницы, ибо на более современное оснащение не хватило денег и ресурсов. А потом про этот аванпост попросту забыли, так как из списка важных строений полк–ордена он вышел, потому, что было заключено тайное соглашение с державой победившего либерализма, обеспечившее перемирие и сделавшее этот аванпост не нужным.
Командор спустился в подвал, не попадаясь никому на глаза, да и некому было, ведь солдаты были на тренировках, а все остальные занимались своей работой в своих крыльях.
Глава аванпоста пробежал по лестницам и быстро прошмыгнул в тёмный и сырой подвал, забитый всяким хламом.
Подвал ничем не отличался от старых кладовок: пыльные вещи хаотично разбросанные, нагромождения различного хлама, слабое ламповое освещение, трудно находимый проход к дверям в карцер и несколько хорошо припасённых бочонков с «божественным нектаром». Командор быстро миновал весь этот хлам и пробрался к нужной двери. И, используя свой личный ключ, он отворил массивную металлическую дверь.
Зайдя в карцер, сразу повеяло сыростью и погребной прохладой, а в нос ударил запах грибка и плесени. Эстебано включил здесь свет. Неохотно, но старые лампы зажглись, освещая своим холодным светом это прохладное место. Перед Командором предстала старая кирпичная кладка, сделанная из белого потрескавшегося кирпича и покрывшаяся грибком. Впереди был небольшой проход, от которого вели шесть однотипных камер. В каждую камеру вход преграждала массивная железная дверь. Командор подошёл ко второй двери справа и со скважинным скрипом заржавевшего замка отворил своим ключом дверь.
В камере всё было просто: каменный пол, старая поносившаяся раскладушка, погнивший стол со стулом и раковина с унитазом. В камере свет включался отдельно и он там уже горел. На кровати глава аванпоста увидел «важного гостя».
На кровати лежал высокий, крепкий человек. На нём было бежевое пальто, классические брюки, грязные туфли и серая жилетка с белой рубашкой. Его лицо было белого оттенка, можно сказать квадратной формы. Так же человек носил очки.
– Поднимайтесь! – Крикнул Командор, культурно добавив – У нас к вам важное дело.
Человек тяжко и кряхтя в процессе, присел на кровать, поправил очки и саркастично, с нотками надменности заговорил:
– Ну и какое у вас может быть дело к скромному бывшему слуге государства?
Командор, усмехнувшись, с упрёком сказал:
– Скромному? А виллу за городом иметь ваша скромность позволяла…
– Ох, я уже имел дело с полк–орденом, что вам от меня нужно? И кстати, что вы мне можете предложить, в обмен на информацию? – Сменив сарказм на наглость, вопросил «гость».
– Я так понимаю, вы не привыкли к подобным хоромам, а ваша изнеженная натура взывает к роскоши. Мы можем обеспечить…
– Постой. – Оборвал человек Командора и с весельем в голосе продолжил. – Чем от тебя смердит? Боже, что это за дрянь, я же задохнусь здесь. Дай–ка я взгляну в твои очи ясные. Да они не ясные. Я смотрю, у тебя была весёлая ночь, что ты облился этой смрадной жуткостью.
– Лорд Ротмайр, мы можем отдать вас в руки второму Канцлеру, вы же знаете, как он расправился с вашими знакомыми лордами? Будьте уверены, он обойдётся с вами по–божески. – Сменив деловитость на жесткость, строго выпалил Командор.
– Ладно, задавай свои вопросы. – Грозно сказал человек.
– Отлично. Во–первых, нам нужно знать: откуда вы узнали о планирующимся нападении на лордов и последующем их уничтожении?
– Птицы напели. – Недовольно отшучиваясь, начал Ротмайр. – Что за вопрос? – Риторически заявил лорд. – Естественно я в своё время наладил нужные связи в сетях нашего «молота бюрократии», спецназе и некоторых Департаментах Власти. Я всегда думал, что у нашего Канцлера крыша поехала после того, как мы его девчушку изжарили. И эти связи я наладил для дня, когда этот псих решит свершить возмездие, хотя и не думал, что он вообще сможет поднять голову в нашем присутствии. – Уничижающим тоном закончил лорд.
– Хорошо. Во–вторых, почему вы решили убрать жену Канцлера?
– Для его большего послушания. Нам нужна была покорная марионетка, проводящая нашу волю в жизнь. И для этого нам необходимо было его сломать. Подавить волю и показать нашу силу.
– Ха! Хотели марионетку, а получили психопата, который готов задушить вас голыми руками. – Усмехнулся Командор и задал риторический вопрос. – Ну, рады своему детищу?
– Да, жизнь полна разочарований… – Мрачно констатировал Ротмайр.
– Ну и последний, главный вопрос: Кто вам посоветовал обратиться за помощью в слежке к нашим теневикам?
– А это хороший вопрос! – Воскликнул Ротмайр и дальше продолжил, с небольшой улыбкой на лице. – Мы долго искали подход к Канцлеру, искали ключ к нему, искали его слабость. И тогда я решил посоветоваться с одним знакомым мне кардиналом. Он рассказал, что ваши разведчики и шпионы мастера своего дела. Но насколько я помню к вам просто так нельзя прийти и о чем, то попросить. Нужно направление от высших должностных лиц, что представляются в Буле. И тогда, его святейшество кардинал направил нас… Хах!… догадайся к кому?
– Ты мне расскажи. За этим я и спустился к тебе. – Таинственно и смотря в глаза лорду, сказал Командор.
– Он направил нас к Лорд–Магистрариусу.
– А почему «нас». – Спросил Командор и добавил – Не ты был инициатором?
– Сжечь девушку?! – Резко воскликнул лорд. – Я не маньяк. Там свои сумасшедшие были, что хотели сравнять Канцлера с грязью. И именно на этот случай я завёл нужные связи.
– Значит ключевая персона Лорд–Магистрариус?
– Да. А зачем вам это? – Поинтересовался Лорд.
Командор распрямился во всю осанку и с отлично сдерживаемой улыбкой и, желая подколоть Ротмайра, ответил Лорду:
– Ну, как ты там говорил в одной беседе: «существуют некие политические силы, что противодействуют нам». Так как–то вроде. Вот мы тоже буквально одержимы желанием найти эти силы.
Лицо последнего лорда исказилось от недоумения, но буквально через пару мгновений, когда мысль дошла в полной мере до сознания Ротмайра. Его лицо выражало глубокое удивление. Но ещё через несколько секунд его сердце сжигало от досады, что он так и не смог найти эти «силы», хотя они всегда были у него на виду. И сейчас лорд понимал, что судьба Рейха зависит только от одного человека. Именно этого человека они больше года гноили и считали жалким червём. Только сейчас, сидя в сыром карцере, Ротмайр понял, на грани чего оказался Рейх. Но больше всего его поразило, что он сам, тогда ещё на вилле, решая, что делать с тем, кого они из больницы только вывезли, по сути, предрешил судьбу всей империи, ибо теперь Канцлер не способен увидеть эту «силу». Просветление наступило неожиданно, прогремев подобно ранней осенней грозе.
Глава 19. Вселяющий надежду.
Тем временем. Милан.
Стоял хороший, пасмурный осенней день. В Милане ветер слегка прогуливался по улочкам и площадям, слегка поднимая над головами лёгкий мусор и оставшуюся листву, но основное действо проходило отнюдь не на улицах, где было серо и пасмурно. Основное действо, что приведёт к самым невообразимым последствиям нисколько в самом городе, сколько во всём государстве – великом Рейхе происходило в просторном подвальчике старой книжной лавки.
Алехандро стоял на импровизированной сценке. Его лицо тонуло в ярком свете, исходившем от старых ламп, подобно тому, как человек тонет в свете ярких софитов, а сами черты лица выглядели сухими и чёрствыми. Сказалось странное влияние тюремной жизни, что до конца сделало его непримиримым радикалом, хотя оно было не столь продолжительным.
Зал гордо и с вызовом взирал на Алехандро, глаза людей были наполнены глубокой жаждой, что разъедала их души. Эта была древняя жажда, впервые появившаяся у людей ещё во время средневековья, когда люд понял, что они могут получить свободу, что способны принять участие в делах страны, что имеют силу свергнуть тиранов. Это было, когда люди попробовали сладкий, но в, то, же время сильно опьяняющий, вкус госпожи демократии и свободы, принесённый им философами. Но в глазах людей была ещё и иная жажда. Эта жажда, этот голод, они были рождены самой гнетущей обстановкой, что стояла вот уже больше двух недель. Серость и застой – вот как можно было охарактеризовать нынешнюю атмосферу, что угнетающей стеной легла на душу каждого, проминая её своим весом. Люди желали решительных действий, что ознаменуют начало изменений. Их переполняло рвение, которое они желали выплеснуть и заняться реальным делом. Им просто осточертело ожидать чего–то непонятного и вечно обещаемого.
Давиан кормил людей лишь непонятными и туманными обещаниями, которые каждый раз он произносил с такой помпезностью, что любой оратор позавидует. Единственной победой, которую он до сих пор смаковал, было утверждение некой иерархии, которая до сих пор даже не обговаривалась. И то, он понимал, что это скорей была не победа, а временная примочка, направленная на удовлетворение собственных амбиций. Люди так ждали хоть какого–то действа, хоть чего то, а тут Давиан, накормил их души своей эфемерной иерархией, обманув их грандиозные ожидания.
И сейчас Алехандро стоял, готов предложить, что–то намного больше иллюзорной иерархии. У юноши были те самые вино и хлеб, которым он мог утолить жажду и голод страждущего народа. В глазах парня появился странный блеск, исходивший из души, а не бывший отражением яркого света. Алехандро был полон рвения и фанатизма, который раскрылся во время недлительного содержания в распределителе.
Те идеи, которые он хотел высказать и воплотить в жизнь на этом сообществе людей уходили своими корнями в куда древние эпохи, нежели начало двадцать первого века. И эти воззрения на мир он услышал от тюремного народа, что был с ним рядом во время недлительного заключения, людей, которые любили размышлять о мироздании и мнили себя мыслителями свободы. И эти люди рассказали ему о новых и старых идеях свободы, равенства, братства, что своим духом должны были освободить народ от гнёта тоталитарного Рейха.
Алехандро, прежде чем начать свой «концерт» сделал несколько шагов навстречу толпе, подойдя ближе к краю имитируемой сцены. Подойдя, он театрально сглотнул и начал говорить, наполняя изголодавшиеся души людей нужным хлебом. Его голос был крепок и полон решимости, а пламенность, с которой он говорил, вызывала рвение в самых обремененных серостью душах:
– Товарищи, друзья, братья! Сегодня, зиждется заря новой эпохи. Эпохи, что мы так долго ждали. Эпохи, что мы так долго алкали своими душами. Слишком долго на нашей земле, нашей родине и отчизне, земле наших отцов и дедов существует тираничный и жестокий режим, помешанный на деспотизме и подавлении наших прав! Режим, который отравляет нашу жизнь и превращает нас в рабов! Режим, что удушает нашу свободу и наши естественные возможности! Режим, что является врагом человечности! И разве подобный режим, где носителями власти является не народ, а кучка политических уродов, монстров и зверей, имеет право на своё существование!? Разве этот режим нормален для человеческого естества?! Разве он является нормальным? Нет, нет и нет! Этот режим должен быть свергнут и уничтожен! Подобный режим не имеет не единого права на своё существование! И нам не следует бояться, братья, ибо за нами правда, справедливость и свобода! И к тому же, мы не одни! Я ощутил всю жестокость и несправедливость нашего режима, хотя я всего лишь критично отозвался о нашем маразматике – Канцлере! Это нормально, что меня отправили в заключение за обычную критику?! Я попал в лапы, в клетку нашего тираничного и деспотичного режима! И в заключении я осознал новые правды и истины, что приемлемы для нашего мира, но о них чуть позже. Мы не одни! В заключении мне некоторые заключённые рассказали о новых слухах и веяниях. Мне рассказывали о повстанцах с полуострова Иберия. Мне рассказывали, что уже долгое время витают слухи о гордом восстании свободных людей, что решили бороться за свои права и свободу. Мне рассказывали о свободолюбивых людях, что попрали нечестивый режим! Мне говорили, что это восстание охватило, чуть ли не пол полуострова. Представляете! Пол полуострова! Мы боимся помыслить об обычном митинге или выступлении, а там люди отбирают себе пол полуострова. Вы же помните, как нам втирали, что на полуострове химическая авария и въезд туда запрещён! Нас убеждали все: СМИ, учителя, друзья, соседи, пропаганда и прочие слуги дьявольского режима. Но это не правда! Там люди всего лишь встали на борьбу с тиранией и жестокостью, что охватила наш мир. Но это не всё. Там далеко, где властвует смерть и радиация, поднялись люди, что решили защищать свою веру. Мне об этом рассказал один из заключённых, который общался с человеком, что общался ещё с одним заключённым, который прибыл из Венеции, что услышал от посланника из Великой Пустоши слова о новой вере и скрытом мятеже. Он рассказал как этот посланник, пользуясь помощью лояльных охранников смог проникнуть сначала на один из грузовиков, что везут продукцию из мануфакториев на склады городов пустоши, а потом оттуда они переправляются в города, и именно так посланник попал в Венецию, что б нести своё праведное слово. В Великой Пустоши из радиационного пепла и смога мануфакториев поднялись люди, слабые телом, но сильные духом! Они поднялись для борьбы за свои права и свободы! Они встали на войну с жесточайшим режимом во имя справедливости! Даже они, заключённые, слабые и обречённые на смерть поднялись на войну с бешеным режимом! А чем мы хуже! Мы дочери и сыновья города, чей свободный дух удалось сломить лишь одним из последних! Мы потомки великих людей, что во время великого шторма хаоса и анархии, что был более двадцати лет назад, смогли построить свободную республику и крепкую власть! Мы дети правителей великого государства и свободной власти. В наших жилах течёт кровь реформаторов и свободолюбивых людей! Мы способны изменить наш мир! Нас не так мало как вы думаете, и вы можете приумножить наше количество, рассказывая о нас своим друзьям и знакомым, обиженным и обделённым режимом, угнетённым и зажатым – всем, кто пострадал от рук прислужников дьявольского режима и чудовища – Канцлера! Но будьте осторожнее, и среди ваших друзей могут найтись сволочи, лояльные режиму кучки тварей. Мы будущее этой земли и за нами её судьба! Мы сокрушим здесь жестокий и кровавый режим этой гниды – Канцлера! За нами придёт новая эпоха и новый мир! Мы прогремим бурей и принесём за собой новое время, новую эпоху! Эпоху равенства! Эпоху прав! Эпоху свободы!
Зал взревел! Все яростно ликовали и без устали аплодировали до красноты ладоней, причём стоя. Глаза людей были наполнены пламенем фанатизма и самым глубоким рвением. Их голодные души с избытком получили того духовного хлеба, который они так долго жаждали. Неимоверный духовный экстаз поразил эту залу, пройдясь по ней буквально ураганом, выворачивая каждую душу. Оглушающий крик, ликующие агонии и радостные вопли людей были, наверное, слышны даже на улице. Их души, переполнившись этой желанной пищей, возжелали ещё в тот момент, когда впервые пришли. Души переполнившиеся рвения и желания, захотели реальных действий, о которых им сейчас рассказали.
Алехандро вздёрнул руку вверх, превращая её в длинную устремлённую стрелу, обращённую поверх голов в зале. Он поднял её с неимоверным криком:
– Слава свободе!
На что зал ему так же яростно ответил:
– Либерализму слава!
Зал был готов. Слова Алехандро настолько раскосили серые и охладевшие души людей, что они, можно сказать, были расплавлены и размягчены, готовясь слиться в единое образование. В зале не было больше людей, была одна большая мешанина и толпа, готовая пойти за своим вождём куда угодно, лишь бы только он приказал. И это состояние народа напомнило Габриелю, который был в толпе ликующих, то, что было во время шествия и празднования фестиваля. Всё то же: фанатизм, ликование и безграничная вера к говорящему… Всё то же. Габриель подумал про себя – «разве это свобода, когда люди бездумно стремятся подражать одному человеку?». Юноша хоть и стоял в этой толпе, но его переполняло отвращение от происходящего, ибо оно попирало свободу как таковую, вновь подменяя её подражанием.
Но тут Алехандро уже поднял руку по другому, в знак того что залу необходимо успокоиться и снова начать внимать новым словам. И действительно, гул в зале стал понемногу стихать, предоставляя возможность парню вновь говорить. Алехандро немного прокашлялся от першения и снова обратил свои глаза в зал. Мастер был готов лепить из этого пластилина любые фигурки по собственному усмотрению.
– Вы долго жаждали действий, братья мои. Вы ждали того дня, когда вы перейдёте к действию. Сегодня, здесь и сейчас мы переходим к немедленным изменениям. Да, нам пора меняться. Я говорил с Давианом. Он мне рассказал, что вы голосовали за введение структуры и иерархии, но не обсудили какой. Так вот, будучи в заключении я познал некоторые основы структуры сообществ. Меня просветили хорошие и умные люди, тоже попавшие в лапы режима. Мне рассказали как можно лучше обустроить наше «братство». А по сему я сейчас на ваш суд, на народный, свободный и демократическое судилище, вынесу свой проект структуры нашего великого «братства».
Зал замер в ожидании того, что сегодня способно было изменить их «братство» в корне, поставив его на первый шаг к «новой эре».
– Во–первых, в нашем «братстве» будет свой председатель, этакий президент нашего сообщества, которого мы естественно будем выбирать. Он будет направлять, а не управлять, ибо главным органом управления нашим «братством» будет «Всеобщее собрание», на котором будут собираться все члены, и будут решаться самые основные вопросы. Но по незначительным и неосновным вопросам будет работать наш «Координационный совет». В этот совет люди будут естественно выбираться, и он будет состоять из двадцати человек. Так же все члены данного сообщества, которые не будут входить в «Координационный совет», будут разделены по разным направлениям профессиональной ориентации. Я хочу разделить наше сообщество на несколько групп, ориентированных по специализации. Я хочу ввести такие группы: агитационная, которая будет заниматься агитацией среди наших друзей, что до сих пор находятся в неведении; рабочая группа, что будет исполнителем поручений, связанных с простейшей физической деятельностью; группа писцов будет заниматься написанием новых брошюр, методичек о нашем братстве. – Приостановившись, Алехан